Текст книги "Александр Великий. Дорога славы"

Автор книги: Стивен Прессфилд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

Эффект подобного поведения невозможно переоценить.

Кончив жевать, Филипп поднимает глаза на Пармениона и, указывая на карты и листы с диспозициями, произносит: «Друг мой...» Фразы царь не заканчивает, но её можно понять следующим образом: «Друг мой, извини за опоздание. Продолжай».

Парменион продолжает.

И вот ещё что непременно стоит отметить. Хотя командиры, само собой, внимательно слушают все указания и наставления полководца, сами его слова, по существу, не имеют значения. Все начальники отрядов проинструктированы заранее, каждый знает своё место и свою задачу. Всё, что важно в данный момент, так это уверенность в голосе Пармениона – и молчаливое присутствие царя Филиппа.

Моё имя и моя задача упоминаются среди прочих с нарочитым бесстрастием.

   – Александру с его конницей предстоит уничтожить тяжёлую пехоту фиванцев на левом фланге, – объявляет Парменион.

После того как диспозиция и приказы доведены до каждого, отец не обращается ни к богам, ни к предкам. Он просто встаёт, бросает кость на пол и, глядя на окружающих с видом оживлённого предвкушения, говорит:

   – А теперь, друзья, не пора ли приступить к делу?

Глава 6
КРАТЕР

Итак, под моим началом при Херонее состоят следующие командиры и воинские подразделения:

Шесть конных отрядов царских «друзей» – Аполлонийский, Боттиэйский, Торонский, Олинфский, Антемионский и Амфиполитанский – общей численностью в тысячу двести девяносто один человек. Им приданы три корпуса вооружённых сариссами пеших «друзей»: Пиэрийский под началом Мелеагра, Элимиотийский во главе с Коэном и столичный, Пеллийский, командир которого, Антипатр, одновременно осуществляет общее командование нашей пехотой. Ещё один, Тимфейский пехотный отряд Полиперкона, Филипп у меня забрал. Из конницы же он вернул себе отряд личных царских телохранителей и пять конных отрядов из Старой Македонии, примерно тысячу четыреста всадников под началом Филота. Под своей же рукой, на правом фланге и в центре, он оставил Пармениона с фракийцами, царскими копейщиками, и пеонийской лёгкой конницей – иными словами, всей лёгкой конницей, какая у нас имелась.

Штатная численность каждого из находящихся в моём подчинении конных отрядов составляет двести двадцать восемь всадников. Каждый из моих кавалерийских эскадронов полностью укомплектован, двести двадцать восемь бойцов, за исключением Торонского и Антемионского, где, соответственно, числится сто девяносто семь и сто восемьдесят два бойца. Все в строю, больных и раненых нет. Сам я собираюсь идти в бой во главе Аполлонийского отряда, оставив его командира, Сократа Рыжебородого, при себе в качестве заместителя. Пять оставшихся решено объединить в два корпуса (из двух и из трёх отрядов). Авангард под командованием Пердикки пойдёт в атаку одновременно с Гефестионом, и его задачей будет остановить и удержать на месте правый фланг фиванцев.

Обрати внимание, мой юный друг, что в тот день Македония вывела на поле боя все свои силы. Больше такого не повторялось. Войско, которое я привёл в Азию, составляло примерно половину нашей армии, поскольку почти столько же пришлось оставить в тылу, в гарнизонах Эллады. Но сюда, к Херонее, Филипп привёл всех, кого мог наскрести. Не поспели только два конных и два пеших отряда, но народу хватало и без них.

Моё крыло усилено шестью формированиями союзной эллинской пехоты. Эллинами из Амфиктионского союза, общее число которых достигает девяти тысяч, так что первая шеренга насчитывает девятьсот двадцать щитов, командует Николай по прозвищу Нос Крючком. Лёгкая пехота представлена наёмниками с Крита и Наксоса, вольными стрелками Иллирии и сосредоточенными на острие атакующего строя двумястами семьюдесятью метателями дротиков из Агриании под водительством их вождя Лангара. В общей сложности, считая и пеших и конных, наша численность приближается к шестнадцати тысячам человек, тогда как фиванцев и их союзников от девятнадцати до двадцати тысяч. Каждого из своих командиров я знаю с детства, а потому готов с любым из них отправиться хоть в царство Аида.

Чтобы понять это лучше, послушай историю о моём дорогом друге Кратере.

Когда мне было шестнадцать, отец, доверив мне (разумеется, под присмотром своего военачальника Антипатра) царскую печать, отправился в поход против Перинфа и Византия. Я тут же организовал карательную экспедицию против диких фракийцев, покорённых отцом четыре года назад, которые, едва прознав о его отлучке, тут же объединились с соседними племенами и подняли восстание. Стояла зима. Я взял с собой шесть тысяч воинов под началом Антипатра и Аминты Андромена. Кратеру в тот год было двадцать семь, и он, будучи обвинённым в убийстве (тут была затронута честь), находился под арестом. Как раз в день нашего отбытия ему предстоял суд. Из темницы он обратился ко мне с просьбой взять его с собой: в тех самых горах, куда лежал наш путь, его семья владела золотыми приисками. Он вырос там, знал каждый камень и, разумеется, мог принести пользу. И заявил, что если не совершит в походе подвиг, то сам подставит свою шею под меч.

Мы выдержали две битвы, у переправ через реки Ибис и Эстр, и после двух дней и ночи преследования загнали последние сорок пять сотен мятежников, вместе с их военным вождём Тиссикатом, на лесистый перевал между горами Гем и Офот. И тут поднялась снежная буря. Враг оседлал перевал, а все подходы к нему к вечеру замело снегом. Я подозвал Кратера.

   – Ты говоришь, что знаешь эту местность.

   – Клянусь железными яйцами Аида, ещё как знаю!

Он заявил, что чуть западнее имеется ущелье, пройдя которым мы к утру окажемся в тылу врага. Для успеха дела он потребовал полсотни солдат и четырёх крепких мулов, чтобы один был нагружен сосудами с маслом, а другой – кувшинами с вином.

   – Это ещё зачем?

   – От холода.

Добровольцами вызвались двести воинов: многие из тех, кто сейчас командует армиями, впервые завоевали моё сердце именно в тот вечер. Гефестион, Коэн, Пердикка, Селевк, Любовный Локон... иные уже умерли. Оставив с основными силами Антипатра и Аминту, я приказал им на рассвете идти на штурм перевала, а сам решил двигаться с добровольцами. Антипатру было сорок девять, мне шестнадцать. Он очень боялся за меня и, разумеется, страшился гнева Филиппа, который обрушился бы на него, случись со мной что дурное. Пришлось отвести его в сторонку и поговорить с ним один на один, уговаривая и улещивая его на македонский манер.

   – Милый старый дядюшка, сейчас ты меня, может быть, и удержишь, но завтра, когда начнётся схватка, никто не помешает мне первым броситься на врага. Так не лучше ли будет, если я нанесу удар не с фронта, а с тыла?

До створа ущелья мы добрались к наступлению ночи. Мулы проваливались в снег по брюхо. Я даже подумал о том, не послать ли мне наверх Теламона, дав ему Кратера в качестве проводника, и не вернуться ли самому к основным силам, но одного взгляда на подъём оказалось достаточно, чтобы покончить с этими недостойными мыслями. Дно ущелья оледенело и осыпалось под ногами, а если там когда-то и существовала тропа, то она оказалась погребённой под сугробами высотой по грудь человека. Вдобавок прямо у нас на глазах в ущелье с грохотом сошла лавина. Мне стало ясно, что провести людей здесь смогу только я. Никто иной не обладал достаточной волей.

Отряд начал восхождение. Стужа стояла неописуемая, к тому же прямо нам в лицо всю ночь напролёт, завывая, дул пронизывающий северный ветер, который местные жители называют «рифейским». Мы двигались по следу лавины, с трудом ковыляя в безлунном мраке по оледенелому, осыпавшемуся под ногами каменному крошеву. Проклятое ущелье преграждали водные потоки, и, чтобы перебраться, перед каждым из них нам приходилось раздеваться догола и идти вброд, держа оружие, снаряжение и одежду над головой. Об этом приходилось заботиться, ибо всякий намочивший одежду неизбежно получил бы обморожение. Ущелье петляло, и таких переправ я насчитал одиннадцать. Наконец запас масла иссяк, растираться стало нечем, и очень скоро наши руки и ноги потеряли всякую чувствительность.

Кратер в этих труднейших обстоятельствах был великолепен. Он распевал песни, подбадривал всех шуточками. На полпути к перевалу мы остановились возле глубокого провала, и он, указав туда, сказал:

   – Знаете, что это за дыра? Медвежья берлога. Этот медведь послан нам небесами.

Прежде чем кто-то успел вымолвить хоть слово, он взял копьё, верёвку и стал спускаться в пещеру.

Солдаты, посиневшие и продрогшие, сгрудились у лаза. Неожиданно наружу, как пущенный из катапульты камень, вылетел Кратер.

   – Чего вы ждёте, ребята? – заорал он. – Тащите!

Оказалось, что он накинул петлю на лапу сонному зверюге, которого мы совместными усилиями потащили к выходу. К нашему счастью, хищник пребывал в столь глубокой спячке, что не сразу пришёл в себя: должно быть, он считал, что ему снится какой-то кошмарный сон. Правда, когда два десятка солдат принялись тыкать в него копьями, он встрепенулся, но было уже поздно. Зверюга бросался на нас с дикой яростью, но мы разбегались, как ватага ребятишек, и нападали снова. В конце концов победа осталась за нами, но к тому времени, когда убитый зверь затих, мы все так взмокли от пота, что и думать забыли о морозе. Кратер разделал тушу, после чего мы все с головы до ног намазались медвежьим жиром и обернули ноги кусками медвежьей шкуры. Сам Кратер срезал медвежью макушку и нахлобучил себе на голову вместо шляпы. При переправе через каждый поток он входил в воду первым и выходил последним, помогая товарищам перебраться. При этом самая тяжёлая поклажа всегда лежала на его плечах, а он ещё и дурачился и, натирая соратников медвежьим жиром, отпускал скабрёзные остроты. Такого товарища, как он, не купишь и за золото. Без него нам бы пришёл конец.

На рассвете мы нанесли удар с высоты в тыл противника, и он, зажатый на перевале между нами и войском, ведомым Антипатром и Аминтой, был разбит наголову. Сразу после дележа добычи я объявил Кратера владетелем Ототиса, простил ему все прегрешения, а компенсацию клану убитого им человека обязался выплатить из своего кармана.

Таков был Кратер, к которому после этой истории прилипло прозвище Медведь.

И вот теперь на равнине Херонеи он отводит меня в сторону и сообщает, что бойцы встревожены решением Филиппа ослабить наше ударное крыло.

   – Может быть, Александр, тебе стоило бы с ними поговорить?

Вообще-то я не слишком верю в воодушевляющую силу речей, особенно если они произносятся перед опытными командирами и проверенными, надёжными боевыми товарищами, но сейчас, возможно, и вправду особый случай.

   – Братья, – говорю я, – клянусь, что между нами и противником мы не наткнёмся ни на одного зимующего медведя.

Напряжение разряжается смехом. Здесь, в передних рядах, находятся товарищи, бывшие со мной в ту ночь, Гефестион и Теламон, Коэн, Пердикка, Любовный Локон, а также Антипатр, штурмовавший тогда перевал снизу, и Мелеагр, брат которого, Полемон, отличился в том памятном бою, командуя тяжёлой пехотой. Я повторяю снова: мы знаем, что делать. Всё отработано, отточено, вбито в каждого, и растолковывать ему это лишний раз нет никакого смысла.

   – Друзья мои, – говорю я, – позвольте мне напоследок сказать несколько слов насчёт противника. Негоже нам ненавидеть этих людей и радоваться их смертям. Мы идём в бой не ради захвата их земель и богатств, но ради того, чтобы стать во главе Эллады. Если повезёт, то, когда Филипп двинет войска в Азию, многие из них будут сражаться против персидского владычества бок о бок с нами. Но, помня это, не забудем и другое: сейчас нашей первейшей целью является разгром «священного отряда». Никакая армия никогда не выигрывала сражение после того, как было уничтожено её лучшее, сильнейшее подразделение. Тут не должно быть сомнений: уничтожение «священного отряда» есть та задача, которую поставил перед нами наш царь!

Слышен одобрительный гул: от нерешительности моих товарищей не осталось и следа. Теперь они подобны скаковым лошадям, бьющим копытами у ворот.

   – Но мы с вами, братья, должны не просто превзойти противника мощью. Мы должны дать ему почувствовать наше превосходство в достоинстве и благородстве. Да не уронит никто из вас свою честь! Всякий, кто будет пойман на мародёрстве, горько об этом пожалеет, а отряд, который увлечётся резнёй, я переведу в тыловые подразделения.

Рассвет застаёт всех в строю, в полной готовности. Филипп не привык тянуть, и мы видим, как выехавший вперёд всадник взмахивает царским штандартом.

Это сигнал к атаке.

Глава 7
ЗУБЫ ДРАКОНА

Мой отец не верит в барабаны или трубы. В его армии ритм строевого шага поддерживается командами младших командиров. Их голоса грубы, но звучат ритмично и разносятся над полем даже на ветру, не хуже любой музыки. У каждого десятника своя манера, но всех их роднит наличие лужёной глотки. Бывали случаи, когда хорошие воины не получали продвижения из-за отсутствия командного голоса, тогда как посредственные бойцы были обязаны своей карьерой именно этому качеству.

Первой трогается с места пехота Филиппа. Царь возглавляет правый фланг, я левый, а центром командует Парменион. Неровности почвы мешают рассмотреть наступающие отцовские шеренги как следует: они находятся в двенадцати стадиях от меня и станут по-настоящему видны лишь при сближении с неприятелем. О том, что отцовские бойцы уже выдвинулись вперёд, я сужу по тому, что занимающие центр отряды Пармениона выравнивают строй, опускают вперёд сариссы и, уравновесив их на перевязях, начинают движение. Сколь же великолепен вид этого блестящего воинства! Справа и слева от железной стены пехоты нетерпеливо ржут и бьют копытами кавалерийские кони.

Нас и противника разделяют шестнадцать сотен локтей. Выворачивая шею, я высматриваю Гефестиона, сидящего верхом впереди своей конницы. Его шлем, железная «causia» с забралом, начищен до серебряного блеска, он восседает на ретивом, семнадцати пядей росту, гнедом скакуне с белой звёздочкой во лбу и белыми «чулками» на всех четырёх ногах. На всём поле битвы не сыскать ни коня, ни всадника краше.

Как это часто бывает перед сражением, по ничейной земле вовсю носятся ватаги местных сорванцов, за которыми с лаем гоняются их собаки: и те, и другие забавляются от всей души. Конные курьеры, и наши и вражеские, скачут туда-сюда вдоль строя, развозя донесения и приказы, меняющиеся порой в последнюю минуту. Иногда они встречаются, обмениваются приветствиями, и, случись одному упасть, другой помогает ему взобраться в седло. Им предстоит сразиться, но они относятся друг к другу без злобы. По причине, остающейся для меня загадкой, поле будущей битвы всегда привлекает птиц: сейчас над ним стремительно проносятся ласточки и стайками вьются ржанки. А вот ни женщину, ни кошку там нипочём не увидишь.

Вслед за центром, возглавляемым Парменионом, приходит время подтянуться и моему крылу. Я киваю Теламону, он подаёт знак отрядным командирам. Пехотные сотники выступают вперёд, старшие десятники занимают свои места, острия сарисс направлены вперёд.

   – Выровнять строй! Приготовиться!

На счёт «пятьсот» мои полки приходят в движение. Ширина поля составляет почти двадцать стадиев: оно слишком широко, чтобы управлять передвижениями всей армии из единого центра. Я, например, со своего места не могу даже увидеть Филиппа, не то чтобы подъехать. Сегодня нашей армии предстоит сражаться не в одной битве, но сразу в трёх: справа, слева и в центре.

Поэтому, в соответствии с замыслом Филиппа, наступление осуществляется в три стадии. Первым удар противнику наносит правый фланг, находящийся под непосредственным командованием царя. Пехотная фаланга Филиппа – шесть отрядов общей численностью девять тысяч человек плюс три отряда из корпуса царских телохранителей (это ещё тысяча) – вступят в бой с тяжёлой пехотой из Афин, стоящей на левой (против нашей правой) оконечности вражеского построения. Завязав бой, Филипп сделает вид, будто не выдерживает неприятельского натиска, и начнёт отходить. На войне всегда есть место игре и притворству, и при умелом подходе можно ввести в заблуждение даже таких завзятых театралов, как афиняне. По оценке моего отца, афинские ополченцы обладают храбростью, но не настоящей воинской стойкостью. Да и как можно ожидать от них большего, ведь это не профессиональные солдаты, а вооружённые граждане. Афины не выводили свои войска в поле двадцать лет, после чего провели лишь одну кампанию, продолжавшуюся всего месяц. Состояние ополченцев, столкнувшихся с закалёнными бойцами Филиппа, можно охарактеризовать как смесь ужаса с возбуждением, которые они принимают за отвагу. Сойдясь с противником лицом к лицу, они потеряют голову, а увидев, как пятится перед ними македонская фаланга, легко поверят в собственное превосходство и устремятся вперёд, не сомневаясь, что вот-вот разобьют Филиппа наголову. Между тем его отряды подадутся под этим яростным напором, но будут отходить в полном порядке, нерушимо сохраняя строй и удерживая наступающих врагов на расстоянии железной щетиной сарисс. На самом деле Филипп выманит афинян вперёд, увлечёт их за собой до той части поля, где местность пойдёт на подъём. Сам царь будет находиться выше по склону, на расстоянии зова трубы. И вот тут пешие македонские «друзья» остановятся как вкопанные и, отбив натиск, снова ринутся на афинян, воинственный пыл которых к тому времени поостынет, ибо они, по выражению спартанского полководца Лисандра, испытают «похмелье» ложной храбрости.

И вот тогда мы увидим вражеские задницы и чаши щитов, которые они побросают, обратившись в паническое бегство. Такова будет первая сцена этого представления.

Вторую, в центре позиции, разыграет Парменион. Его отряды вступят в схватку с коринфянами, ахейцами, а также наёмниками и союзниками эллинов. Ему приказано не рваться вперёд, а, сойдясь с врагом, стойко удерживать фронт. Его фаланга на стыках с соседними соединениями, отцовским и моим, плотно прикрыта конницей и лёгкой пехотой, так что обход исключён.

Ну а уж третья сцена будет моей.

Я поведу наступление на тяжёлую фиванскую пехоту, в состав которой входит «священный отряд» на правом (нашем левом) фланге. Насчёт того, как именно атаковать противника, Филипп указаний не давал и тем, как я расставил свои подразделения, не интересовался, хотя наверняка узнал всё в деталях от Антипатра. Он ограничился тем, что спросил, достаточно ли мне войск, и за одно это я признаю его величие.

Замысел отца тонок. Предоставив мне командование крылом, он открыл для меня дорогу к славе. Если я добьюсь успеха, Македония обретёт военачальника царской крови, а Филипп истинного, достойного наследника. Однако ему и в голову не пришло ставить судьбу сражения в зависимость от меня одного: царь рассчитывает, что, если даже я не оправдаю его надежд или погибну, он сумеет взять верх за счёт победы на своём фланге (недаром у него в резерве шесть отрядов конных «друзей») и в центре, где полагается на Пармениона.

До противника осталось восемнадцать сотен локтей: одиночные вражеские всадники снуют на расстоянии выстрела из лука. Я высылаю вперёд разведчиков, чтобы они по цветам и значкам определили положение в строю каждого из фиванских подразделений. Каждый командир нашей пехоты должен знать, с каким именно командиром и с каким подразделением ему предстоит сойтись лицом к лицу. Такое дополнительное ориентирование подразделений называется «подгонка». Оно выполняется в движении, быстро, но с величайшей тщательностью, а потому требует высокого уровня строевой подготовки.

В каждом отряде ориентировки передаются от бойца к бойцу, ветераны из передней шеренги берут на заметку отрядные значки тех, кто определён им в соперники. Чем ближе сходятся войска, тем очевиднее становится цель: наступает момент, когда бойцы уже видят неприятельские лица, и каждый из них может сказать себе: вот тот враг, с которым я схвачусь первым.

Но особая задача, которую я поставил перед самыми умелыми и хладнокровными из посланных вперёд разведчиков, – выявление дислокации «священного отряда».

В шестнадцати сотнях локтей перед нами разворачивается фронт противника. Неприятель начинает неспешное движение нам навстречу, но мы пока можем различить лишь сплошную массу, текущую вперёд рядом с рекой, защищающей их фланг.

   – Ты видишь, Александр? – говорит примчавшийся верхом Чёрный Клит.

Мы предвидели подобные действия фиванцев. Думаю, нам ясно, что они означают.

   – Это так. Но в том, что «священный отряд» именно там, уверенности пока нет.

Пора бы наконец вернуться нашим разведчикам.

Где они? Где «священный отряд»?

   – Давай я, – предлагает Клит, имея в виду, что может сходить в разведку сам.

   – Нет, оставайся здесь.

Я собираюсь послать гонца к Гефестиону и удостовериться в том, что он правильно понимает складывающуюся обстановку, но тут он подъезжает ко мне сам.

   – Ну? Узнали мы их цвета?

Разумеется, речь идёт о «священном отряде».

   – Пока нет.

   – Александр, ну давай я сгоняю: туда и обратно.

Клит хочет сказать, что проскакать галопом вперёд и вернуться можно за считанные минуты, но он нужен мне рядом.

   – Подожди.

Стоящий у моего плеча Теламон указывает вперёд.

   – Возвращаются!

Это и вправду долгожданные разведчики. Самый младший, Адраст, прозванный Кудлатым, осаживает взмыленного коня.

   – Ну, Кудлатый! Где «священный отряд»?

   – Там! – с трудом выдыхает он. – У стыка фланга с центром.

Это означает, что воины этого отряда уже не находятся у реки, где располагались вчера, а переместились ближе к центру общего строя, туда, где фиванцы смыкаются с их союзниками.

   – Как они сформированы?

   – Как подразделение.

Это решает всё.

Конечно, одного донесения недостаточно, но я подаю знак Теламону, чтобы он собрал отрядных командиров.

Тем временем, подгоняя коня плетью, к нам поспевает Андокид, второй разведчик. Его сообщение полностью подтверждает доклад Кудлатого.

Мы всей группой взъезжаем на возвышенность, и Андокид указывает вперёд.

   – Там, у высокого кипариса. Видишь их щиты?

Теперь, когда направление указано, мы даже на таком расстоянии можем различить алый «aspides» «священного отряда».

   – Какое у них построение?

   – Два, семь и один. Сто поперёк.

Он имеет в виду, что первые две шеренги фронта в сто человек полностью сформированы из воинов «священного отряда», в семи следующих их поддерживают ополченцы, а замыкающая шеренга составляет боевой резерв.

   – Кто у них справа?

   – «Едоки угрей».

Это фиванские ополченцы с богатого рыбой Копайского озера.

   – Глубина их строя десять рядов. Как у «священного отряда».

   – Всего десять? Ты уверен?

Он уверен. А вскоре прибывают ещё два разведчика, разделяющие эту уверенность.

   – А что позади отряда?

   – Прачечная, – заявляет Кудлатый, подразумевая болтающиеся лагерные верёвки со всяким тряпьём.

   – Отлично, друзья!

Я отпускаю разведчиков, обещая, что после битвы все они будут награждены по заслугам. Между тем сближение продолжается.

Осталось тысяча четыреста локтей.

Донесения разведчиков позволили мне составить представление о выработанном фиванцами плане действий.

Противник демонстрирует нам массированное построение на своём защищённом рекой правом фланге и движется вперёд, давая понять, что на этом крыле его не опрокинуть. Когда фланг выдвигается вперёд, общий его строй становится косым, и враг таким образом старается заманить нас глубже, чтобы его продвинувшиеся вперёд части оказались позади нашего центра. А мы, ближе к центру, наталкиваемся на «священный отряд», но он представляет собой не остриё монолита, а строй, составляющий всего десять щитов в глубину. Противник рассчитывает, что мы клюнем на эту приманку, ведь ему известно, что противостоящим «священному отряду» крылом командует восемнадцатилетний сын Филиппа, юнец, жаждущий подвигов и славы. По мнению неприятеля, этот молокосос просто не сможет устоять перед таким искушением и бросит на «священный отряд» все имеющиеся в его распоряжении силы. Ну а враг на сей случай наверняка заготовил для меня несколько неприятных сюрпризов. Или подкрепление, которое усилит «священный отряд» в решающий момент, или ловушки и волчьи ямы позади его строя... Что именно, не так уж важно: главное, заставить меня самозабвенно обрушиться на ту цель, которую выбрал для меня он. И тогда я окажусь в западне.

Теаген, командир фиванцев, – хитрый и опытный вояка, учившийся своему ремеслу у полководцев, ходивших в бой под началом самого Эпаминонда.

В то время как я ввяжусь в бесполезную схватку со «священным отрядом» и срочно переброшенными к нему подкреплениями, Теаген введёт в действие двигавшийся вдоль реки и продвинувшийся уже довольно глубоко правый фланг. Это крыло, где глубина строя достигает сорока, а то и пятидесяти щитов, развернётся внутрь, как вращающаяся на петле створка гигантских ворот, и атакует наш корпус с фланга и тыла.

Это хороший план, в котором Теаген постарался вовсю задействовать свои сильные стороны и свести к минимуму слабые. Он умело использует как рельеф местности, так и своё знание человеческой природы. Полководец исходит из того, что противостоять ему будет молодой военачальник. Очень молодой, а значит – порывистый, неудержимый, рьяный и отчаянно стремящийся к славе. Однако для успешного осуществления этого замысла необходимо, чтобы, во-первых, македонцы ни на каком другом участке не потеснили фиванский строй, а во-вторых, чтобы после того, как великие ворота Фив станут закрываться, наши войска ни в коем случае не смогли помешать им захлопнуться.

А как раз это я и собираюсь сделать.

Фиванцы не разбираются в современной войне. Они убеждены, что основной ударной силой Филиппа, как и у них, является массированный строй тяжёлой пехоты. На самом деле задача македонской фаланги состоит не в том, чтобы прорвать вражеский строй, потеснить противника или обратить его в бегство. Она должна встретить врага, остановить его и удерживать в бесплодной попытке её прорвать, до тех пор пока наша тяжёлая конница не сомнёт его, обрушившись с флангов. Фиванец считает настоящим воином только гоплита, всадника же презирает, отводя ему в лучшем случае вспомогательную роль. Он просто не в состоянии поверить, что какое-либо конное формирование способно устремиться на ощетинившийся копьями строй бронированной пехоты.

Но мы сделаем это.

Я сделаю.

Сегодня мы заставим их в это поверить.

Все эти мысли проносятся в моей голове за одну пятидесятую долю того времени, которое потребовалось, чтобы их изложить. К этому моменту старшие командиры уже собрались под мой значок для получения последних приказов, а их сотники, полусотенные и десятники производят перестроение, формируя ряды и шеренги для встречного удара, какой мы отрабатывали и возможность какого предвидели ещё в Фессалии, по пути сюда, и здесь, на совете в Херонее.

Тысяча локтей. Наши отряды продолжают наступать по косой. Что видит противник? Только то, что я хочу, чтобы он видел.

Он видит три отряда тяжёлой, вооружённой сариссами пехоты, сорок пять сотен солдат, составляющих строй глубиной в шестнадцать шеренг и шириной в шестьсот локтей, треть протяжённости крыла. Остающиеся до реки тысячу двести локтей заполняют ряды союзников. Фронт македонской фаланги не похож ни на что известное доселе в военном деле. Вместо коротких копий переднего ряда впереди строя движется сплошной лес железных наконечников сарисс, мерно покачивающихся в такт ритму марша.

Видит он и то, что мы наступаем на него по косой, выдвинув вперёд правый фланг. Иными словами, отряд Антипатра, опережая остальных, движется на сближение со «священным отрядом». Это убеждает неприятеля в том, что наш главный удар нацелен именно туда. Я поддерживаю это заблуждение, направляя туда же легковооружённых стрелков и метателей дротиков. Всё говорит о том, что нас интересует «священный отряд», и только он.

Я уже рассказал тебе о том, что видит наш враг. Теперь рассмотрим то, чего он не видит. А не видит он мою тяжёлую кавалерию. Я располагаю четырьмя отрядами «друзей» (это восемьсот восемьдесят один всадник), которые держатся в тылу фаланг и полностью скрыты от взора поднятой пехотой пылью, и лесом поднятых вверх сарисс задних шеренг, и двумя отрядами Гефестиона, которые держатся слева, чтобы, когда пойдут в атаку и помчатся вперёд, удар пришёлся на правый фланг врага. Впрочем, всадников можно было бы и не прятать. Противник недооценивает конницу. Презирает её. Ни во что её не ставит.

Восемьсот локтей. Острия наших копий направлены на «священный отряд». Враг должен верить, что он, и именно он, является нашей основной целью. «Священный отряд» должен готовиться к отражению нашей атаки. К тому, что мы обрушим на него всю свою мощь. Этому посвящено всё. Именно по этой причине, а не для виду высланы вперёд легковооружённые стрелки и метатели дротиков. Это не юноши или старики, не годные больше ни на что, кроме как швырнуть в сторону врага что попало и отбежать в тыл, а самые лучшие, самые умелые бойцы в мире. Горцы из северных племён, где юноша не имеет права называться мужчиной до тех пор, пока не свалит вепря или льва одним ударом. Лучшие их воины способны пустить стрелу по ветру на четыреста локтей, а их дротики легко расщепляют двухдюймовые доски.

Семьсот локтей. Наши копьеметатели уже видят глаза врагов сквозь прорези их шлемов и осыпают их дротиками, каждый из которых весит от трёх до пяти фунтов и имеет острый железный наконечник. Враг держится, укрываясь за дубовыми, обитыми бронзой щитами.

Шестьсот локтей. Мы уже переступаем через первых раненых из числа передовых, легковооружённых бойцов противника. Кони всхрапывают, чуя кровь. Буцефал, сжатый моими коленями, содрогается, словно корабль, столкнувшийся с тараном. Не касаясь поводьев (этого не допускает его гордость), я слегка перемещаюсь на конской спине, и мой скакун восстанавливает спокойствие.

Я в окружении телохранителей и курьеров выдвигаюсь вперёд, в промежуток между занимающими правое крыло отрядами Антипатра и Коэна.

Пятьсот локтей. Наши лучники и метатели дротиков выпускают последние стрелы и по промежуткам между наступающими отрядами тяжёлой пехоты отбегают в тыл. Поле полностью расчищается от лёгкой пехоты, и мы теперь отчётливо видим багрянец и золото «священного отряда». Видим командиров, указывающих своим подчинённым на значки наших подразделений. Точно так же, как делаем мы.

Неожиданно Теламон трогает меня за плечо.

   – А вот и потрошители свиней!

Он указывает вперёд, на отряды, перебегающие позади вражеского строя, чтобы подкрепить «священный отряд». Только после боя мы узнали, что то был составленный из состоятельных граждан Фив отряд Геракла (бывший Эпаминондов), уступавший по качеству подготовки и вооружения только «священному отряду», и соединения Кадма и Электры, сформированные из крепких, стойких беотийских земледельцев. Те самые подразделения, которые при жизни прошлого поколения победили Спарту. Мне неизвестно, насколько хороши их бойцы сейчас, но острия их копий в тылу «священного отряда» видны очень хорошо. Они выстраиваются там.