Текст книги "Противостояние. Том I"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава 30

Пыль неслась прямо через заросли кустарника, густо устилавшего землю Техаса, и в сумерках накрыла городок Арнетт полупрозрачным занавесом, придав ему призрачный вид и окрасив в цвет сепии. Вывеску станции «Тексако» Билла Хэпскомба сорвало, и она лежала посреди дороги. Кто-то оставил включенным газ в доме Норма Брюетта, и вчера вечером искра из кондиционера взорвала все строение, взметнув столб огня до самого неба и разбросав ошметки досок, бревен и детских игрушек по всей Лаурел-стрит. В сточной канаве на Главной улице вперемежку валялись мертвые собаки и солдаты. В магазинчике Рэнди мужчина в спецовке перекинулся через мясной прилавок, свесив обе руки вниз. Одна из лежащих теперь в канаве собак успела поработать над его лицом, прежде чем окончательно потеряла аппетит. Кошки не заразились гриппом, и целые дюжины их бродили в сумерках как серые тени. Из нескольких домов непрерывно раздавались звуки включенных телевизоров – просто шумовой фон. Красный фургон, старый, ржавый и блеклый, с едва видной надписью СКОРОСТНОЙ ЭКСПРЕСС по бокам, стоял посреди Дергин-стрит перед таверной «Голова индейца». В фургоне валялось несколько опрокинутых бутылок из-под пива и соды. На Лоуган-лейн, в лучшем районе Арнетта, на крыльце дома Тони Леоминстера звякали на ветру колокольчики «Скаут» Тони стоял с опущенными стеклами на подъездной дорожке у дома. На его заднем сиденье обосновалось семейство белок. Солнце покинуло Арнетт; город темнел под крылом опускающейся ночи. И в городе было тихо, не считая шуршания маленьких зверьков и позвякивания колокольчиков на крыльце Тони Леоминстера. Очень тихо. Ужасающе тихо.

Глава 31

Кристофер Брадентон боролся с бредом, как борются с зыбучими песками. Его всего раздирала боль. Лицо воспринималось как инородное тело, словно кто-то вкатил в него множество силиконовых инъекций, и оно стало размером с бочку. Горло терзала адская боль, и, что еще страшнее, дыхательный путь из нормального, казалось, превратился в отверстие не больше дула детского пневматического пистолетика. Воздух со свистом входил и выходил через эту крошечную дырочку, необходимую ему, чтобы поддерживать минимальную связь с миром. Но все равно этого было недостаточно, и ощущение, будто он тонет, мучило его еще больше, чем неотступная пульсирующая боль. Однако страшнее всего был жар. Он не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни ему было так жарко – даже два года назад, когда он перевозил из Техаса в Лос-Анджелес двух политических заключенных, которые не явились в суд согласно поручительству. Их древний «понтиак-темпест» сдох на шоссе 190 в Долине Смерти, и ему тогда было здорово жарко, но все же не так, как сейчас. Этот жар был хуже. Жар мучил изнутри, словно он проглотил солнце.

Он застонал и попытался скинуть одеяла, но у него не хватило сил. Он что, сам улегся в постель? Вряд ли. Кто-то был в доме вместе с ним. Кто-то или что-то… Он должен был припомнить, но не мог. Брадентон смог вспомнить только свой страх еще до того, как заболел, ибо знал, что кто-то (или что-то) должен появиться, и тогда ему придется… Что придется?

Он снова застонал и, мотая головой из стороны в сторону, заметался на подушке. Он помнил лишь горячечный бред. Фантомы с жуткими глазами. Его мать приходила в эту простую бревенчатую спальню – его мать, умершая в 1969-м, – и разговаривала с ним: «Кит, ох, Кит, говорила я тебе, не связывайся с этими людьми. Говорила я: „Плевать мне на политику, но эти мужики, с которыми ты возишься, безумны как бешеные псы, а эти девки просто шлюхи и ничего больше“. Говорила я тебе, Кит…» А потом ее лицо развалилось на куски, из щелей на коже, похожей на потрескавшийся желтый пергамент, ринулся рой могильных жуков, и он стал орать и орал, пока все не поглотила тьма и не раздались раздраженные окрики и топот кожаных башмаков бегущих людей… потом появились огни, вспышки огнен, запах газа, и он оказался снова в Чикаго 1968 года. Где-то распевали голоса: «Следит за нами целый мир! Следит за нами целый мир! Следит…» — а в канаве у самого входа в парк валялась девчонка в закатанных джинсах, с босыми ногами, в ее длинных волосах было полно осколков стекла, а лицо превратилось в блестящую маску из крови, кажущуюся совсем черной в безжалостном белом свете уличных фонарей, маску раздавленного насекомого. Он помог ей подняться на ноги, и она завопила и прижалась к нему, потому что из струящегося газа вынырнул и приближался к ним космический монстр – существо в сверкающих черных сапогах, защитной куртке и пучеглазом противогазе, держащее в одной руке полицейский жезл, в другой – банку пива и ухмыляющееся. А когда космический монстр скинул свой противогаз, обнажив ухмыляющуюся физиономию, они оба завопили, потому что это был тот или то, кого или что он ожидал, – человек, которого Кит Брадентон всегда жутко боялся. Это был Праздный Гуляка.

Вопли Брадентона покоробили ткань сна, как высокая температура коробит хороший хрусталь, и вот он уже в Боулдере, штат Колорадо, в квартире на Каньон-бульваре, жарким летом, таким жарким, что даже в одних трусах твое тело просто исходит потом, а прямо напротив тебя – самый красивый парень на всем белом свете, высокий, стройный, загорелый, на нем желто-лимонные трусики-бикини, чудесно облегающие каждую впадинку и линию его великолепных ягодиц, и ты знаешь, что его лицо, когда он обернется, будет подобно рафаэлевскому ангелу, и он станет похож на коня Одинокого Странника. Точно, это Хайо Силвер. Где ты его подцепил? На митинге против расизма в университетском кампусе или в кафе? Или он голосовал на шоссе? А вообще, разве это имеет значение? Ох, как жарко, но есть вода, чаша с водой, кубок с водой, украшенный странными резными фигурками, а рядом лежит таблетка, нет – ТАБЛЕТКА! Та, что пошлет его в страну, которую этот ангел в бикини называет Хакслиленд – место, где двигающийся палец пишет, но не двигается, место, где на мертвом дубе расцветают цветы. Но, парень, какая эрекция распирает твои трусы! Разве когда-нибудь Кит Брадентон так заводился и был столь готов к любви? «Пошли в койку, – говоришь ты этой гладкой коричневой спине, – пойдем в койку, и ты трахнешь меня, а потом я трахну тебя. Так, как ты любишь». – «Сначала прими свою таблетку, – говорит он не оборачиваясь, – а потом мы посмотрим». Ты принимаешь таблетку, и мало-помалу с твоим зрением происходят какие-то странные, фантастические превращения, разворачивающие каждый угол в помещении чуть больше или чуть меньше девяноста градусов. В определенный момент ты, ловишь себя на том, что разглядываешь веер на дешевом комоде «Гранд-Рапидс», а потом ты смотришь на собственное отражение в волнистом зеркале над комодом. Твое лицо выглядит черным и распухшим, но ты не разрешаешь себе волноваться по этому поводу, потому что все дело в таблетке, только в ТАБЛЕТКЕ!!! «Скороход, – бормочешь ты, – ох, мамочка, это же Капитан Скороход, а я так завелся…» Он пускается бежать, и сначала тебе приходится смотреть на эти гладкие ляжки, на которые так низко натянуты его эластичные трусики, а потом твой взгляд скользит вверх по его ровному загорелому животу к красивой безволосой груди и, наконец, по стройной шее к лицу, и… это его лицо с впалыми щеками, и с торжествующей, свирепой ухмылкой – лицо вовсе не рафаэлевского ангела, а дьявола Гойи, из каждой пустой глазницы которого выглядывает ящероподобная морда гадюки; он подходит к тебе, пока ты вопишь, и шепчет: «Скороход, крошка. Капитан Скороход…»

Потом – тьма, лица и голоса, которые он не запомнил, и наконец он вынырнул здесь, в маленьком доме, построенном его собственными руками на окраине Маунтин-Сити. Потому что сейчас – это сейчас, а огромная волна протеста, захлестнувшая страну, давным-давно откатилась, и те молодые педики в большинстве своем теперь превратились в старых пердунов с седыми бородами и пустыми выжженными дырами в тех местах, где когда-то была их сперма, от прошлого остались лишь одни обломки, крошка. Мальчишка в желтых трусиках жил давным-давно, а тогда в Боулдере Кит Брадентон был и сам почти подростком.

«Мой Бог, неужели я умираю?»

Он боролся с этой мыслью в приступе панического ужаса, жара билась и металась в его голове как самум. И неожиданно его быстрое короткое дыхание замерло, как только из-за двери спальни, откуда-то снизу, начал доноситься звук.

Сначала Брадентон подумал, что это пожарная или полицейская сирена. Приближаясь, звук становился громче; на его фоне он слышал чей-то неровный тяжелый топот в холле внизу, затем в гостиной, а потом на лестнице, словно надвигалась орда варваров.

Он откинулся на подушку, его лицо исказилось от ужаса, глаза дико расширились на распухшем, почерневшем лице, а звук все приближался. Нет, то была не сирена, а вопль, высокий и улюлюкающий, вопль, который явно не могла исторгнуть ни одна человеческая глотка, наверняка вопль какого-то ловца душ или черного Харона, пришедшего, чтобы забрать его и перевезти через реку, отделяющую страну живых от страны мертвых.

Теперь звук бегущих шагов устремился прямо с нему вдоль по верхнему холлу, доски трещали и жалобно стонали под весом этих безжалостных сбитых каблуков, и вдруг Кит Брадентон понял, кто это, и издал пронзительный вскрик, когда дверь распахнулась внутрь и в спальню вбежал мужчина в вылинявшей джинсовой куртке, с улыбкой убийцы, вспыхивающей; словно вертящийся белый круг ножей на его лице, радостном, как у полоумного Деда Мороза. На правом плече он держал оцинкованное стальное ведро.

– ИИИИИИИИОООООООООУУУУУУУУУУУ УУУУУУ!

– Нет! – завопил Брадентон и прикрыл слабеющими руками лицо. – Нет! Нееет!..

Ведро подалось вперед, и выплеснувшаяся из него вода, казалось, на мгновение комком зависла в желтом свете лампы, словно величайший во вселенной неограненный алмаз. И сквозь воду он увидел лицо темного человека, превратившееся в физиономию широко ухмыляющегося тролля, который только что выбрался из самой темной, заполненной дерьмом ямы в аду, чтобы неистовствовать на земле. Потом вода обрушилась на него – такая ледяная, что его распухшая глотка моментально снова расширилась, кровь от ее стенок отлила большими каплями, и ворвавшийся в него воздух заставил его сбросить одеяла к самым ногам одним конвульсивным движением, так что его тело теперь могло беспрепятственно корчиться и извиваться, пока дикие судороги, вызванные этой внезапной мукой, раздирали его, как кусающиеся на бегу борзые.

Он издал вопль. Еще один. А потом умолк, сотрясаемый мелкой дрожью, вымокший с головы до ног, с мотающейся головой и вытаращенными глазами. Его глотка сузилась до маленькой щелочки, и он снова принялся сражаться за каждый глоток воздуха. Тело его начало лихорадочно вздрагивать.

– Я знал, что это приведет тебя в чувство! – радостно вскричал человек, которого он знал под именем Ричарда Фрая, и со звоном поставил ведро на пол. – А я знал, а я знал, что мой фокус пройдет, а, Царь-Рыба? Твой черед говорить мне спасибо, мой добрый друг, давай же, я жду от тебя спасибо в свой адрес. Ты благодарен мне? Не можешь говорить? Нет? И все же я знаю, в душе ты благодаришь меня.

– ИИИИЯЯЯЯАААААААААААА!

Он подпрыгнул вверх, как Брюс Ли в саге о кунфу, с расставленными коленями и на секунду, казалось, завис прямо над Китом Брадентоном, как раньше зависла вода, – его тень накрыла грудь Брадентона, укутанную в вымокшую пижаму, и тот слабо вскрикнул. Потом его колени опустились по обе стороны грудной клетки Брадентона, и джинсовая мошонка Ричарда Фрая, ставшая основанием вилки, застыла в дюйме от груди Брадентона, а лицо Фрая полыхало над Брадентоном как фонарь в погребе в готическом романе.

– Пришлось разбудить тебя, приятель, – сказал Фрай. – Не хотел, чтобы ты отрубился, так и не поболтав чуток со мной.

– Слезь… Слезь… Слезь… с меня…

– Проснись, приятель, я же не на тебе. Я просто слегка вишу над тобой. Как прекрасный невидимый мир.

В паническом ужасе Брадентон мог лишь пыхтеть, трястись и отводить свои вытаращенные глаза в сторону от этого радостного, пылающего лица.

– Нам надо поговорить об анальном сексе, и о мужских причиндалах, и о том, есть ли они у пчел. А еще о документах, которые ты должен был для меня приготовить, и о машине, и о ключах от машины. Пока же все, что я вижу в твоем гуру-же, это «шевроле»-пикап, а мне известно, что он твой, ну так как же насчет этого, а, киска?

– …Они… Бумаги… Не могу… не могу говорить… – Он судорожно ловил ртом воздух, а дробное клацанье его зубов напоминало трескотню маленьких птичек на дереве.

– Ты лучше смоги говорить, – сказал Фрай и выставил вперед большие пальцы. Они у него были с двумя суставами (как и все остальные). И принялся вертеть ими взад и вперед под углами, казалось, отрицавшими все законы физики и биологии. – Потому что, если не сможешь, я поставлю эти твои голубенькие глазки-шарики у себя на кухне, а тебе придется трусить по преисподней с собакой-поводырем. – Он приставил свои большие пальцы к глазам Брадентона, и тот беспомощно вжался в подушку.

– Ты мне расскажешь, – проговорил Фрай, – и я оставлю тебе нужные таблетки. Я даже подержу тебя так, чтобы ты смог их проглотить. Тебе станет лучше, приятель. От таблеток все пройдет.

Брадентон, дрожа от страха не меньше, чем от холода, выдавил сквозь клацающие зубы:

– Бумаги… На имя Рэндалла Флагга. Внизу, в уэльсском комоде. Под… филенкой.

– Машина?

Брадентон отчаянно напряг мозги. Достал он тачку этому человеку? Все это было очень далеко, за бушующим пламенем бреда, а бред, казалось, что-то сделал с его сознанием, спалил целые куски памяти. Целые отрезки его прошлого стали выжженными комнатами с дымящимися проводами и обгорелыми контактами. Вместо машины, про которую хотел узнать этот ужасный человек, выплыл образ его самой первой собственной тачки, остроносого «студебекера», который он выкрасил в розовый цвет.

Фрай мягко положил одну ладонь на рот Брадентона, а другой рукой зажал ему ноздри. Кит начал дергаться под ним. Отчаянные стоны вырвались из-под ладони Фрая. Он убрал обе руки и спросил:

– Это помогает тебе вспомнить?

Как ни странно, помогло.

– Машина… – произнес он и стал задыхаться как собака. Мир завертелся, потом успокоился, встал на место, и он смог продолжать: – Машина стоит… за станцией «Коноко»… прямо на выезде из города. Шоссе 51.

– На северном конце города или на южном?

– Ю… ю…

– Ага, ю! Понял. Продолжай.

– Накрыта брезентом. Бу… Буо… «Бьюик». Документы на приборном щитке. Выписаны на… Рэндалла Флагга. – Он снова стал задыхаться и не мог больше произнести ни слова, лишь смотрел на Фрая с тусклой надеждой.

– Ключи?

– Коврик на полу. Под…

Задница Фрая пресекла дальнейшее словоизвержение, опустившись на грудь Брадентона. Он устроился там, как мог бы развалиться на удобной подушечке в квартире у друга, и неожиданно Брадентон оказался не в состоянии сделать даже слабый вдох.

Он потратил последний остаток воздуха в легких на одно-единственное слово:

– …Пожалуйста…

– И спасибо тебе, – сказал Ричард Фрай – Рэндалл Флагг с жеманной ухмылкой. – Скажи спокойной ночи, Кит.

Не в силах вымолвить ни слова, Кит Брадентон лишь бешено вращал глазами в распухших глазницах.

– Не думай обо мне плохо, – мягко произнес темный человек, глядя на него сверху вниз. – Просто нам уже надо поторапливаться. Карнавал начнется очень скоро. Открываются все аттракционы – и «Бросай-пока-не-выиграешь», и «Колесо фортуны». Это моя счастливая ночь, Кит. Я чувствую. Я чувствую это со страшной силой. Поэтому нам нужно спешить.

До станции «Коноко» было полторы мили, и он добрался туда только в четверть четвертого утра. По улице носился легкий ветерок. На своем пути он видел трупы трех собак и одного мужчины. Мужчина был одет в какую-то униформу. Над головой ярко и равнодушно светили звезды – искорки на темной шкуре вселенной.

Брезент, накрывавший «бьюик», был аккуратно прикреплен к земле и хлопал на ветру. Когда Флагг развязал веревки, брезент скользнул в ночь как огромный коричневый призрак и, подхваченный ветром, устремился на восток. А в каком направлении отправиться ему – вот вопрос.

Он стоял возле «бьюика» модели 1975-го в хорошем состоянии (тачки хорошо сохранялись здесь: при небольшой влажности ржавчина брала их нескоро) и принюхивался, как койот, к летнему ночному воздуху. В нем ощущался запах пустыни, который можно учуять лишь ночью. «Бьюик» был единственной целой машиной на кладбище разрозненных автомобильных частей, глыб, неподвижно застывших среди ветра и тишины. Мотор. Карданный вал, похожий на штангу какого-то атлета. Груда шин, в которой от ветра рождались странные звуки. Треснутое ветровое стекло. И много чего другого.

Лучше всего ему думалось в обстановке вроде этой. В такой обстановке любой человек мог стать Яго.

Он отошел от «бьюика» и провел рукой по дырявой крыше того, что когда-то, вероятно, было «мустангом». «Маленькая Змейка, а Маленькая Змейка, разве ты не знаешь, что мы всех прикончим…» – тихонько пропел он. Пыльным сапогом он ткнул в вогнутую решетку радиатора, и целая россыпь драгоценных камней подмигнула ему тусклым огнем. Рубины, изумруды, жемчужины величиной с гусиное яйцо, бриллианты, затмевающие звезды. Он щелкнул пальцем. Они исчезли. Куда же ему двинуться?

Ветер с воем ворвался сквозь разбитое ветровое стекло внутрь старого «плимута», и крошечные живые существа завозились в нем.

Что-то еще зашевелилось позади Флагга. Он обернулся. Это был Кит Брадентон, одетый лишь в нелепые желтые подштанники, его брюхо поэта свисало над поясом, как готовая вот-вот сорваться снежная лавина. Брадентон шел по направлению к нему через разбросанные останки детройтского железного лома на колесах. Острая пружина проткнула его ногу как гвоздь распятия, но ранка не кровоточила. Из пупка Брадентона смотрел черный глаз.

Темный человек щелкнул пальцами, и Брадентон пропал.

Он усмехнулся, вернулся к «бьюику» и прижался лбом к крыше машины со стороны пассажирского сиденья. Шло время. Наконец он выпрямился, по-прежнему усмехаясь.

Теперь он знал.

Он скользнул за руль «бьюика» и несколько раз газанул, чтобы прочистить карбюратор. Двигатель ожил, и стрелка показателя топлива метнулась к отметке, обозначающей, что бак полный. Он тронулся с места и объехал заправочную станцию; передние фары на мгновение выхватили из темноты еще одну пару изумрудов – кошачьи глаза, осторожно сверкнувшие из высокой травы возле женского туалета на станции «Коноко». Изо рта у кошки торчало маленькое мягкое тельце мыши. При виде его ухмыляющегося луноподобного лица, уставившегося на нее из окна автомобиля, кошка выронила добычу и убежала. Флагг громко и от души расхохотался смехом человека, у которого нет и тени плохих мыслей. Там, где дорога от станции «Коноко» переходила в скоростное шоссе, он свернул направо и покатил на юг.

Глава 32

Кто-то оставил открытой дверь между комнатой охраны и соседствующим с ней отделением. Стальная обшивка стен коридора служила естественным усилителем, превращая монотонные крики, раздававшиеся все утро, в чудовищные, кошмарные вопли, отдающиеся бесконечным эхом. Ллойду Хенриду пришло в голову, что от этих выкриков и совершенно естественного страха, который он испытывал, он может полностью и окончательно рехнуться.

– Мама, – раздавался жуткий, отдающийся эхом вопль, – Мааа-мааа!

Ллойд сидел, скрестив ноги, на полу своей камеры. Обе его ладони были содраны до крови; они выглядели так, словно он натянул пару красных перчаток. Светло-голубая рубаха его арестантской униформы была вся выпачкана в крови, потому что он все время вытирал об нее руки, чтобы они не скользили. Было десять часов утра 29 Июня. Около семи утра он заметил, что правая передняя ножка его койки качается, и с тех пор пытался вытащить болты, которыми она крепилась к полу и к нижней части своего каркаса. Он старался сделать это голыми руками, и ему уже удалось выковырять пять из шести болтов. В результате его пальцы напоминали теперь пористую поверхность сырого гамбургера. Шестой болт оказался сучьим упрямцем, но ему уже начало казаться, что он в конце концов сумеет вытащить и его. О том, что будет дальше, он себе думать не разрешал. Единственный способ справиться с жутким паническим страхом – не думать.

– Мамаа…

Он поднялся на ноги – капли крови с его пораненных, дергающихся от боли пальцев стекали на пол, – ухватился руками за решетку и, яростно вытаращив глаза, высунул лицо в коридор так далеко, как только смог.

– Заткнись, выблядок! – заорал он. – Заткнись, ты мне все мозги вы…шь!

Последовала долгая пауза. Ллойд смаковал тишину, как однажды смаковал четвертьфунтовый чизбургер из «Макдоналдса». Он всегда считал дурацкой поговорку «Молчание – золото», но, конечно, в ней был свой резон.

– МАМААААА… – снова поплыл крик по стальной глотке отделения, мрачный и тяжкий, как сигнальный гори в тумане.

– Господи Иисусе, – пробормотал Ллойд. – Святой Боже… ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ, ТЫ, Ё…Я СВОЛОЧЬ!

– МАМААААААА…

Ллойд снова вернулся к ножке своей койки и с яростью набросился на нее, жалея, что в камере нет ничего, чем можно было бы ее поддеть, и стараясь не обращать внимание на боль в пальцах и панический страх в мозгу. Он постарался точно вспомнить, когда в последний раз видел своего адвоката, – такие вещи очень быстро затуманивались в голове Ллойда, которая была способна хранить хронологию прошедших событий не лучше, чем решето – воду. Три дня назад. Да. Через день после того, как этот придурок Мадерз врезал ему по яйцам. Двое охранников снова отвели его в комнату свиданий, и в дверях, как прежде, стоял Шокли, приветствующий его:

«Ба, опять здесь этот пиз…к, ну и дела, эй, пиз…к, хочешь сказать что-нибудь умное?» А потом Шокли раскрыл свою пасть и чихнул прямо в лицо Ллойду, окатив его густой слюной. «Вот тебе немного холодных соплей, пиз…к, мы все подцепили это, включая начальника тюрьмы, а я считаю, богатство надо распределять поровну. В Америке даже такие выблядки, как ты, должны иметь право подхватить простуду». Потом его провели внутрь. Девинз сидел там с видом человека, пытающегося скрыть кое-какие хорошие вести на тот случай, если они, в конце концов, обернутся дурными. Судья, который должен был слушать дело Ллойда, лежал в лежку с гриппом. Двое других судей тоже захворали – или гриппом, свирепствующим в округе, или чем-то еще, так что оставшиеся лавкопротиратели были загружены по уши. Может быть, они сумеют добиться отсрочки. «Держи пальцы крестиком», – сказал ему адвокат. Ллойд спросил, когда это выяснится. «Наверное, в самую последнюю минуту, – ответил адвокат, – не волнуйся, я дам тебе знать». Но с тех пор Ллойд его больше не видел, и теперь, думая про тот эпизод, он вспомнил, что у адвоката самого текло из носа и…

– Оооогосподии!

Он засунул пальцы правой руки в рот и ощутил вкус крови. Но этот застывший болт все же чуть-чуть сдвинулся, а значит, в конечном счете он наверняка его вытащит. Даже мамкозватель там, в конце коридора, уже больше не раздражал его… по крайней мере не так сильно. Он его вытащит. А потом ему придется лишь подождать и посмотреть, что будет дальше. Он сидел, засунув пальцы в рот, давая им отдохнуть. Когда он закончит с болтом, то разорвет рубаху на полосы и перевяжет их.

– Мама?

– Да знаю я, что ты можешь сделать со своей мамой, – пробормотал Ллойд.

Вечером, после того как Ллойд поговорил в последний раз с адвокатом, больных заключенных стали выводить из камер, точнее, вытаскивать без особых церемоний, поскольку брали только тех, кто был уже в полном отрубе. Траск, мужик в камере справа от Ллойда, заметил, что охранники сами были все сопливые. «Может, нам чего-то выгорит от этого», – сказал Траск. «Что?» – спросил Ллойд. «А черт его знает», – ответил Траск, костлявый мужик с длинной физиономией ищейки, находящийся в предварилке в ожидании суда по обвинению в грабеже и вооруженном нападении. «Может, отсрочка, – сказал он, – не знаю».

Под тонким матрасом у Траска было спрятано шесть самокруток с «травкой», четыре из них он отдал одному из охранников, который казался еще достаточно бодрым, чтобы сообщить, что делается на воле. Охранник сказал, что все линяют из Финикса лишь бы куда. Больных навалом, и люди подыхают быстрее загнанных лошадей. Правительство заявляет, что скоро удастся получить вакцину, но большинство людей считают это уткой. Многие радиостанции в Калифорнии передают жуткие вещи про чрезвычайное положение, военные заставы, местных психопатов, орудующих автоматическим оружием, и слухи о десятках тысяч умерших. Охранник сказал, что не удивится, если выяснится, что все устроили длинноволосые приспешники коммуняк, подсыпав чего-то в воду.

Охранник признался, что сам он чувствует себя нормально, но собирается рвать когти, как только закончится его смена. Он слышал, что к завтрашнему утру армия заблокирует шоссе 17, 80 и I-10, поэтому он заберет жену, ребенка и столько жратвы, сколько сумеет увезти, и отсидится в горах, пока все тут не утрясется. У него там есть лачуга, сказал он, и если кто-нибудь приблизится к ней на тридцать ярдов, он всадит ему пулю прямо в лоб.

На следующее утро у Траска потекло из носа, и он сообщил, что чувствует жар. Посасывая пальцы, Ллойд вспомнил, что тот буквально заговаривался от панического страха. Каждому проходящему мимо охраннику Траск орал, чтобы его забрали отсюда к е…не матери, пока он по-настоящему не разболелся или с ним не случилось чего-нибудь похуже. Охранники даже не глядели в его сторону, как, впрочем, и на остальных узников, которые стали беспокойными, как недокормленные львы в зоопарке. И вот тогда Ллойд испугался. Обычно в любое время на этаже бывало никак не меньше двадцати мордоворотов. Так почему же теперь он видел лишь четыре или пять разных лиц по ту сторону решетки?

С того дня, 27-го, Ллойд начал есть лишь по половине каждой порции, которую ему совали сквозь решетку, сберегая вторую половину – чуть меньшую – под матрасом своей койки.

Вчера Траск неожиданно забился в судорогах. Его лицо почернело, как туз пик, и он умер. Ллойд долго смотрел на недоеденный ленч Траска, но дотянуться до него было невозможно. Вчера днем на этаже все еще оставалось несколько охранников, но они никого больше не таскали в лазарет, как бы погано зек себя ни чувствовал. Очевидно, в лазарете тоже умирали, и начальник тюрьмы решил не тратить силы попусту. Никто так и не удосужился забрать тело Траска.

После полудня Ллойд задремал. Когда он проснулся, коридоры были пусты: Ужин никто не принес. Теперь по звукам помещение действительно напоминало вольер голодных львов в зоопарке. Ллойду не хватало воображения, чтобы представить себе, насколько яростнее были бы звуки, если бы тюрьма была полна под завязку. Он понятия не имел, сколько узников осталось в живых и сколько из них были в состоянии вопить про ужин, но из-за эха их казалось больше. Что Ллойд знал наверняка, так это то, что справа от него кормил мух Траск, а камера слева пустовала. Ее прежнего постояльца, молодого черномазого, треплющего на жаргоне лабухов, который – пытался ограбить пожилую женщину, а вместо этого кокнул ее, два дня назад оттащили в лазарет. Прямо напротив ему были видны две пустые камеры и болтающиеся нога парня, сидевшего за убийство своей жены и шурина во время грошовой игры в покер. Покерный Убийца, как его тут называли, явно свел счеты с жизнью с помощью ремня или, если его отобрали, собственных порток.

Вечером, когда автоматически зажегся свет, Ллойд съел часть бобов, которые он припрятал два дня назад. Они были ужасны на вкус, но он все равно их сожрал, запил водой из бачка унитаза, а потом заполз на свою койку и свернулся там, прижав колени к груди и проклиная Шпока за то, что тот втянул его в такую заваруху. Во всем виноват был Шпок. Сам Ллойд никогда не был так тщеславен, чтобы пойти на что-то большее, чем какая-нибудь мелочевка.

Мало-помалу вопли принести пищу стихли, и Ллойд заподозрил, что не он один по-беличьи утаивал еду про запас. Но еды у него было не много. Если бы он и впрямь верил, что такое может случиться, он отложил бы побольше. Где-то в тайниках его сознания пряталось нечто такое, что видеть ему не хотелось, – словно там, в глубине его мозга, колыхались шторы, за которыми что-то скрывалось, и снизу из-под штор виднелись лишь костлявые, скелетообразные ноги этого предмета. Больше ничего видеть не хотелось, поскольку ноги принадлежали истощенному кивающему мертвецу, имя которому – ГОЛОДНАЯ СМЕРТЬ.

– Ох нет, – произнес Ллойд. – Кто-нибудь должен прийти. Конечно, они придут. Иначе… иначе просто быть не может. Это так же верно, как то, что дерьмо не тонет.

Но он все время вспоминал про кролика. Он ничего не мог с этим поделать. Когда-то еще мальчишкой он выиграл в школьной лотерее кролика с клеткой. Его папаша не желал, чтобы Ллойд держал у себя кролика, но Ллойду как-то удалось убедить отца, что он будет держать и кормить его на свои собственные сбережения. Он любил этого кролика и действительно заботился о нем. Поначалу. Но вся беда была в том, что ничего не застревало у него в голове надолго. Так было всегда, и в один прекрасный день, безмятежно раскачиваясь в надутой камере от автомобильного колеса, подвешенной на засохшем клене, позади их маленького ветхого домика в Марафоне, штат Пенсильвания, он неожиданно выпрямился и застыл, вспомнив про кролика. Он не вспоминал про него уже… ну по меньшей мере недели две. Это просто выскочило у него из головы.

Он побежал к маленькому сараю, примыкавшему к коровнику, – стояло жаркое лето, как и теперь, и когда он зашел в сарайчик, запах от кролика ударил ему в лицо как увесистая оплеуха. Шерстка, которую он так любил гладить, вся свалялась и потускнела. Белые личинки резво копошились в глазницах, в которых когда-то светились симпатичные розовые глазки кролика. Его разодранные передние лапки были все в крови. Ллойд пытался убедить себя в том, что лапки в крови, потому что кролик пытался выбраться из клетки, как оно, несомненно, и было на самом деле, но какая-то темная и болезненная часть его рассудка стала нашептывать, что, быть может, кролик в последнем жутком приступе голода пытался есть самого себя.

Ллойд вынес кролика из сарая, выкопал глубокую яму и зарыл его вместе с клеткой. Его отец никогда не спрашивал про кролика и скорее всего вообще забыл, что у сына был кролик, – Ллойд не отличался большим умом, но по сравнению со своим папашей мог считаться просто гигантом мысли. Сам же Ллойд так никогда и не смог забыть этого случая. Часто снившаяся ему смерть кролика порождала множество, жутких ночных кошмаров. И теперь, когда он сидел на своей, койке, подтянув колени к груди, и твердил себе, что кто-то придет, что кто-то обязательно придет и выпустит его на свободу, он снова видел перед собой кролика. Он не подцепил этот грипп – Капитан Скороход; он был просто голоден. Просто голоден – так, как был голоден его кролик. Именно так.