290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Александр Великий. Дорога славы » Текст книги (страница 1)
Александр Великий. Дорога славы
  • Текст добавлен: 9 ноября 2018, 15:00

Текст книги "Александр Великий. Дорога славы"


Автор книги: Стивен Прессфилд






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц)

Александр Великий. Дорога славы




Действующие лица

Александр, сын Филиппа – царь Македонии, покоритель Персидского царства

Филипп Македонский – отец Александра, выдающийся полководец

Олимпиада – жена Филиппа, мать Александра

Кир Великий – великий полководец и государственный деятель, основатель Персидской империи около 547 г. до Р. X.

Дарий Третий – царь царей Персии, побеждённый Александром

Эпаминонд – выдающийся фиванский полководец, впервые применивший «косое построение»

Парменион – виднейший из военачальников Филиппа и Александра

Антипатр – высокопоставленный македонский полководец, наместник Македонии во время похода Александра в Азию

Антигон Одноглазый – крупный македонский военачальник

Аристотель – великий философ, наставник Александра

Гефестион – полководец и ближайший друг Александра

Теламон – наёмник из Аркадии, друг и наставник Александра

Кратер – полководец Александра

Пердикка – полководец Александра

Птолемей – полководец Александра, основатель династии царей Египта

Селевк – полководец Александра, основатель династии царей Сирии

Коэн – полководец Александра

Эвмен – личный секретарь, советник и дипломат Александра

Леоннат – друг и телохранитель Александра

Филот – сын Пармениона, командир кавалерии «друзей» царя

Никанор – сын Пармениона, командир царских телохранителей

Клит Чёрный – командир личного конного царского отряда «друзей»; убит Александром в Мараканде

Роксана – бактрианка, ставшая женой Александра

Итан – брат Роксаны, ставший придворным Александра, а впоследствии служивший в «друзьях»

Оксиарт – бактрийский военачальник, отец Роксаны

Мемнон Родосский – полководец, командир греческих наёмников, служивших Дарию

Барсина – любовница Александра, дочь Артабаза, вдова Мемнона

Артабаз – персидский вельможа, отец Барсины, назначен Александром сатрапом Бактрии

Бесс – вельможа и полководец Дария, сатрап Бактрии; при Гавгамелах командовал левым флангом персидской армии; убил Дария, претендовал на его трон

Мазеус – сатрап Месопотамии, командир правого крыла персидской армии при Гавгамелах; впоследствии, при Александре, сатрап Вавилонии

Спитамен – предводитель восстания в Бактрии и Согдиане

Буцефал – конь Александра

Пор – индийский правитель, царь Пенджаба; разбит Александром на реке Гидасп

Тигран – командующий персидской конницей, ставший впоследствии другом Александра

К читателю

То, что я предлагаю вашему вниманию, представляет собой не историческое исследование, а художественное произведение. Это, по моему разумению, даёт мне право вводить в повествование, наряду с историческими личностями, вымышленных персонажей. Да и слова, вложенные мною в уста реально существовавших героев, зачастую плод авторского воображения.

Хотя ничто в этой книге, насколько я понимаю, не вступает в противоречие с духом эпохи Александра, я позволил себе, стремясь к наилучшему раскрытию темы и исходя из интересов повествования, кое-где (где это показалось мне несущественным) немного отступить от непреложных исторических фактов. Так, речь, произнесённую, согласно Арриану, Александром в Описе, я превратил в его панегирик Филиппу. У меня Парменион присутствует в Экбатанах, тогда как, согласно Курцию, он в то время оставался в Персеполе. Обращение к войскам, по моей версии имевшее место при Гидаспе, в действительности имело место у Гифаса, а войсковая петиция в изложении Коэна, согласно Арриану, была подана раньше, чем это происходит у меня. Для искушённого читателя повторю, что все эти неточности проистекают не из неведения и уж тем более не коренятся в простой небрежности, а допущены сознательно, в интересах художественной правды.

Кроме того, допускаю некоторую вольность в обращении с топонимами, используя такие не существовавшие в тот век понятия, как Афганистан или Дунай, а также с мерами, разумеется не использовавшимися во времена Александра ни греками, ни македонцами, ни народами Востока. Проблема заключается в том, что для некоторых привычных нам понятий (таких, например, как «партизанская война») трудно подыскать иной термин, который являлся бы точным и в то же время не впадал в диссонанс с общим колоритом эллинистической эпохи. Так или иначе, автор надеется, что отступления от исторической правды искупаются приближением к правде духа, и в этом смысле его труд не будет отвергнут даже суровыми пуристами.




Он властвовал над народами, которые не только

не понимали языка, на котором говорил он, но, будучи

объединены, не понимали языков друг друга. Страх,

внушаемый им, был столь силён и распространялся на

столь необъятных просторах, что никто не дерзал

противиться его всеподавляющей воле, и одно его имя

повергало в ужас. При этом он умел внушить столь

сильное желание угодить себе, что все его подданные

подчинялись с готовностью и были рады следовать

его повелениям.

Ксенофонт. Воспитание Кира

Книга первая
ЖАЖДА БИТВЫ



Глава 1
ВОИН

Я всегда был воином. Другой жизни я не знал. С самого детства меня тянуло только к оружию. Иных стремлений у меня не было.

Я делил ложе с возлюбленными, производил потомство, участвовал в состязаниях и буйствовал, напившись допьяна. Я низвергал империи, впрягал в ярмо континенты, был увенчан славой и назван бессмертным среди богов и людей. Но всегда оставался воином.

В детстве я убегал от наставников, предпочитая их поучениям дух казармы. Приятнее всех благовоний были для меня аромат кожи и пота, запахи строевого плаца и конюшни, а скрежет железа о точильный камень ублажал мой слух слаще лучшей музыки. И так было всегда. Иного я просто не помню.

Зная, какова была моя жизнь, можно предположить, что я почерпнул свои умения и познания из опыта, совершенствуя их в походах. Однако следует со всей прямотой заявить: всё, что я знаю сейчас, было мне известно ещё лет в тринадцать. Да что там в тринадцать – в десять! Повзрослев, став военачальником и проведя множество кампаний, я так и не столкнулся ни с чем таким, о чём не размышлял ещё ребёнком. Мальчишкой я инстинктивно примерял характер местности, которую видел, к возможности совершать марш при той или иной погоде. Глядя на складки рельефа, на русла рек и ручьёв, я мысленно прикидывал, с какой скоростью можно было бы провести здесь войска той или иной численности и состава. Мне не приходилось учиться маневрировать и выстраивать войска для боя: эти умения были во мне от природы. Мой отец являлся величайшим полководцем своего времени, но уже в десять лет я заявил, что непременно превзойду его. Что и сделал к двадцати пяти годам.

Юношей я смертельно завидовал отцу и опасался, что он стяжает себе столь великую славу, что на мою долю уже ничего не останется. Если я и боялся чего, то лишь какой-нибудь нелепой случайности, которая помешала бы мне исполнить своё предназначение.

Войско, которое мне выпало возглавить, стало непобедимым, сильнейшим и в Европе, и в Азии. Оно объединило государства материковой Греции и острова Эгейского моря, освободило от персидского ига эллинские колонии Ионию и Эолию, покорило Армению, Каппадокию, Малую и Великую Фригии, Пафлагонию, Карию, Лидию, Писидию, Ликию, Памфилию, Равнинную и Месопотамскую Сирии и Киликию. Великие крепости Финикии – Библос, Сидон, Тир и филистимлянский город Газа – пали перед его натиском. Им были завоёваны богатейшие из персидских владений: Египет, Ближняя Аравия, Месопотамия, Вавилония, Мидия, Сузиана. После захвата самой Персии, сердца величайшей державы, это войско повергло к моим ногам её восточные провинции – Гирканию, Арейю, Парфию, Бактрию, Тапурию, Дрангиану, Аракозию и Согдиану, перевалило через Гиндукуш и вторглось в Индию. На протяжении всего этого боевого пути оно не потерпело ни одного поражения.

Неодолимой эту армию делала не её численность, ибо в каждом сражении она уступала противнику и в коннице, и в пехоте, не блистательное командование, хотя в этом отношении всё обстояло совсем неплохо, и не прекрасно организованное снабжение, без которого самое лучшее воинство не сможет даже существовать, не говоря уж о том, чтобы побеждать. Нет, скорее, наша армия добивалась успехов благодаря воинским качествам её отдельно взятых солдат, а в первую очередь тому их свойству, которое полнее всего выражено эллинским словом «dynamis». В данном случае самым точным его переводом будет «жажда битвы». Ни один полководец, не только моего, но и куда более зрелого возраста, не сподобился такого благоволения фортуны, как я, и не имел счастья командовать столь воодушевлёнными, преданными, отважными и дисциплинированными войсками.

Однако случилось то, чего я больше всего опасался. Наступательный порыв моих людей иссяк, собственные завоевания утомили их, и они, остановившись на берегу той реки в Индии, вдруг поняли, что не хотят её форсировать. Их пыл угас. Им казалось, что они и так зашли слишком далеко. Послышались голоса, требующие возвращения домой.

В первый раз с того момента, как я возглавил армию, мне пришлось вычленить из её состава особые формирования «atactoi», или «недовольных». Самое неприятное заключалось в том, что в их числе оказались не трусы и изменники, не закоренелые нарушители дисциплины, а закалённые в боях и походах, удостоившиеся множества наград ветераны, многие из которых сражались ещё под началом моего отца и его военачальника, великого стратега Пармениона. Эти, казалось бы, проверенные люди стали вести себя столь вызывающе, что я, дабы они не перешли от дерзких слов к действиям, вынужден был сформировать из них особый отряд и поместить под бдительный присмотр верных мне подразделений. Только сегодня за неисполнение приказа мне пришлось казнить пятерых командиров, причём не варваров из вспомогательных сил, а македонцев, моих соотечественников, выходцев из знакомых и ценимых мною семей. Между тем подобные методы претят мне, не только в силу своей дикой жестокости, но и потому, что свидетельствуют о возникновении серьёзной проблемы. Не значит ли это, что отныне я должен буду добиваться повиновения, полагаясь исключительно на запугивание и принуждение? Неужто мой гений пал так низко?

В шестнадцать лет, когда мне впервые довелось возглавить конный отряд, переполнявшие меня чувства оказались столь сильны, что я не смог сдержать рыданий. Мой помощник встревожился и спросил, что меня так огорчило, но зато многие простые бойцы всё прекрасно поняли. Меня несказанно тронул их вид, их суровые, выдубленные ветрами и солнцем лица, их мужественное молчание. Увидев и поняв моё состояние, воины ответили мне преданностью, ибо знали, что сердце моё разрывается от любви к ним. Возможно, найдутся военачальники, равные мне в стратегии, в тактике, даже в доблести, но никто и никогда не превзойдёт меня в любви к своим товарищам по оружию. Более того, мне по-своему дороги даже те, кто провозглашает себя моими врагами. Я презираю низость, коварство и измену, но честного, мужественного противника всегда готов прижать к груди, словно брата.

Люди, не понимающие сути войны, представляют её себе как спор между армиями, между своими и чужими. Спор, в котором чужой всегда враг. На самом же деле война представляет собой поединок каждого из соперников с невидимым врагом, имя которому Страх, и именно победа над ним является для каждой из воюющих сторон истинной, желанной победой.

То, что движет воином, есть «cardia» («зов сердца») и «dynamis» («жажда битвы»). Всё остальное – оружие, тактика, философия, патриотизм, даже благоговение перед богами – на войне не так уж важно. Лишь любовь к славе воодушевляет смертного, возвышая его над себе подобными и делая истинным воином, свирепым, как волк, и могучим, как лев. Без неё мы ничто!

Посмотри туда, Итан. Где-то за той рекой находится Край Света, берег Великого Океана. Наверное, он далеко. Где-то за Гангом, за Хребтом Вечных Снегов. Но я чувствую его, ощущаю его зов. Мне предначертано дойти туда и водрузить львиный стяг Македонии там, куда доселе не ступала нога ни одного царя или полководца. До тех пор, пока сие не свершится, не будет покоя моему сердцу, а значит, и мои воины не вернутся к своим очагам.

Вот почему я призвал тебя сюда, мой юный друг. Днём, когда ко мне обращены взоры всех бойцов, я остаюсь неколебимым и властным, и никому не ведомо, как терзает меня ночами то, что происходит с армией.

Я должен снять с себя бремя. Я должен снова привести в порядок свои мысли. Я должен найти правильный ответ на непростой вопрос: как быть с отчуждением войска от своего военачальника. Мне нужен кто-нибудь, с кем можно поговорить, человек, который не связан с армией, не принадлежит к числу командиров. Тот, кто сможет выслушать меня без предубеждения и будет держать рот на замке. Ты младший брат моей возлюбленной Роксаны, а стало быть, находишься под моим личным покровительством. Среди командиров и бойцов у тебя нет близких друзей, ты ближе ко мне, чем к ним, и не станешь никому пересказывать то, что услышишь от меня. Это одна из причин, побудивших меня доверить тебе свою исповедь. Другая же заключается в том, что в тебе (а я присматривался к тебе с того времени, когда ты в Афганистане присоединился к моему двору) чувствуется тот природный дар воина и командира, который не заменишь ни опытом, ни учением. Тебе уже восемнадцать, и скоро ты получишь командную должность. Как только мы переправимся через эту реку, ты поведёшь воинов в свой первый бой. Моя задача в том, чтобы наставить тебя: пусть в своей стране ты царевич, но здесь лишь ученик в школе войны, и школа эта – мой шатёр.

Но мне следует спросить, согласен ли ты остаться и выслушать мой рассказ. Я не считаю себя вправе вынуждать тебя к этому, ибо то, что мне предстоит тебе раскрыть и доверить, может со временем составить для тебя угрозу. Не сейчас, не при моей жизни, но люди смертны, а те, кто придёт мне на смену, наверняка захотят использовать твои знания в своих целях и интересах.

Итак, готов ли ты послужить своему царю и родичу? Если да, то ты примешь на себя обязательство являться сюда каждый вечер, в этот же или близкий к нему час, когда я буду свободен от своих трудов. Говорить тебе почти не придётся, только слушать, ну и, возможно, исполнять некоторые мои доверительные поручения. Если нет, то я отпущу тебя, не затаив никаких недобрых чувств.

Говоришь, ты польщён оказанным доверием и считаешь его высокой честью?

Что ж, мой юный друг.

Тогда садись. Начнём...

Глава 2
МОЯ РОДИНА

Моя родина – это страна гор и каменистых равнин. Двадцати одного года от роду я покинул её и больше никогда не вернусь назад.

Землевладельцы равнин Македонии считают себя эллинами и потомками Геракла. Жители гор подразделяются на феонийцев и иллирийцев. Горцы служат по преимуществу в пехоте, отпрыски знатных семей с равнин – в коннице.

Вся страна изрыта глубокими ущельями, представляющими собой естественные границы округов или княжеств, которые, в свою очередь, делятся на владения кланов и родов. В каждой долине может проживать до дюжины кланов, и между большинством из них ведутся нескончаемые распри.

«Phratreri», или «кровная вражда», – вот исконный обычай моей страны. Наша традиция запрещает человеку жениться внутри своего клана, так что юноше волей-неволей приходится искать невесту у соседей. Если отец девушки не даёт согласия на брак, жених похищает её. Родители и родственники похищенной устраивают набег с целью её возвращения... и так до бесконечности. Обычная любовная история может положить начало кровавой усобице, продолжающейся из поколения в поколение и уносящей множество жизней. Правда, всё это даёт пищу для создания песен и сказаний. Пройдя полмира, я внимал певцам и сказителям разных народов, но скажу с уверенностью: нигде мне не доводилось слышать мелодий и слов, которые трогали бы за душу сильнее, чем песни моих родных гор. Разрывающие сердца песни, что повествуют о любви и смерти, о кровавой вражде и суровом мщении, о славных подвигах и доблестной смерти.

Каждый горец любит свой клан всепоглощающей, не поддающейся рациональному объяснению любовью. Среди моих командиров есть обладатели богатств, не уступающих сокровищам индийских царьков, однако каждый из них мечтает лишь о том дне, когда сможет вернуться к родному клану и, собрав сородичей у костра, тешить их рассказами о своих походах и подвигах.

Взгляни хотя бы вон туда, на тех трёх воинов рядом с составленным в пирамиду оружием. Эта троица из одного клана: двое из них родные братья, третий – их дядя. А вот те четверо, что расположились неподалёку, принадлежат к клану их кровников. Будь мы сейчас дома, эти парни не сомкнули бы глаз, думая лишь о том, как раскроить друг другу черепа. Однако здесь, в этой чужой, далёкой стране, они лучшие товарищи.

Эллин на юге воспитывается в полисе, городе-государстве с рыночной площадью, народным собранием и защищающими от врагов каменными стенами. Он хороший оратор, но воин из него неважный. Обитатель скифских степей живёт на спине своего коня, кочуя со своими табунами по сезонным пастбищам. Это великолепный наездник, но силы и стойкости у него маловато.

Другое дело – выходец из горного клана. Он твёрд, как каменистая почва его родины, а уж хитёр и живуч, словно змея. Если ты вонзишь ему в живот железную пику, он сам всадит её поглубже, чтобы добраться до тебя, вырвать твоё сердце и сожрать у тебя на глазах. Горец горделив и вспыльчив, ему ничего не стоит зарезать человека из-за сущего пустяка, однако он умеет повиноваться. Это умение внушил ему отец с помощью ремня из бычьей кожи.

Из людей такой породы и получаются самые лучшие солдаты. Мой отец прекрасно это понимал.

Как-то раз, когда, находясь в горах, я отпустил какую-то, казавшуюся мне весьма остроумной, шуточку относительно местных глиноедов, он мигом поставил меня на место.

   – Похоже, мой сын из кожи вон лезет, чтобы походить на гомеровского Ахилла, – сказал он находившимся рядом с ним Пармениону и Теламону (оба они, до того как стали служить мне, служили ему). – Наверное, он решил, что раз уж пусть не по моей, а по материнской линии происходит от этого героя, то ему следует собрать собственный отряд мирмидонцев, непобедимых «людей-муравьёв», которые будут счастливы последовать за «лучшим из ахейцев» в Трою.

Рассмеявшись, Филипп добродушно хлопнул меня по бедру и добавил:

   – Пусть бы и так, сын, но кем, по-твоему, были эти отважные воины Ахилла, как не такими же неотёсанными невеждами? Нет лучших бойцов, чем выходцы из захолустной Фессалии, грубые, неграмотные, вымоченные в вине и затвердевшие, как копыта кентавра.

Женщины гор почти столь же суровы, как мужчины, что, впрочем, ничуть не помешало отцу добиться благосклонности множества девушек. А в первую очередь их отцов, чьей дружбы он искал всеми возможными способами. По подсчёту моей матушки, у него было тридцать девять жён, из них семь официальных, а уж о числе наложниц и соответственно незаконнорождённых отпрысков можно только гадать. В армии до сих пор ходит старая шутка насчёт того, почему мои солдаты так мне преданы. Они просто не могут бросить меня, потому как чуть ли не все доводятся мне сводными братьями.

В возрасте двенадцати лет мне и моему дорогому другу Гефестиону выпало сопровождать отца при наборе воинов в клане Триеса, владения которого расположены в Гиперасопианских горах. Кручи да пади там такие, что кони калечат ноги, и проехать можно только на мулах. Мой отец пригласил представителей ряда соперничающих кланов, и они явились – все как один пьяные. Но Филипп был рождён для того, чтобы править такими людьми. Он часто похвалялся тем, что ни за пиршественным столом, ни в схватке, ни в постели с девицей ему нет равных, и это не было пустым бахвальством.

В кланах, где чтут мужскую удаль, его любили.

С наступлением темноты вовсю развернулась игра в ловлю свиньи. Здоровенная, размером с пони, хавронья с визгом носилась по просторному, окружённому каменной оградой загону, а мужчины и юноши бегали за ней, стараясь поймать её и овладеть ею. На глазах у меня и Гефестиона один усатый малый с разбегу вскочил ей прямо на шею. Его товарищи, отпуская грубые шутки, стали подначивать его поскорее засадить этой животине свою штуковину. Мой отец, сам вымазавшийся в навозе с головы до ног, веселился вместе со всеми. Усатый малый барахтался со свиньёй в луже, а его товарищи покатывались со смеху. После того как ему наконец удалось сделать своё дело, свинью закололи: она стала основным блюдом на продолжавшемся всю ночь пиршестве.

На следующий день, на обратном пути, я спросил у отца, как может он поощрять подобное зверство в людях, которых ему предстоит вести в бой.

   – А война и есть зверское дело, – не задумываясь ответил он.

Этот ответ вызвал у меня возмущение.

   – По-моему, свиньи и то лучше этих людей! – воскликнул я.

Филипп рассмеялся.

   – Если ты, сын мой, составишь войско из свиней, ты не выиграешь ни одного сражения.

Гений моего отца заключался в том, что он умел сплотить этих необузданных, диких горцев в дисциплинированную современную армию. Он смекнул, насколько полезным может оказаться превращение людей, всю жизнь остававшихся рабами межплеменной вражды и кровной мести, в членов нового, единого сообщества, в котором положение человека зависит не от его принадлежности к той или иной родовой общности, а единственно от его отваги и доблести. И действительно, в рамках воинского содружества все их природные качества – верность клану, невежество, упрямство, дерзость и жестокость – преобразовывались в преданность вождю, стойкость, мужество, самоотверженность и наводящую ужас суровость по отношению к врагу.

Македонцы Филиппа издавна считались самыми свирепыми и неистовыми бойцами на свете. И не только потому, что каждый из них возрос на этой суровой, каменистой земле, а мой отец и его великие полководцы Парменион и Антипатр вымуштровали их так, что по умению маршировать и держать строй, по скорости, маневренности и владению оружием им не было равных ни среди ополченцев эллинских полисов, ни среди наёмников, служивших под знамёнами монархов Азии, но и прежде всего потому, что им не было равных по части «dynamis». Эта жажда битвы проистекала из их бедности, грубости и ненависти к богатым и культурным соседям, до прихода Филиппа презиравшим их как невежественных дикарей. Подобно легендарным героям Спарты, эти люди никогда не спрашивали, велики ли силы противника, но интересовались лишь тем, где эти силы находятся.

Мой отец никогда не обучал меня воинскому делу как таковому. Скорее он погрузил меня в него, как бросают в воду ребёнка, желая научить его плавать. В двенадцать лет я ходил в бой под его присмотром, в четырнадцать получил под начало пехотный отряд, а в шестнадцать – кавалерийский. Видел бы ты, какая гордость и радость были написаны на его лице, когда я показал ему мою первую рану: в Родопах, в схватке с фракийцами из долины Нестус, мне насквозь пробили копьём плечо.

   – Болит? – спросил он на скаку, преследуя побеждённых, а когда я ответил, проревел: – Хорошо, так и должно быть!

А потом, уже обернувшись к окружавшим его командирам и бойцам, горделиво добавил:

   – Мой сын получил удар спереди, как подобает воину.

Думаю, отец любил меня гораздо сильнее, чем показывал и чем мне казалось. Я тоже любил его и так же, как он сам, наверное, виноват в том, что был излишне сдержан в проявлении родственных чувств. Как-то раз, мне тогда было семнадцать, он, разозлившись, бросился на меня с мечом и проткнул бы насквозь, если бы, будучи вдрызг пьян, не грохнулся на пол. Я, со своей стороны, тоже схватился за кинжал и готов сказать, что в тот момент вполне мог пустить его в ход. Через некоторое время после этого моей матери пришлось удалиться в Эпир, ко двору своих родственников, и я нашёл прибежище среди иллирийцев. Уже тогда, в юношеском возрасте, по части амбиций я превосходил даже отца. Все это видели, и я понимал (а точнее, понимала моя мать), что, как говорится в старой поговорке: «Двум львам на одном холме не ужиться».

Когда мне минуло двадцать, царя Филиппа убили, и вооружённый народ возвёл на престол меня. В ту пору я редко вспоминал отца, зато в последнее время он не идёт у меня из головы. Мне недостаёт его. Я бы спросил у него совета. Как бы он поступил, случись ему столкнуться с неповиновением, с каким столкнулся я здесь, на равнине Пенджаба? Какие средства нашёл бы он для того, чтобы заново воодушевить отступников?

И как, во имя бездны Аида, мне переправиться через эту реку?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю