Текст книги "Противостояние. Том I"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Где-то после полуночи он уснул, а сегодня утром начал возиться с ножкой койки. И теперь, глядя на свои окровавленные пальцы, он с ужасом думал про лапки того давным-давно умершего кролика, которому он совсем не хотел причинить никакого зла.

К часу дня 29 июня ему удалось вытащить ножку кровати. В конце концов болт вывернулся с идиотской легкостью, ножка покатилась по полу его камеры, а он сидел, тупо уставившись на нее, и раздумывал, за каким чертом она ему вообще понадобилась. Она была около трех футов длиной.

Он подтащил ее к двери камеры и начал яростно молотить ею по стальным прутьям решетки.

– Эй! – заорал он, когда стих низкий, похожий на гонг звон решетки. – Эй, я хочу выйти! Хочу убраться отсюда к е…не матери, понятно? Эй, черт бы вас побрал, эй!

Он умолк и прислушался к затихающему эхо. На мгновение наступила полная тишина, а потом с другого конца коридора донесся восторженный хриплый ответ:

– Мама! Сюда, мама! Я здесь!

– Гооосподиии! – закричал Ллойд и швырнул ножку от койки в угол. Он мучился столько часов, содрал себе пальцы, и все только затем, чтобы разбудить этого осла.

Он уселся на койку, приподнял матрас и вытащил оттуда кусок черствою хлеба. Поколебавшись, он добавил к нему пригоршню фиников, говоря себе, что должен сберечь их, но тем не менее вытряхивая их себе на ладонь. Он съел их все, один за другим, оставив хлеб напоследок, чтобы избавиться от гнилого фруктового привкуса во рту.

Покончив с этим жалким подобием пищи, он рассеянно подошел к правой стороне своей камеры, поглядел вниз, и издал вопль отвращения. Туловище Траска лежало на койке, а ноги свешивались на пол. Штаны слегка задрались, обнажив щиколотки над тюремными тапочками. Большая лоснящаяся крыса закусывала ногой Траска. Ее отвратительный розоватый хвост аккуратно обвивался вокруг серого туловища.

Ллойд побрел в противоположный угол своей камеры и подобрал ножку от койки. Потом он вернулся назад и постоял секунду, опасаясь, не заметит ли его крыса и не решит ли отправиться туда, где общество не такое оживленное. Но крыса сидела к нему спиной и, насколько Ллойд мог судить, даже не подозревала о его существовании. Ллойд прикинул на глаз расстояние и решил, что ножка прекрасно дотянется.

– Ух! – рыкнул Ллойд и замахнулся ножкой. Ножка придавила крысу к ноге Траска, и тот с глухим стуком упал со своей койки. Крыса лежала на боку, оглушенная, и едва дышала. Капельки крови появились на ее усиках. Ее задние лапки шевелились, словно маленький крысиный мозг велел им убегать, но сигналы, идущие по позвоночнику, все перепутались. Ллойд нанес ей еще один смертельный удар.

– Вот тебе, гнусная тварь, – произнес он и, положив ножку на пол, побрел к своей койке. Ему было жарко, он испытывал страх и чувствовал, что вот-вот расплачется. Он обернулся через плечо и крикнул:

– Ну каково тебе в крысином аду, ты, трупоед вонючий?

– Мама! – радостно вскричал в ответ знакомый голос. – Мамааа!

– Заткнись! – заорал Ллойд. – Я не твоя мама! Твоя мама дрючится сейчас в бардаке в Сраной Жопе, штат Индиана!

– Мама? – произнес голос с некоторым сомнением, а потом умолк.

Ллойд начал всхлипывать. Он плакал и как мальчишка тер глаза кулаками. Ему хотелось съесть сандвич со стейком, хотелось поговорить со своим адвокатом, хотелось выбраться отсюда.

Наконец он улегся на койку, прикрыл одной рукой глаза и принялся мастурбировать. Способ уснуть – ничуть не хуже любого другого.

Когда он проснулся, было пять часов вечера, и в коридоре царила мертвая тишина. Словно в тумане Ллойд слез с койки, которая теперь накренилась как пьяная на тот бок, откуда была выдернута одна опора. Он подобрал валявшуюся на полу ножку, приготовился к крикам «Мамааа!» и начал колотить по решетке, как повар в поле, созывающий поденщиков на большой сельский ужин. Ужин. Могло ли быть слово прекраснее этого? Поджаренная ветчина, картошка с красноватой подливкой, свежие груши, молоко с плавающим в нем шоколадным сиропом «Херши». И огромное старое блюдо с клубничным мороженым на десерт. Нет, никакое слово не могло сравниться со словом «ужин».

– Эй, есть здесь кто-нибудь? – срывающимся голосом крикнул Ллойд.

Никакого ответа. Нет даже крика: – «Мамааа!» Сейчас он, пожалуй, обрадовался бы ему. Даже общество психа все-таки лучше, чем компания одних мертвецов.

Ллойд со звоном уронил ножку кровати, вернулся к койке, перевернул матрас и провел ревизию своих-запасов. Оставалось еще два куска хлеба, две пригоршни фиников, полупротухшая свиная отбивная и кусочек болонской копченой колбасы. Он разломал колбасу надвое и съел большую часть, но это только раздразнило его аппетит.

– Больше нельзя, – прошептал он, а потом обглодал остаток свинины с косточки, обзывая себя разными словами и плача. Он умрет здесь, как умер кролик в своей клетке, как умер Траск в своей камере.

Траск.

Он долго и задумчиво смотрел в камеру Траска, наблюдая, как кружатся над ним мухи, взлетая и снова садясь. На физиономии старины Траска образовался целый международный аэропорт Лос-Анджелеса. В конце концов Ллойд взял ножку от койки, подошел к решетке и просунул ножку между прутьями. Встав на цыпочки, он сумел дотянуться ножкой до тела крысы и подтащить его к своей камере.

Когда крыса очутилась достаточно близко, Ллойд встал на колени и перетащил крысу на свою сторону. Он поднял ее за хвост и долго держал ее раскачивающееся тело у себя перед глазами. Потом он сунул ее под матрас, куда не могли добраться мухи, положив ее мягкое тело отдельно от остатков своих запасов. Он долго и пристально смотрел на крысу, прежде чем дал матрасу опуститься на место и милосердно скрыть ее от его глаз.

– На всякий случай, – прошептал в тишине Ллойд Хенрид. – На всякий случай, только и всего.

Потом он забрался на другой конец койки, подтянул колени к подбородку и застыл.

Глава 33

Без двадцати двух минут девять по часам, висящим перед кабинетом шерифа, погас свет.

Ник Андрос читал книгу в бумажной обложке, которую нашел на полке в аптеке, – готический роман про испуганную гувернантку, думающую, что в пустынном замке, где она должна была учить сыновей красивого хозяина, живет призрак. Хотя он не дочитал книгу даже до половины, Ник уже знал, что призраком была жена красивого хозяина, по всей видимости, запертая в мансарде и окончательно спятившая.

Когда погас свет, он ощутил сильный толчок сердца в груди, и где-то в глубине его рассудка – оттуда, где притаились в ожидании кошмары, мучившие его теперь всякий раз, стоило ему только заснуть, – зашептал голосок: «Он идет за тобой… Он уже близко, на ночном шоссе… Там, в темноте, на шоссе… Темный человек…»

Он положил книжку на стол и вышел на улицу. В небе еще догорал последний дневной луч, но сумерки почти совсем сгустились. Ни один уличный фонарь не светился. Флюоресцентные лампы в аптеке, горевшие день и ночь, тоже погасли. Глухой рокот за дверцами распределительных щитов затих – Ник удостоверился в этом, положив ладонь на один из щитов и не ощутив ничего, кроме неподвижного дерева. Вибрация, бывшая для него своего рода слуховым ощущением, исчезла.

В подсобке возле кабинета шерифа хранились свечи, целая коробка, но мысль о них не принесла Нику успокоения. Исчезновение огней выбило его из колеи, и теперь он стоял, глядя на запад, и молча молился, чтобы свет не покидал его, не оставлял одного на этом темном кладбище.

Но свет исчез. В десять минут десятого Ник уже не мог больше надеяться, что в небе осталось хоть одно пятнышко света. Он вернулся в контору шерифа и пошел в подсобку за свечами. Он шарил на одной из полок в поисках нужной коробки, когда дверь за его спиной распахнулась, и в комнату с черным опухшим лицом и перстнем, по-прежнему блестевшем на пальце, ввалился Рей Буд. Он целую неделю отсиживался в лесу неподалеку от городка с той самой ночи на 22 июня. К утру 24-го он почувствовал себя больным, и наконец сегодня вечером голод и страх за свою жизнь привели его в город, где он не застал никого, кроме этого немого придурка, который втянул его во всю эту заваруху. Немой шел по городской площади с таким видом, словно весь город, где Рей прожил большую часть своей жизни, принадлежал лично ему, пистолет шерифа торчал из кобуры, пристегнутой к его правому бедру. Может, он и впрямь думал, что завладел этим городом. Рей подозревал, что ему придется умереть от того самого, что унесло всех остальных, но прежде он покажет этому придурку, кто тут хозяин.

Ник стоял к нему спиной и знать не знал, что он уже не один в конторе шерифа Бейкера, пока шею ему не сдавили чьи-то руки. Коробка, которую он только что достал, вывалилась у него из рук, и восковые свечи рассыпались по всему полу. Он уже был полузадушен, когда справился с первым приступом ужаса и неожиданно явственно почувствовал, что черное существо из его снов все-таки ожило: какой-то демон из самых глубин ада подобрался к нему сзади и сдавил шею своими острыми когтями, как только прекратилась подача электричества.

Потом он инстинктивно и судорожно схватился за душившие его ладони и попытался разнять их хватку. Кто-то горячо дышал ему в правое ухо, выдувая поток воздуха, который он ощущал, но не мог слышать. Он ухитрился сделать один короткий вдох, прежде чем руки снова крепко сомкнулись на его шее.

Вдвоем они раскачивались в темноте, словно чернокожие танцоры. Рей Буд чувствовал, как с сопротивлением мальчишки его самого покидают силы. Голова у него тряслась. Если он не прикончит немого быстро, он не прикончит его никогда. И, собрав весь остаток сил, он сдавил тощую шею парня.

Ник почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Боль в глотке, в первые секунды острая, теперь стала далекой и приглушенной, почти приятной. Он с силой опустил каблук своего башмака на ногу Буда и одновременна всем весом откинулся назад. Буду пришлось отступить на шаг. Одна его нога пришлась прямо на свечу, та крутанулась под ним, и он рухнул на пол, увлекая за собой Ника. Его хватка ослабла, ладони разомкнулись.

Судорожно ловя ртом воздух, Ник откатился в сторону. Все плыло у него перед глазами и казалось зыбким и далеким, кроме боли в горле, возвращавшейся медленными, пульсирующими толчками. На нёбе он ощущал привкус крови.

Огромная горбатая тень того, кто набросился на него сзади, поднималась на ноги. Ник вспомнил про пистолет и потянулся к нему. Тот был на месте, но не вытаскивался, Каким-то образом он застрял в кобуре. В приступе паники Ник сильно дернул его, и пистолет выстрелил. Пуля, оцарапав ему ногу, ушла в пол.

Тень ринулась на него как призрак смерти.

У Ника перехватило дыхание. Огромные белые руки, очутились у самого его лица, большие пальцы полезли, прямо в глаза. В слабом лунном свете ник увидал пурпурный блеск на одной из этих рук, и его искривившийся в изумлении рот сложился в темноте в беззвучное слово «Буд!». Его правая рука продолжала дергать и тащить пистолет. В страхе он едва чувствовал горячую волну боли вдоль всего бедра.

Один из больших пальцев Рея Буда вжался в правый глаз Ника. Жуткая боль ослепительной вспышкой взорвалась у него в голове. Наконец ему удалось выдернуть пистолет. Большой палец Буда вертелся то в одну сторону, то в другую, выдавливая глазное яблоко Ника.

Ник издал едва слышный вопль – не сильнее слабого шороха струи воздуха – и ткнул пистолетом в отвислый бок Буда. Он нажал на спусковой крючок, пистолет издал приглушенное «умп», которое Ник ощутил лишь как сильную отдачу в руке; выстрел продырявил рубаху Буда. Ник увидал вспышку, а через мгновение до него донесся запах пороха и тлеющей рубахи Буда. Рей Буд обмяк и рухнул на него.

Всхлипывая от боли и ужаса, Ник напрягся под тяжестью, придавившей его к полу, и тело Буда наполовину соскользнуло с него. Ник выполз из-под него, прижимая ладонь к раненому глазу. Он долго лежал на полу; горло его горело огнем, а в виски словно вонзались гигантские кронциркули.

Наконец он поднялся на ноги, пошарил рядом с собой, нашел свечу и зажег ее настольной зажигалкой. При ее слабом желтом пламени он сумел разглядеть Рея Буда, лежащего ничком на полу. Тот выглядел как дохлый кит, выброшенный на сушу. Пуля оставила черный круг размером с лепешку на его рубахе сбоку. Все было Залито кровью. Тень Буда от слабенького колышущегося пламени свечи простиралась к дальней стене – огромная и бесформенная.

Постанывая и все еще прикрывая глаз ладонью, Ник поплелся в маленькую ванную комнату и там взглянул на себя в зеркало. Он увидел кровь, сочившуюся у него между пальцами, и усилием воли отнял руку от лица. Он не был точно уверен, но ему показалось, что теперь он будет не только немым и глухим, но еще и одноглазым.

Он вернулся в кабинет и пнул ногой мягкое тело Буда.

«Ты изувечил меня, – сказал он мертвецу. – Сначала мои зубы, а теперь глаз. Ты доволен? Ты бы вышиб мне оба глаза, если бы смог, верно? Выбил бы мне глаза и оставил немым, глухим и слепым в этом мире мертвецов. Тебе бы это понравилось, а, тихоня?»

Он еще раз пнул Буда, и от того, как его ботинок вмялся в это дохлое мясо, ему стало дурно. Через некоторое время он вернулся к койке, уселся на нее и положил голову на руки. Снаружи царила полная мгла. Гасли все огни в мире.

Глава 34

Долгое время, несколько дней (сколько – кто знает, только не Мусорщик, это уж точно) Дональд Мервин Элберт, известный среди своих приятелей по тусклым и противным школьным годам под кличкой «Мусорщик», бродил туда-сюда по улочкам Поутэнвилла, штат Индиана, съеживаясь от голосов, звучавших в его голове, и заслоняясь ладонями от камней, которые швыряли в него призраки.

«Эй, Мусорщик!»

«Эй, Мусорный Бак… Слышь, Мусорщик! Поджигал чего-нибудь стоящее на этой недельке?»

«Что тебе сказала старуха Семпл, когда ты поджег ее пенсионный чек, а, Мусор?»

«Эй, Крошка-Мусор, не купишь немного керосину?»

«Как тебе понравилась шокотерапия там, в Терре-Хоте, а, Мусорок?»

«Мусор…»

«…Эй, Мусорщик…»

Иногда он понимал, что голоса эти ненастоящие, но порой он громко кричал, прося их перестать, лишь затем, чтобы убедиться, что единственный голос, отлетающий обратно к нему от домов и фасадов магазинов, отскакивающий рикошетом от шлакоблочной стены мойки машин «Скрубба-Дубба», где он когда-то работал и где сидел теперь утром 30 июня и ел большой, неумело приготовленный сандвич с арахисовым маслом, желе, томатами и горчицей «Гульденс Диабло», – это его собственный. Один лишь его голос бился в дома и магазины, откуда его словно бы прогоняли как незваного гостя, и тот возвращался к его собственным ушам. Каким-то образом Поутэнвилл оказался безлюдным. Все исчезли… Или нет? Ему всегда говорили, что он сумасшедший, а это как раз та мысль, которая овладевает безумцем, что в его родном городе никого нет, кроме него самого. Но взгляд его все время возвращался к нефтяным цистернам на горизонте, громадным и белым, как низкие облака. Они стояли между Поутэнвиллом и дорогой к Гэри и Чикаго, и он точно знал, что ему хотелось сделать, и это не было бредом. Это была очень плохая вещь, но отнюдь не бред, и он ничего не мог с собой поделать.

«Обжег пальчики, Мусор?»

«Эй, Мусорщик, разве ты не знаешь, что из-за игры огнем ты писаешь в постель?»

Ему показалось, будто что-то просвистело мимо него; он всхлипнул и, выронив сандвич, втянул голову в плечи; но ничего не увидел. И никого. За шлакоблочной стеной мойки машин «Скрубба-Дубба» проходило индианское шоссе 130, ведущее к Гэри, но прежде – к громадным цистернам компании «Чири ойл». Тихонько всхлипывая, он подобрал свой сандвич, стряхнул, как мог, серую грязь с белого хлеба и стал снова жевать его.

А может, и они – бред? Когда-то его отец был жив, и шериф прикончил его прямо на улице, перед методистской церковью, и ему пришлось прожить с этим всю свою жизнь.

«Эй, Мусор, шериф Грили пристрелил твоего старика как бешеного пса, тебе это известно, ты, придурок ё…й?»

Его отец сидел у «О’Тулса», и там случилась какая-то перебранка, а у Уэнделла Элберта был при себе пистолет, и он застрелил из него бармена, а потом пошел домой и застрелил из него двоих старших братьев и сестренку Мусорщика – о да, Уэнделл Элберт был парень с причудами и наисквернейшим характером, это вам сказали бы все в Поутэнвилле и еще сказали бы, что яблочко от яблони недалеко падает. Он застрелил бы и мать Мусорщика, только Салли Элберт, вопя, выбежала на ночную улицу с пятилетним Дональдом (впоследствии известным под кличкой «Мусорщик») на руках. Пока они метались по улице, Уэнделл Элберт стоял на ступеньках крыльца и стрелял в них; пули свистели и чиркали об асфальт, а при последнем выстреле дешевый пистолет, купленный Уэнделлом у какого-то черномазого в баре на Чикаго-Стейт-стрит, взорвался у него в руке. Осколки разворотили ему почти все лицо. Он двинулся вверх по улице с залитыми кровью глазами, крича и размахивая остатками дешевого пистолета, изувеченный и сплющенный ствол которого был похож на огрызок взорвавшейся сигары «с сюрпризом», а когда он приблизился к методистской церкви, подъехал шериф Грили на единственной патрульной машине Поутэнвилла и приказал ему бросить пистолет и не двигаться. Вместо этого Уэнделл Элберт наставил остаток своей игрушки на шерифа, а Грили или не заметил, что ствол игрушки покорежен, или сделал вид, что не заметил, но так или иначе, результат был однозначен. Он выдал Уэнделлу Элберту из обоих стволов своей пушки.

«Эй, Мусор, ты еще не спалил себе ХЕР?»

Он огляделся в поисках того, кто проорал это, по голосу похоже на Карли Йейтса или одного из мальчишек, что всегда вертелись возле него, но Карли уже больше не был мальчишкой, как, впрочем, и он сам.

Может, теперь он станет снова просто Доном Элбертом, а не Мусорщиком, точь-в-точь как Карли Йейтс стал просто Карлом Йейтсом, торгующим машинами в конторе «Стаут-Крайслер-Плимут» здесь, в городе. Вот только Карл Йейтс исчез, исчезли все, и, наверное, для него было уже слишком поздно становиться вообще хоть кем-то.

И он уже больше не сидел у стены «Скрубба-Дубба»; он был примерно в миле к северо-западу от города, шагая по шоссе 130, и Поутэнвилл простирался под ним как городок из кубиков на столике с детской железной дорогой. Цистерны находились всего в полумиле от него. В одной руке он нес сумку с инструментами, а в другой – пятигаллонную канистру с бензином.

«Ох, плохое это дело, но…»

Итак, когда Уэнделл Элберт лег в сырую землю, Салли Элберт устроилась в поутэнвиллское кафе, а через некоторое время единственный оставшийся из ее выводка цыпленок, Дональд Мервин Элберт, учась в первом или во втором классе, начал разводить костры в чужих мусорных баках и убегать.

«Осторожней, девчонки, вон идет Мусорщик, он спалит вам платья!»

«Атас, народ! Идет урод!»

Лишь когда он перешел уже в третий класс, взрослые дознались, кто это делал, и тогда у них дома объявился шериф, добряк шериф Грили, и как Дональд подозревал, так оно и вышло: мужик, пристреливший его отца перед методистской церковью, стал его отчимом.

«Эй, Карли, отгадай загадку: как может твой отец укокошить твоего папашу?»

«Не знаю, Пити. А как?»

«Да, я тоже не знаю, это Мусорщику виднее!»

«Ааа-ха-ха-хаааа!»

Он стоял у гравийной дорожки, ведущей к калитке; плечи у него ныли от тяжести инструментов и канистры. Табличка на калитке гласила: КОМПАНИЯ ЧИРИ ПЕТРОЛЕУМ, ИНК. ВСЕ ПОСЕТИТЕЛИ ДОЛЖНЫ ОТМЕЧАТЬСЯ В ОФИСЕ! СПАСИБО!

На стоянке было припарковано несколько машин – многие стояли на платформах. Мусорщик пошел по дорожке и проскользнул в открытую калитку. Взгляд его странных голубых глаз не отрывался от паутинообразной лестницы, поднимающейся по спирали вокруг ближайшей цистерны до самого верха. Перед основанием лестницы была натянута цепь, – с которой свисала еще одна табличка с надписью ХОДА НЕТ! НАСОСНАЯ СТАНЦИЯ ЗАКРЫТА! Он перешагнул через цепь и стал карабкаться вверх по лестнице.

Напрасно его мать вышла замуж за этого шерифа Грили.

Когда Мусорщик перешел в четвертый класс, он начал поджигать почтовые ящики; в тот год он спалил пенсионный чек старой миссис Семпл, и его опять поймали. Салли Элберт-Грили устроила истерику, когда ее новый муж однажды предложил отослать мальчика в то заведение в Терре-Хоте («Ты считаешь его сумасшедшим! Как может быть безумным десятилетний мальчишка? По-моему, ты просто хочешь избавиться от него! Ты угробил его отца, а теперь хочешь избавиться от него самого!»). Единственное, что мог еще сделать Грили, – это взять мальчика на поруки, потому что нельзя отправлять ребенка в исправительную школу, если вы не хотите, чтобы он вышел оттуда с дыркой в заднице одиннадцатого калибра и чтобы ваша новая жена развелась с вами.

Вверх по лестнице – все выше и выше. Под его ногами тихонько позвякивали стальные ступеньки. Все голоса он оставил внизу, и никто не мог зашвырнуть камень так высоко; машины на стоянке были похожи отсюда на сверкающие игрушечные автомобильчики «корги». Здесь лишь ветер низко гудел у него в ушах и завывал в какой-то трубе да еще издалека доносился птичий щебет. Вокруг сплошной зеленой пеленой, чуть-чуть подернутой сонно-голубоватым утренним туманом, простирались перелески и поля. Теперь Мусорщик улыбался от счастья, взбираясь по стальной спирали кругами все выше и выше.

Когда он добрался до плоского круглого верха цистерны, ему показалось, что он стоит прямо под крышей мира и что если он потянется вверх, то сможет соскрести голубую побелку купола неба ногтями. Он поставил канистру с бензином и инструменты рядом с собой и огляделся. Отсюда был ясно виден Гэри, поскольку дым, обычно тянувшийся из фабричных труб, исчез и воздух в той стороне был так же чист и прозрачен, как здесь. Чикаго был окутан летним туманом, а далеко на севере виднелось слабое голубоватое мерцание – или озеро Мичиган, или просто мираж, рожденный игрой воображения. Воздух был пропитан мягким золотым ароматом, навевавшим мысли о теплом завтраке в хорошо освещенной кухне. Скоро день уже полностью вступит в свои права.

Оставив канистру на месте, он подошел с инструментами к насосному устройству и стал прикидывать, как оно работает. Он обладал интуитивным пониманием техники, мог управляться с ней точно так же, как некоторые слабоумные умеют делить и умножать в уме семизначные цифры. Это шло не от разума и не от каких-то познаний; он просто шарил глазами тут и там, а потом его руки начинали двигаться – легко и умело.

«Эй, Мусорщик, чего это тебе взбрело в голову поджигать церковь? Почему ты не спалил ШКОЛУ?»

Когда он учился в пятом классе, он разжег костер в комнате безлюдного дома в близлежащем городке Седли, и дом сгорел дотла. Его отчиму, шерифу Грили, пришлось запереть его в карцере, поскольку если раньше его нередко избивали стайки ребятишек, то теперь за дело захотели взяться взрослые («Черт, да если бы не дождь, мы могли бы недосчитаться половины города из-за этого проклятого сучонка-поджигателя!»). Грили сказал Салли, что Дональду придется поехать в это заведение в Терре-Хоте и пройти тестирование. Салли заявила, что уйдет от него, если он сделает такое с ее ребенком, единственным оставшимся у нее цыпленочком, но Грили настоял на своем – заставил судью подписать постановление, и, таким образом, Мусорщик отбыл из Поутэнвилла на некоторое время – на два года, – а его мать развелась с шерифом. В тот же год избиратели прокатили его на выборах, и Грили в результате отправился в Гэри – работать на автосборочном конвейере. Салли навещала Мусорщика каждую неделю, и глаза ее не просыхали от слез.

– Вот это да, ё… твою мать, – прошептал Мусорщик и тут же украдкой оглянулся, чтобы посмотреть, не услыхал ли кто-нибудь, как он произнес это плохое ругательство. Разумеется, его никто не слышал, потому что он находился на крыше цистерны № 1 «Чири ойл», но, даже если бы он стоял на земле, все равно никого здесь не осталось. Кроме призраков. И лишь пузатые белые облака медленно проплывали над ним.

Огромная труба диаметром больше двух футов, с резьбой на конце для присоединения того, что нефтяники называют «муфтой», высовывалась из клубка механизмов насосной установки. Она использовалась только при переливе или утечке, но сейчас цистерна была полна неочищенного бензина, и часть его, около пинты, выплеснулась наружу, оставив блестящие следы на тусклой, покрытой пылью поверхности. С горящими глазами Мусорщик отступил на шаг, по-прежнему держа в одной руке гаечный ключ, а в другой – молоток. Он разжал руки, и инструменты со звоном выпали из них.

Ему вообще не понадобится бензин, который он притащил с собой. Он поднял канистру, с криком «бомбим!» швырнул ее вниз и стал с интересом смотреть за ее сверкающим полетом. Проделав треть пути, она ударилась о лестницу, хрустнула и полетела к земле, вертясь и разбрызгивая янтарный бензин из трещины, образовавшейся от удара о стальные ступеньки.

Он повернулся обратно к отводной трубе. Взглянул на сверкающие лужицы бензина. Достал из нагрудного кармана коробок спичек и виновато уставился на них со смешанным чувством трепета и восторга. На коробке была наклейка, сообщавшая, что вы можете получить практически любое нужное вам образование в заочной школе «Ла Салль корреспонденс» в Чикаго. «Я стою на бомбе», – подумал он и закрыл глаза. Он весь дрожал от страха и экстаза – того хорошо знакомого холодного возбуждения, от которого у него немели пальцы рук и ног.

«Эй, Мусор, придурок, поджигатель ты ё…й!»

Из заведения в Терре-Хоте его отпустили, когда ему исполнилось тринадцать. Вылечили его или нет, там не знали, но утверждали, что вылечили. Просто его комната понадобилась для какого-то другого сумасшедшего ребенка на очередные несколько лет, и Мусорщик отправился домой. Он здорово отстал от школьной программы и, похоже, уже не мог наверстать упущенное. В Терре-Хоте его лечили шоковой терапией, и он вернулся домой с нарушениями памяти. Он мог готовиться к очередному экзамену, а потом забыть половину выученного и при аттестации получить всего лишь 60 или 40 баллов.

Однако на какое-то время он перестал устраивать поджоги – хоть этого по крайней мере им удалось добиться. Казалось, все вновь встало на свои места. Убийца его отца, шериф, исчез: он торчал в Гэри, ставил фары на «доджи» (приделывал колеса к «выкидышам», как иногда говорила мать). Его мать снова работала в поутэнвиллском кафе. Все было в порядке. Конечно, существовала еще «Чири ойл» с высящимися на горизонте белыми цистернами, похожими на громадные, отмытые добела консервные жестянки, за которыми виднелись клубы фабричного дыма в Гэри, словно город, где жил убийца отца – шериф, уже полыхал огнем. Он часто прикидывал, как взорвутся цистерны «Чири ойл». Три отдельных взрыва, таких громких, что барабанные перепонки лопнут, как воздушные шарики, и таких ярких, что глаза поджарятся в глазницах, как на сковородках? Три столпа огня (отец, сын и святой отцеубийца-шериф), горящих дни и ночи напролет много месяцев? Или они вообще не загорятся?

Он это выяснит. Мягкий летний ветерок задул первые две зажженные им спички, и он выронил их почерневшие останки на заклепанную сталь. Справа от себя, возле невысокой, до колена, ограды, окаймлявшей крышу цистерны, он увидел жука, слабо барахтающегося в лужице бензина. «Я точно как этот жук», – подумал он и подивился, что же это за мир такой, где Господь не только допускает, чтобы ты очутился в большой вонючей помойной яме, как жук в луже бензина, но еще оставляет тебя там живьем барахтаться часы, быть может, дни… А в его случае – долгие годы. Это был мир, заслуживающий огня, – вот что это было такое. Он стоял с опущенной головой, и когда приготовился чиркнуть третьей спичкой, – ветерок стих.

Какое-то время после того, как он вернулся домой, его обзывали и психом, и полудурком, и чокнутым, но Карли Йейтс, который к тому времени учился уже на три класса выше, вспомнил про мусорные баки, и из всех остальных прочнее всего прилепилась кличка «Мусорщик». Когда ему исполнилось шестнадцать, он с разрешения матери бросил школу («А чего вы ждали? Они искалечили его там, в Терре-Хоте. Я бы подала на них в суд, если бы у меня водились деньги. Сеансы шоковой терапии – так они это называют. Проклятый электрический стул – вот что это по моим понятиям!») и стал работать на мойке машин «Скрубба-Дубба»: мыл фары, протирал молдинги, пристегивал щетки, чистил зеркала – эй, мистер, хотите, пройдусь полировочкой? И вскоре все пошло так, как и должно было. Люди окликали его с тротуаров и из проезжавших мимо машин, желая узнать, что сказала старуха Семпл (она уже четыре года как почила), когда он спалил ее пенсионный чек, или напрудил ли он в кровать после того, как поджег тот дом в Седли; и они перебрасывались обидными для Мусорщика словечками, ошиваясь возле кондитерской или торча в дверях «О’Тулса»; они окликали друг друга – дескать, не забудь спрятать спички подальше и потушить свой бычок, а то вдруг повстречаешь Мусорщика. Все эти голоса со временем превратились в шепот призраков, но невозможно было отмахнуться от камней, со свистом летевших из темных аллей или с противоположной стороны улицы, Однажды кто-то швырнул недопитую жестянку с пивом из проезжавшей мимо машины, и жестянка ударила его в лоб так, что он рухнул на колени.

Такова была жизнь: голоса, то и дело свистящие камни, «Скрубба-Дубба». В обеденные перерывы он усаживался там, где сидел сегодня, ел приготовленные матерью сандвичи и смотрел на цистерны «Чири Ойл», прикидывая, как это все будет.

Такова была жизнь, что бы там ни происходило, пока однажды ночью он не обнаружил себя в вестибюле методистской церкви с пятигаллонной канистрой бензина, из которой он разбрызгивал горючую жидкость повсюду, особенно на груду старых молитвенников в углу, – и тут он застыл и подумал:

«Это очень плохо, и, хуже того, это ГЛУПО, они узнают кто это сделал, они знали бы, кто это сделал, даже если бы это вытворил кто-то другой, и они „ушлют тебя подальше“.» Он размышлял обо всем этом, вдыхая запах бензина, пока голоса мелькали и кружились у него в голове, как летучие мыши, на заброшенной колокольне. Потом на его лице медленно за играла улыбка, и он поднял канистру с бензином, и он побежал с ней прямо по центральному проходу, выплескивая бензин; весь путь от вестибюля к алтарю пробежал он как жених, опаздывающий на собственную свадьбу, и такая в нем горела страсть, что он даже начал аккуратнее расплескивать повсюду горючую жидкость, словно готовил себе брачное ложе.

Потом он побежал обратно в вестибюль, вытащил из нагрудного кармана одну-единственную деревянную спичку, чиркнул ею о «молнию» на своих джинсах, швырнул спичку на груду мокрых молитвенников – точное попадание, у-у-уххх! – и на следующий день уже проезжал мимо черных дымящихся останков методистской церкви, направляясь в Исправительный центр для подростков в Северной Индиане.