Текст книги "Противостояние. Том I"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава 40

Ник Андрос спал беспокойным сном на койке в офисе шерифа Бейкера. Он был в одних шортах, и тело его блестело от пота. Засыпая, он подумал, что к утру умрет; темный человек, постоянно преследовавший его в мучительных кошмарах, каким-то образом преодолеет последний тонкий барьер сна и унесет его.

Это было странно. Глаз, который Рей Буд погрузил во тьму, болел два дня. Потом, на третий день, ощущение гигантских шурупов, ввинчивающихся в голову, ослабло, перейдя в тупую боль. Теперь, когда он смотрел покалеченным глазом, перед ним простирался лишь туман, в котором двигались или казалось, что двигаются, какие-то тени. Но убивал его не изувеченный глаз, а пулевая царапина на ноге.

Он не продезинфицировал ногу. У него так сильно болел глаз, что он вообще забыл про царапину, тянувшуюся по правому бедру до колена; на следующий день он с некоторым удивлением осмотрел дырку от пули в штанах. А еще через день, 30 нюня, рана покраснела по краям, и все мышцы ноги начали болеть.

Он доковылял до офиса доктора Соумза, отыскал бутылочку с перекисью водорода и вылил ее всю на ранку длиной в десять дюймов. Это было все равно что запирать дверь стойла, когда лошадь уже украдена. К вечеру вся его правая нога ныла и дергалась, как гнилой зуб, а под кожей проступили предательские красные полоски заражения, разбегающиеся в разные стороны от ранки, которая только было начала затягиваться.

1 июля он снова пошел в офис доктора Соумза и стал рыться в аптечке, ища пенициллин. Найдя немного, он секунду колебался, а потом проглотил сразу две таблетки. Он прекрасно понимал, что умрет, если его организм отрицательно прореагирует на антибиотик, но подумал, что в противном случае его ждет еще более мучительная смерть. Инфекция распространялась все дальше и дальше. Пенициллин не убил его, но и не принес заметного улучшения.

Вчера днем у него поднялась высокая температура, и он подозревал, что долгое время провел в бреду. У него было полно еды, но есть он совершенно не хотел; все, что ему хотелось, так это пить чашку за чашкой дистиллированную воду из холодильника, стоявшего в кабинете Бейкера. Вчера вечером, к тому времени, как он заснул (или отключился), вода уже почти вся вышла, и Ник понятия не имел, где ему достать еще. Но при том лихорадочном состоянии, в котором он находился, его это мало заботило. Он скоро умрет, и тогда вообще ни о чем не надо будет беспокоиться. Он не жаждал смерти, но мысль о том, что на этом кончится боль, а заодно и все тревоги, была большим облегчением. Нога у него болела, дергалась и вся горела словно в огне.

Сон его в те дни и ночи, которые наступили после того, как он убил Рея Буда, вообще мало походил на сон. Видения обрушивались на него нескончаемым потоком. Казалось, все, кого он знал, решили навестить его под занавес. Руди Спаркман, указывавший на белый лист бумаги: «Ты – вот эта чистая страница». Его мать, похлопывавшая по линиям и кружочкам, которые она помогла ему нарисовать на другом белом листе бумаги, нарушив его чистоту: «Это значит – Ник Андрос, мой родной. Это ты». Джейн Бейкер, лежавшая на подушке, отвернув лицо в сторону, и приговаривавшая: «Джонни, бедный мой Джонни». В его снах доктор Соумз снова и снова просил Джона Бейкера снять рубашку, и снова и снова Рей Буд говорил: «Держите его… Щас я его размажу… сука, он ударил меня… держите его…» В отличие от тех снов, которые Ник видел раньше, сейчас ему не нужно было читать по губам. Он явно слышал все, что говорили эти люди. Сны были неправдоподобно яркими и затуманивались, когда боль в ноге выталкивала его из небытия, и он оказывался на грани пробуждения. Потом он снова глубоко нырял в сон, и появлялась новая сцена. В двух снах присутствовали люди, которых он никогда не встречал, и именно эти сны он запомнил лучше других.

Он стоял на возвышении. Земля простиралась внизу, как рельефная карта. То была пустынная земля, и звезды наверху сияли с какой-то безумной ясностью и чистотой. Рядом с ним стоял человек… нет, не человек, а тень человека. Фигура была словно отделена от ткани реальности, и то, что находилось рядом с ним, напоминало негатив – черная дыра в форме человека. И голос этой тени шепнул: «Все, что ты видишь, будет твоим, если ты упадешь на колени и станешь поклоняться мне». Ник покачал головой, желая отступить от края и боясь, что тень протянет свои черные руки и столкнет его вниз.

«Почему ты не говоришь? Почему только качаешь головой?»

Во сне Ник сделал жест, который так часто повторял в состоянии бодрствования: приложил палец к губам, а потом – ладонь к горлу, и… услышал свой собственный, довольно красивый голос: «Я не могу говорить. Я немой».

«Hem, можешь. Ты можешь, если захочешь».

Ник потянулся, чтобы дотронуться до тени; его страх мгновенно потонул в волнах изумления и пылкой радости. Но стоило его руке приблизиться к плечу фигуры, как его обдало ледяным холодом – таким, что ему почудилось, будто он обжегся. Он отдернул руку и увидел, что суставы пальцев покрылись кристаллами льда. И до него дошло. Он мог слышать. Голос темной фигуры; далекий крик ночной хищной птицы; бесконечное завывание ветра. От удивления он снова онемел. В мире существовало новое измерение, по которому он никогда не тосковал, потому что никогда не ведал о нем, а теперь оно открылось ему. Он слышал звуки. И, казалось, он знал, что они означали, и не нуждался в подсказках. Они были красивыми. Красивыми звуками. Он провел своими пальцами по рубашке вверх и вниз и восхитился мягким шелестом своих ногтей по хлопку.

Потом темный человек повернулся к нему, и Ник страшно испугался. Это существо, кем бы оно ни было, не совершало чудеса даром.

«…если ты упадешь на колени и станешь поклоняться мне».

И Ник закрыл лицо руками, потому что желал все то, что показал ему человек-тень с этого высокого пустынного места: города, женщин, сокровища, власть. Но сильнее всего он хотел слышать мягкий шорох от прикосновения ногтей к рубашке, тиканье часов в пустом доме после полуночи и тихий звук дождя.

Но слово, которое он выговорил, было «Нет», и тогда его вновь охватил леденящий холод, и он ощутил толчок, он падал, крутясь в воздухе и беззвучно крича, когда пролетал сквозь клочья облаков и нырял в запах…

«…кукурузы?»

Да, кукурузы. Это был уже второй сон. Они сливались друг с другом именно на этой, едва заметной переходной полосе, по которой можно было различить, где один, а где другой. Он очутился в кукурузе, на зеленом кукурузном поле, и здесь пахло летней землей, коровьими лепешками и зреющим урожаем. Он поднялся на ноги и пошел вверх по полю, на котором оказался, но тут же застыл, сообразив, что слышит мягкий шелест ветра, шевелящего зеленые, похожие на шпаги кукурузные листья и… кое-что еще.

Музыку?

Да… своего рода музыку. И во сне он подумал: «Так вот что так называют». Она раздавалась прямо впереди, и он пошел туда, желая узнать, из какого источника возникла эта череда красивых звуков: из того, что называется «пианино», или «рожок», или «виолончель», или из чего-нибудь еще.

Жаркий запах лета, бьющий в ноздри, голубой купол неба над головой и этот чудесный звук. Никогда Ник не был счастливее, чем в том сне. И, подойдя ближе к источнику звука, он услышал, что к музыке присоединился голос – древний, как темная кожа, немного проглатывающий слова, будто песня была куском тушеного мяса, который от частого подогревания никогда не терял своего аромата. Завороженный, Ник шел на звук.

 
Я гуляю по саду одна,
Пока розы росою омыты,
И глас Сына Божьего слышится мне —
Ему уши мои открыты.
И он ходит со мной и со мной говорит,
Говорит, что меня он призвал
ту радость, что делим мы с ним в саду,
Никто… никогда… не знал.
 

Когда куплет кончился, Ник пробрался к началу кукурузного ряда и там, на поляне, увидел лачугу, не намного больше обыкновенного шалаша. Слева от нее стоял ржавый мусорный бак, а справа раскачивалась старая автомобильная шина. Она висела на яблоне, сучковатой, но все еще зеленой и живой. К дому лепилось покосившееся крыльцо – старые, растрескавшиеся доски на старых промасленных сваях. Окна были распахнуты, и мягкий летний ветерок колыхал обтрепанные белые занавески, то выдувая их наружу, то вдувая внутрь. Над крышей под странным углом торчала жестяная труба, потемневшая и закоптившаяся от дыма. Домишко стоял на маленькой полянке, а вокруг него на все четыре стороны, насколько хватало глаз, простиралась кукуруза; и лишь на севере поле прерывалось грунтовой дорогой, уходящей за горизонт. И в это мгновение Ник понимал, где находится: округ Полк, штат Небраска – западнее Омахи и немного северней Осеолы. Если проехать далеко-далеко по той грунтовой дороге, то попадешь на шоссе 30 и упрешься в город Колумбус, раскинувшийся на северном берегу Платта.

На крыльце восседала старейшая во всей Америке женщина – чернокожая, с редкими белыми волосами, худенькая, в домашнем платье и в очках. Она выглядела такой тоненькой, что, казалось, полуденный ветерок мог запросто подхватить и унести ее прочь – поднять высоко в голубое небо и протащить, быть может, аж до самого Джулесберга, штат Колорадо. А инструмент, на котором она играла (наверное, его вес и не давал ей оторваться от земли), назывался «гитара», и во сне Ник подумал: «Так вот как звучит гитара. Замечательно». Он чувствовал, что может простоять на этом месте весь день, глядя на негритянку, сидящую на своем крыльце, то есть досках на сваях, посреди всей этой кукурузы Небраски, простоять здесь, на западе от Омахи и чуть севернее Осеолы, в округе Полк, слушая ее пение. Ее лицо было испещрено миллионом морщинок, как карта штата с неровным ландшафтом – реки и овраги тянулись вдоль ее коричневых щек, горные хребты громоздились под выступом подбородка, выпуклый костяной бугор возвышался у основания лба, темнели пещеры глазниц.

Она снова запела, аккомпанируя себе на старой гитаре.

 
Иисус, не пора ли тебе прийти,
О Иисус, не пора ли тебе прийти,
Иисус, не пора ли прийти тебе?
Ибо нужен ты нам… время нужды,
О, время теперь… время нужды,
Теперь вре…
 

«Слушай, парень, кто пригвоздил тебя к этому месту?»

Она положила гитару на колени, как младенца, и поманила его к себе. Ник подошел. Он сказал, что просто хотел послушать, как она поет, что ее пение очень красиво. «Ну пение – это Божья блажь, теперь я пою целыми днями… Что у тебя вышло с тем черным человеком?»

«Он пугает меня. Я боюсь…»

«Парень, тебе стоит бояться. Даже дерева в темноте, если видишь его верно, стоит бояться. Все мы смертны, хвала Господу».

«Но как мне сказать ему „нет“? Как мне…»

«Как ты дышишь? Как тебе снятся сны? Никто не знает. Но ты приходи повидать меня. Когда хочешь. Матушка Абагейл – так меня называют. Наверное, я самая старая женщина в этих краях, но я все еще сама пеку себе пирог. Приходи повидать меня в любое время, парень, и приводи своих друзей».

«Но как мне справиться с этим?»

«Благослови тебя Господь, сынок, никому это не удается. Ты просто надейся на лучшее и приходи повидать Матушку Абагейл, когда тебе взбредет в голову. Наверное, я буду здесь; я уже мало куда хожу теперь. Так что приходи. Я буду… здесь… прямо тут вот…»

Мало-помалу он просыпался, и Небраска исчезала, а с ней и запах кукурузы, и темное морщинистое лицо Матушки Абагейл. Надвигался реальный мир и не столько подменял собой мир сна, сколько заслонял его, пока тот окончательно не скрылся из виду.

Он был в Шойо, штат Арканзас, его звали Ник Андрос, он никогда не говорил и не слышал звука гитары, но… он был все еще жив.

Он уселся на койке, спустил ноги на пол и взглянул на царапину. Опухоль немного спала. Боль слегка поутихла. «Я выздоравливаю, – с громадным облегчением подумал он. – Надеюсь, со мной все будет нормально».

Он слез с койки и, как был, в шортах, доковылял до окна. Нога онемела, но было ясно, что со временем после некоторой физической тренировки это пройдет. Он посмотрел из окна на молчаливый город – уже больше не Шойо, а труп Шойо – и понял, что сегодня должен уйти. Много он не пройдет, но хотя бы начнет свой путь.

Куда идти? Ну, он полагал, что знает. Сны, конечно, всего лишь сны, но для начала, подумал он, можно отправиться и на северо-запад. К Небраске.

Ник выехал из города около четверти второго пополудни 3 июля. Он собрал рюкзак, положил туда на всякий случай еще таблеток пенициллина – вдруг они ему понадобятся – и консервов. В основном он взял кэмпбеллский томатный суп и равиоли «Шеф Бойярди» – то, что больше всего любил. Еще он положил в рюкзак несколько коробок патронов к револьверу и флягу.

Он прошелся по улице, заглядывая в гаражи, пока не нашел то, что искал: десятискоростной велосипед, соответствующий его росту. Осторожно, на маленькой скорости он проехал по Главной улице, давая потихоньку разработаться поврежденной ноге. Он двигался на запад, и тень его катила следом на своем собственном черном велосипеде. Он миновал красивые, выглядевшие прохладными пригородные домики, стоявшие в тени с навсегда опущенными шторами.

Ночь он провел в фермерском доме в десяти милях к западу от Шойо. К вечеру 4 июля он был уже недалеко от Оклахомы. Перед тем как лечь спать, он постоял во дворике другого фермерского домика, задрав лицо в небо и глядя, как метеоритный дождь раздирает ночь холодным белым огнем. Он подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Что бы ни ожидало его впереди, он был рад, что остался жив.

Глава 41

Ларри проснулся в половине восьмого; его разбудило солнце и пение птиц. И то, и другое доставляло ему радость каждое утро, с тех пор как они выбрались из Нью-Йорка, – и солнце, и пение птиц. И в качестве привлекательнейшего довеска, эдакого бесплатного приложения к покупке, воздух пах чистотой и свежестью. Даже Рита это заметила. Он постоянно думал: хорошо, чтобы и дальше все так и продолжалось. Мир вокруг становился все лучше и лучше. До такой степени лучше, что это уже заставляло задуматься, что они вообще натворили с планетой. И еще напрашивался вопрос, а всегда ли так пах воздух в местах вроде Миннесоты, Орегона и западного склона Скалистых гор.

Лежа на своей половине двухспального мешка под низкой брезентовой крышей двухместной палатки, которую они захватили в Пассейике утром 2 июля, Ларри вспомнил, как Эл Спеллман из «Пережитков в лохмотьях» пытался уговорить его пойти в поход еще с двумя-тремя их общими приятелями. Они планировали пойти на восток, на ночь остановиться в Вегасе, а потом добраться до местечка под названием Лавленд, штат Колорадо. А там, над Лавлендом, они собирались разбить лагерь в горах дней на пять.

– Прибереги все это дерьмо из «Высоких Скалистых гор» для Джона Денвера, – буркнул тогда Ларри. – Вы вернетесь, все искусанные комарами, да еще скорее всего с раздражением на задницах, если присядете облегчиться в зарослях ядовитого плюща. А вот если передумаешь и решишь разбить лагерь в Дюнах в Вегасе деньков на пять, тогда дай мне знать.

Но, быть может, в то время там было так же здорово, как теперь. Это просто чудесно. Когда ты сам по себе, и никто не нудит рядом (кроме Риты, но он полагал, что всегда может легко справиться с ее занудством), и дышишь свежим воздухом, и спишь всю ночь как убитый, просто бах! – и заснул, словно тебя треснули молотком по затылку. И нет никаких забот, кроме одной: по какой дороге идти завтра и сколько пройдешь за день.

А нынешнее утро в Беннингтоне, штат Вермонт, у федерального шоссе 9, убегающего на восток, казалось каким-то особенным. Это было благословенное Четвертое июля – День Независимости.

Он уселся в спальном мешке и взглянул на Риту, но она еще не проснулась, ему видны были лишь смутные очертания ее тела под стеганой материей мешка и выбившаяся прядь волос. Что ж, он разбудит ее в стиле сегодняшнего утра.

Ларри расстегнул «молнию» со своей стороны спальника и вылез наружу с голой задницей. На мгновение его кожа покрылась гусиными пупырышками, а потом он почувствовал, что воздух уже достаточно прогрелся – градусов до двадцати. Денек будет жарким. Он выбрался из палатки и встал во весь рост.

У палатки, сверкая хромом на черном фоне, стоял мотоцикл «харлей-дэвидсон-1200». Они раздобыли его в Пассейике вместе со спальным мешком и палаткой. К тому времени они уже успели сменить три машины – две были брошены в чудовищных дорожных пробках, а третья застряла в грязи, когда он пытался объехать два столкнувшихся фургона. Мотоцикл стал решением проблемы. На нем можно было объезжать места дорожных аварий, огибать завалы и заторы на низкой передаче, а если дорогу преграждала большая пробка, он позволял проехать по обочине или по тротуару. Рите он не нравился – от езды на заднем сиденье она нервничала и отчаянно прижималась к Ларри, – но она согласилась, что это единственный выход: под занавес человечество устроило классную дорожную пробку. И с тех пор как они выбрались из Пассейика за город, они быстро продвигались вперед. К вечеру 2 июля они въехали в штат Нью-Йорк и разбили палатку в пригороде Куорривилла, с западной стороны которого виднелись туманные и таинственные Катскиллские горы. Днем 3 июля они свернули на восток и к сумеркам пересекли границу Вермонта. Вот так они очутились здесь, в Беннингтоне.

Они поставили палатку на холме за городом, и сейчас Ларри, стоя голышом и мочась возле мотоцикла, мог смотреть вниз и восхищаться игрушечной прелестью этого типичного городка Новой Англии, раскинувшегося внизу. Две чистенькие белые церквушки со шпилями, словно старавшимися проткнуть голубое утреннее небо; частная школа; серые каменные домики, увитые плющом; фабрика; несколько школьных зданий красного кирпича; полным-полно деревьев, одетых в летний зеленый наряд. Единственным, что не вписывалось в эту картинку, как будто сошедшую с почтовой открытки, было отсутствие дыма над фабричной трубой и несколько блестящих, казавшихся игрушечными автомобилей, припаркованных под самыми невероятными углами на главной улице, составлявшей часть шоссе, по которому они ехали. Но в солнечной тишине (нарушаемой лишь редкими, птичьими голосами) Ларри мог бы разделить чувства покойной Ирмы Фейетт, если бы был знаком с этой дамой, – невелика потеря.

Разница заключалась лишь в том, что было Четвертое июля и он все еще считал себя американцем.

Он прочистил горло, сплюнул и немножко помычал, чтобы найти верную тональность, а потом набрал в грудь воздуху и, каждой клеточкой ощущая, как легкий утренний ветерок ласкает голую грудь и ягодицы, разразился песней:

 
Эй, скажи, теперь ты видишь
Предрассветным ранним утром,
Чем мы гордо восхищались —
Еще в сумерках вчерашних?..
 

Он пропел все до конца, стоя лицом к Беннингтону, а последние строчки выкрикнул нарочно бурлескно, потому что к этому времени Рита должна была уже стоять у входа в палатку и улыбаться, глядя на него.

Он закончил, отсалютовав зданию, которое могло, по его мнению, быть беннингтонским судом, и обернулся, думая о том, что самый лучший способ начать очередной год независимости в старых добрых Соединенных Штатах старой доброй Америки – это старое доброе всеамериканское трахание.

– Ларри Андервуд, патриот, желает вам самого доброго у…

Однако вход в палатку был по-прежнему задернут, и он снова испытал мимолетное раздражение, но решительно подавил его. Не могла она все время держаться на его волне – в этом вся штука. Стоит только понять и принять это, как будет найден путь к нормальным, зрелым отношениям. Он изо всех сил старался вести себя хорошо с Ритой после того жуткого эпизода в туннеле и считал, что у него это неплохо получается.

Просто нужно поставить себя на ее место – вот в чем, дело. Нужно понять, что она намного старше и привыкла к определенному укладу жизни. И естественно, ей гораздо труднее адаптироваться к миру, перевернутому с ног на голову. Взять хотя бы таблетки. Его не слишком обрадовало, что она захватила с собой всю свою сраную аптечку в банке с завинчивающейся крышкой. Нембутал, метаквалон, дарвон и еще одни пилюльки, которые она называла «мои маленькие взбодри-меняшки», вместо центрального «барбитурат». Три такие ягодки, запитые глотком текилы, – и ты прыгаешь и дергаешься как живчик весь день напролет. Ему это не нравилось, потому что перебор всех этих «оживителей», «оглушителей» и «тормошителей» обычно заканчивался тем, что тебе на спину навьючивали полудохлую обезьяну. Размером примерно с Кинг-Конга. И еще ему это не нравилось, потому что если уж как следует разобраться, то это была своего рода пощечина лично ему, разве не так? Из-за чего, скажите на милость, ей нервничать? Почему она, видите ли, не может спать по ночам спокойно? Он-то, черт возьми, не дергается. И разве он не заботится о ней? Уж будьте уверены, только этим и занимается как проклятый.

Он вернулся к палатке и постоял секунду в нерешительности. Может быть, лучше дать ей поспать.

Но… Он посмотрел вниз на своего Старого Пижона и понял, что Старому Пижону не хочется, чтобы она спала. Напевая старый гимн «Звездно-полосатый флаг», Ларри завелся на полную катушку. Он отвернул брезент и вполз в палатку.

– Рита?

После чистоты и свежести утреннего воздуха снаружи запах в палатке сразу ударил ему в нос; должно быть, он до этого просто не совсем проснулся, если ничего не учуял. Запах был не очень сильным, потому что палатка довольно хорошо проветривалась, но достаточно стойким: сладковатый запах рвоты и болезни.

– Рита? – Его обуял приступ ужаса от того, как неподвижно она лежала. Лишь одна сухая пушистая прядь волос выбивалась из спальника. Он подполз к ней на четвереньках; запах рвоты усилился, вызвав у него спазм в желудке. – Рита, с тобой все в порядке? Рита, проснись!

Никакого движения.

Он слегка повернул ее. Спальный мешок оказался наполовину расстегнутым, словно она отчаянно пыталась выбраться из него ночью, быть может, понимая, что с ней происходит, пыталась, но не смогла, а он все это время мирно проспал рядом с ней, старый мистер Верзила Скалистых гор собственной персоной. Он перевернул ее на спину, и из ладони у нее выпала пластиковая бутылочка из-под таблеток. Ее глаза за полузакрытыми ресницами казались тусклыми мраморными шариками, а рот был заполнен зеленой жижей, которой она захлебнулась.

Он смотрел на ее мертвое лицо, как ему представлялось, чуть ли не целую вечность. Он склонился над ней почти нос к носу, а палатка нагревалась все сильнее и сильнее, пока не стала похожа на чердак в жаркий августовский полдень, как раз перед началом освежающей грозы. Голова у него с каждой минутой словно распухала все больше и больше. Ее рот был полон этого дерьма. Он не мог оторвать от него глаз. В голове у него, как механический заяц, ездящий по игрушечной железной дороге, непрерывно крутился один и тот же вопрос: «Сколько времени я проспал рядом с ней после того, как она умерла?» Чудовищно. Просто чууу-довищно.

Очнувшись от столбняка, он выбрался из палатки на четвереньках, ободрав колени, когда сползал с напольного брезента на голую землю. Ему показалось, что его сейчас самого вырвет, и он стал изо всех сил бороться с подступающей тошнотой, поскольку больше всего на свете он ненавидел рвоту, а потом подумал: «Слушай, да ведь я же вернулся туда, чтобы ТРАХНУТЬ ее!» И содержимое его желудка резкой струей выплеснулось наружу, и он отполз от теплой жижи, плача и ненавидя омерзительный привкус у себя во рту.

Он думал о ней почти все утро. Он испытывал облегчение от того, что она умерла, по правде говоря, немалое. Но он никогда и никому в этом бы не признался. Это точно соответствовало тому, что говорила про него его мать, и Уэйн Стаки, и даже та дуреха в квартире возле Фордэмского университета. Ларри Андервуд – Фордэмский Хвастун.

– Никакой я не славный парень, – произнес он вслух и, сказав это, почувствовал себя лучше. Говорить правду стало легче, а не лгать самому себе – важнее всего. Раньше он заключил сделку с самим собой (в какой-то задней комнатке своего подсознания, где крутятся-вертятся и правят бал Таинственные Закулисные Силы) о том, что будет заботиться о ней. Может, он не славный парень, но и не убийца, а то, что он сотворил в туннеле, весьма походило на покушение на убийство. Итак, он собирался заботиться о ней и больше на нее не кричать, как бы ему ни становилось противно, – как тогда, когда она вцепилась в него своей патентованной канзасской хваткой, забираясь в седло «харлея», – не собирался злиться и рычать, как бы она ни тянула его назад и какой бы дурой ни оказывалась в самых простых вещах. Позапрошлым вечером она поставила консервную банку с бобами на угли костра, не пробив отверстия в крышке, и он выудил ее, всю обгоревшую и вздутую, за три секунды до того, как она разорвалась бы как бомба, быть может, лишив их глаз разлетевшимися во все стороны кусочками жести. И что, всыпал он ей за это? Нет. Ничуть не бывало. Он отпустил легкую шутку и махнул рукой. Так же и с таблетками. Он решил, что таблетки – ее личное дело.

«Может, тебе надо было поговорить с ней об этом. Может, она ждала и хотела, чтобы ты поговорил».

– Это был не предмет для обсуждения, – вслух произнес он. Это был вопрос жизни и смерти. А она не могла выжить. Может быть, она сама понимала это с того самого дня, когда в Центральном парке она беззаботно выстрелила в дерево из дешевенького на вид 32-го, который мог разорваться у нее в руке. Может…

– Может – не может… К черту! – сердито сказал Ларри. Он поднес ко рту флягу, но она была пуста, а у него во рту все еще оставался поганый привкус. Очевидно, по всей стране полно людей вроде нее. Грипп пощадил не только тех, кто способен выжить, да иначе и быть не могло. Вполне возможно, где-то прямо сейчас лежит молодой парень с иммунитетом к гриппу и умирает от тонзиллита. Как сказал бы Хенни Янгман: «Ребята, да у меня тут таких целый миллион».

Ларри сидел на живописном выезде с, автострады. От вида Вермонта, простиравшегося к Нью-Йорку в золотистой утренней дымке, у него перехватывало дыхание. На дорожном знаке стояла отметка – 12 миль. Вообще-то Ларри полагал, что способен видеть куда дальше, чем на двенадцать миль. В ясный день видно очень далеко. У дальнего конца выезда стояла выложенная из камней стена высотой по колено, а возле нее валялось несколько битых бутылок из-под пива «Будвайзер». И еще – использованный презерватив. Наверное, старшеклассники частенько приходили сюда с наступлением сумерек и глазели на огни города, простиравшегося внизу. Для начала они поддавали, а потом приступали к своему основному занятию. ДДТ, как они это называли: Добрый Детский Трах.

Так почему же ему сейчас так скверно, а? Он ведь сказал правду, верно? Да. И самая поганая правда заключалась в том, что он испытывал облегчение, не так ли? Что он избавился от камня, висевшего у него на шее?

«Нет, самое поганое – быть одному. Быть в одиночестве».

Банально, но верно. Он хотел вместе с кем-то любоваться этим пейзажем. Хотел, чтобы рядом был кто-то, к кому можно было бы обернуться и сказать с грубоватым юмором:

«В погожий денек далеко видно». А его единственная спутница… Она лежала в палатке, в полутора милях позади, с ртом, полным зеленой блевотины. И разлагалась. И манила к себе мух.

Ларри положил голову на колени и закрыл глаза. Он твердил себе, что не станет плакать. Он ненавидел слезы почти так же, как ненавидел рвоту.

В конце концов он оказался просто слюнтяем. У него не хватило духу похоронить ее. В голове его вертелись самые мрачные мысли и видения, какие только могло подсказать ему воображение: червяки и жуки, лесные грызуны, которые учуют ее и придут полакомиться, несправедливость того, что один человек оставляет другого, как конфетную обертку или пустую жестянку из-под пепси. Он даже смутно чувствовал что-то незаконное в том, чтобы хоронить ее, но, по правде говоря (а он сейчас говорил себе только правду, не так ли?), это была всего лишь дешевая отговорка. Он мог представить себе, как спускается в Беннингтон, вламывается в магазин «Всегда-к-вашим-услугам», берет всегда-к-вашим-услугам лопату и подходящий всегда-к-вашим-услугам лом; он даже мог представить себе, как возвращается сюда, где все так тихо и красиво, и роет всегда-к-вашим-услугам могилу возле знака с двенадцатимильной отметкой. Но вернуться в ту палатку (где теперь пахнет точь-в-точь как в общественном туалете на перекрестке № 1 в Центральном парке, где всегда-к-вашим-услугам темное, сладкое угощение останется на месте навечно), расстегнуть до конца молнию спальника с ее стороны, вытащить ее окоченевшее тяжелое тело, обхватить под мышками, подтащить к яме, свалить туда, а потом забросать грязью, глядя, как земля сыплется на ее белые ноги с вздутыми полосками варикозных вен и застревает у нее в волосах…

«Угу, дружочек. Пожалуй, об этом надо забыть. И если я слюнтяй, цыпленок, значит, так тому и быть. Цып-цып-цып».

Он вернулся туда, где стояла палатка, и отвел брезентовый полог, прикрывающий вход. Он отыскал длинную палку, сделал глубокий вдох и, задержав в груди свежий воздух, выудил палкой свою одежду. Отойдя в сторону, он оделся, еще раз глубоко вдохнул и, снова задержав дыхание, выудил палкой свои ботинки. Потом он уселся на сваленное дерево и натянул их.

Одежда пропиталась этим запахом.

– Твою мать, – прошептал он.

Она была видна ему, наполовину высунувшаяся из мешка, с вытянутой окоченевшей рукой, с ладонью, все еще словно сжимавшей бутылочку из-под таблеток, которой в ней уже не было. Казалось, ее полуприкрытые ресницами глаза с укором смотрят прямо на него. Это заставило его снова вспомнить о туннеле и о своих видениях с ожившими мертвецами. Он быстро опустил палкой брезентовый полог.

Но он все еще чувствовал на себе ее запах.

Поэтому первую свою остановку он все-таки сделал в Беннингтоне и в местном магазине мужской одежды, скинув с себя все, подобрал новый гардероб – три сменных комплекта плюс четыре пары носков и шортов. Он даже нашел новую пару ботинок. Глядя на себя в трехстворчатое зеркало, он видел за своей спиной пустынный магазин и небрежно прислоненный к кромке тротуара «харлей».

– Суперкласс, – пробормотал он. – У мереть не встать.

Но рядом не было никого, кто мог бы восхититься его вкусом.

Он вышел из магазина и, запустив двигатель «харлея», прикинул, что надо бы заехать еще в один магазин и посмотреть, нет ли там палатки и спального мешка, но ему сейчас страстно хотелось поскорее выбраться из Беннингтона. Он сделает привал, но где-нибудь подальше отсюда.

Выруливая на «харлее» из города, он взглянул туда, где начинался пологий склон, и увидел знак с двенадцатимильной отметкой, но площадки, на которой они разбили палатку, отсюда не было видно. Что ж, это и к лучшему, это…