Текст книги "Династия Ямато"

Автор книги: Стерлинг Сигрейв

Соавторы: Пегги Сигрейв
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

С концом англо-японского альянса в Токио расширила политическое влияние армейская «Группа контроля». Хирохито еще не возвратился из заграницы, а уже предпринимались первые активные действия по подготовке военного противостояния с Западом. Князья Хигасикуни, Асака и Китасиракава стали, как представляется, одними из наиболее законспирированных армейских функционеров «Группы контроля». К тому времени двое из «Трех Воронов» уже находились в европейских столицах в статусе военных атташе, позже к ним присоединился третий «ворон» – Окамура из свиты Хирохито. В Баден-Бадене состоялась их конспиративная встреча, где в том числе обсуждались вопросы по согласованному возвращению «воронов» в Токио, предстоящим действиям генералитета по укреплению своих позиций и подготовке к войне. При поддержке японских дзайбацу под «индустриальной крышей» на территории американских Филиппин, голландской Вест-Индии и некоторых других началось строительство секретных военных объектов: подземных комплексов (якобы шахт), всепогодных взлетно-посадочных полос (на удаленных плантациях), крытых доков для стоянки подводных лодок (в береговых скалах) с позициями стационарной корабельной артиллерии (для защиты от нападения со стороны Южно-Китайского моря). Лишь недавно в распоряжение исследователей попали документальные свидетельства о начале такого рода подготовки еще в 1921 г. (то есть когда распался англо-японский альянс, или за два десятилетия до японской атаки США в Перл-Харборе).

Несмотря на наметившийся регресс в отношениях с Альбионом, европейское турне Хирохито оказало на наследного принца живительный эффект. Брат Титибу свидетельствовал: «По-видимому, есть и такие, кто полагает, будто выросший в условиях затворничества [Хирохито] не осознает собственной несвободы. Я так не думаю… Я получил [от него] письмо, где он недвусмысленно заявляет о своих чувствах: „В Англии я впервые ощутил себя по-настоящему свободным человеком“… Полагаю, [он] весьма тяготился ограничениями, налагаемыми на него в императорском дворце».

В разговоре с Титибу Хирохито обронил: «Как человек я впервые познал свободу в Англии». Вновь и вновь он возвращался к образу птицы, отлученной от неба прутьями клетки. Поездка по Европе «дала птице возможность полета». Позже Хирохито скажет своему помощнику генералу Хондзё Сигеру: «Я наслаждался свободой в Европе. Хочу быть свободным как птица».

Тремя годами позже Титибу смог на личном опыте понять, что имел в виду брат, когда вспоминал о Европе. Третьему брату – принцу Такамацу – дозволяли меньше. В дневнике Такамацу есть такие строки: «Быть может, я никогда не узнаю свободы, стремясь к ней всем моим существом». Разница в возрасте между Хирохито и Титибу составляла каких-то четырнадцать месяцев. Такамацу моложе Титибу на два с половиной года, поэтому он не сблизился с Хирохито, как Титибу. Такамацу никогда, можно сказать, не ладил с Хирохито. Придет время, когда Хирохито подвергнет младшего брата критике за «проблемы» и «недостаточное почтение к авторитету».

Хирохито и Титибу вели дневники, до сих пор хранящиеся императорским двором за семью печатями, поэтому нам мало что известно об их личных взглядах и чувствах. Все, что мы имеем, – опосредованные свидетельства и воспоминания советников, приятелей, сторонних наблюдателей. Пожалуй, единственное, что у нас есть, так сказать, из первых уст, – опубликованные в начале 1990-х гг., выдержанные в строгом стиле мемуары супруги принца Титибу. В случае с принцем Такамацу дело обстоит иначе. В 1990-х гг. в одном из складских помещений обнаружили некоторые из его дневников, а вдова Такамацу опубликовала их на японском языке, несмотря на протесты со стороны императорского двора. В обнародованных дневниках перед нами предстает образ молодого принца, полного гнева, духа неповиновения и сомнений в собственных силах. В шестнадцать лет (тогда Хирохито находился за границей) Такамацу делает следующую запись: «Когда я задал адъютанту вопрос, касающийся его постоянного присутствия рядом, он сказал, что директор Судзуки приказал ему сопровождать меня везде, включая классные комнаты. Я расплакался. Начинался урок, мне следовало успокоиться. Куда бы я ни направлялся в стенах школы, они идут за мной. Почему они не доверяют мне передвигаться самостоятельно? В школе адъютанты подчиняются указаниям директора. В конце концов, мне самому решать, что делать, и не обращать на них внимание. Я не могу им приказывать. Но ведь это ужасно! Теперь и впредь я буду держаться с ними холодно».

На отдельном листке дневника за 1929 г. он пишет: «Не пойму, почему императорская семья должна служить в армии? И, главное, есть ли необходимость в самой семье? Не могу отделаться от мысли о бесполезности императорской семьи. Так как Японией правит „императорский род с времен изначальных“, то, возможно, наследный принц должен продолжить его, как заведено: конечно, желательно иметь и кого-то в резерве. Однако резервистов должно быть разумное количество. Полагаю, никто покуда так и не определил их необходимое число. По-моему, хватило бы одного или двух. Если задаться таковым вопросом, единственной причиной мне самому оставаться в лоне августейшей семьи следует признать сию вероятность служить запасным. Притом я не считаю себя ничего не решающим членом императорской семьи, но все же не уверен, что мое нахождение в настоящем качестве вещь самодостаточная. Самое бытие, единственный долг запасного, означает незамысловатое „быть“ и вести себя паинькой: каковы его личные добродетели и познания, значения не имеет. То есть я хочу сказать, императорская семья замкнута сама на себя, у нее нет деятельного компонента. В каком-то смысле я признаю разумность таковой замкнутости, и в то же время практикуемое теперь обучение членов императорской семьи никак не откликается на зов современности. По крайней мере учителя не предоставляют им возможности самим докопаться до истины». О «нахождении в резерве» Такамацу заявлял: «нет ничего нелепее» такой участи.

Приведенные выше выдержки из дневниковых записей Такамацу рисуют перед нами образ вдумчивого, тонко чувствующего и, с позволения сказать, несколько меланхоличного молодого человека, волею судеб замкнутого в удушающей атмосфере императорской семьи, связанного по рукам и ногам суровыми ограничениями (касающимися мельчайших аспектов его личной жизни), среди усердных соглядатаев и доносчиков, неотступно следующих за ним по пятам. Такамацу, должно быть, остро ревновал старших братьев к их относительной свободе, живя, по его собственному определению, «как таракан в горах». Вскоре Такамацу поймет: даже «свобода Хирохито» на поверку оказывается иллюзорной…

Перемена в Хирохито, вернувшегося в Токио из заморских стран, стала очевидной для всех. Японская пресса пророчествовала о скором «изгнании излишних предосторожностей» в деле сближения императорского дома с простым людом. Хирохито действительно подошел к той опасной черте, за которой начиналась территория «простого люда». Хирохито теперь запросто посещал скачки, по вечерам его могли видеть на раутах высшей японской аристократии – приветливой, льстивой… На завтрак наследник предпочитал ветчину, яйца. Любил шоколад. Играл в гольф в брюках-гольф! Одевался по-европейски (за исключением церемониала), его личные покои во дворце обставили мебелью из Европы.

В ноябре 1921 г. Хирохито стал принцем-регентом, а в следующем месяце решил организовать во дворце Асака неформальное мероприятие «по случаю возвращения домой». Приглашение получили все старые товарищи по Школе пэров. Виски герцога Этолла решили по этому случаю не жалеть. Хирохито самолично открыл вечер, заявив: «В последующие два часа забудьте о том, что я наследный принц. Отбросим церемонии!» Молодежь разразилась воплями одобрительного приветствия и приступила к делу. Граммофон крутил пластинки, привезенные из Лондона и Парижа; подавали спиртное. Непринужденно, весело; гофмейстеры – в ужасе. Князь Сайондзи отчитает Хирохито, как мальчишку – но позже. Больше такое «веселье» во дворце Хирохито не будет устраивать никогда.

Через полгода, в апреле 1922 г., Японию с государственным визитом посетил принц Уэльский (совершавший кругосветный вояж на крейсере королевского флота «Ринаун»). Принцу оказали все полагающиеся по протоколу почести… Хирохито предложил принцу Уэльскому сыграть в гольф. Вышли на лужайку, оба – в брюках-гольф. Хирохито удалось попасть по мячу только после нескольких холостых свингов… Спасая августейшего игрока от потери лица, принц Эдуард заявил: «Как-то раз я выдал страшный хук». Эдуард совершил поездку по Японии: Йокогама – Киото – Нара – Кагосима. В Кагосиме Эдуард взошел на борт «Ринауна» и продолжил турне. Непринужденные манеры Эдуарда не остались без внимания в Японии – блюстители императорского двора и бровью не повели.

Их опасения касательно «беспутной жизни» Хирохито только подтвердились и окрепли, когда дворец настигло известие об ужасной трагедии в Париже. В 1923 г. – в первоапрельский «день всех дураков» – князь Асака, княгиня Фусако и ее супруг князь Китасиракава попали в дорожную аварию… Они возвращались из Кальвадоса (путешествие – на день) в «бугатти» Китасиракавы с опущенным верхом. Китасиракава согнал шофера (француз Виктор Далиат) на переднее пассажирское сиденье и сам сел за руль. Князь Асака и княгиня Фусако расположились на заднем сиденье с фрейлиной Фусако, Элизабет Сови (внучкой французского генерала Тиссьера). В 4 часа 30 минут пополудни (после неспешного обеда в Довиле, не оставившего чувства «сухости во рту») «бугатти» продолжил движение в Париж по двухполосному шоссе. Огромные платаны проносились мимо… Близ нормандской деревеньки Фарьер-ла-Кампань (145 км к югу от Парижа) князь Китасиракава не без самодовольства заметил, что на спидометре видит стрелку близ 120 км/час. На узкой дороге, как ни крути, это очень быстро. Князь, обгоняя очередную впереди идущую машину, повернул руль немного резче, чем следовало. «Бугатти» вынесло с шоссе, и он на полном ходу врезался в платан. Искореженный автомобиль перевернуло. Китасиракава и шофер нашли быструю смерть. Князя Асаку выбросило из машины, и он остался жив, отделавшись множественными переломами левой ноги и сломанной челюстью. Княгиня Фусако пострадала гораздо серьезнее Асаки: переломы обеих ног, раздробленная коленная чашка, глубокая рана на голове… Мадмуазель Сови повредила правое колено. (Очевидцы трагедии помогли Сови выбраться из искореженного «бугатти», и она мужественно помогала вызволять остальных пострадавших.)

Тело князя Китасиракавы выставили для торжественного прощания в посольстве Японии во Франции. Три недели к нему несли венки и синтоистские подношения: карп, рис, домашняя птица, овощи, вода. Отправка в Японию, кремация. Княгиня Фусако и князь Асака остались в парижском госпитале, выписавшись только через год с небольшим. Супруга Асаки, княгиня Нобуко, прибыла в Париж и посвятила себя уходу за мужем. Когда у пострадавших появилась реальная возможность вернуться в Японию, княгиня Нобуко и князь Хигасикуни сопроводили их к родным берегам. Занавес.

Глава 6
ПРИЗРАК ЯМАГАТЫ

В конце лета 1923 г., то есть спустя несколько месяцев после дорожной трагедии во Франции, Хирохито и Нагако занялись подготовкой к намеченной на ноябрь свадьбе. Ожидаемое свадебное торжество – радость, притом не столько за счастливых молодых, сколько по поводу окончания длившейся почти семь лет борьбы с кланом Тёсю. Неуемный Ямагата наконец покинул их навсегда, отправившись к праотцам, по крайней мере все так думали. Но в субботний день 1 сентября 1923 г. неприкаянный дух генерала Ямагаты произнес-таки последнее заклятье: земная твердь дрогнула, и яростные подземные толчки сотрясли долину Канто. Хирохито и его невеста не пострадали, от Токио остались одни руины, а свадьбу пришлось отложить.

В тот злополучный день ничто не предвещало беды. Рабочая неделя, как обычно, закончилась в полдень. В отеле «Империал» (повышенной сейсмоустойчивости, архитектор Фрэнк Ллойд Райт) шли последние приготовления к торжественному открытию. Многие горожане отправились поближе к побережью или на Гинзу [28]28
  Гинза (Гиндза) – главная торговая улица Токио.


[Закрыть]за покупками и развлечениями. В 50 милях к югу от Токио по дну залива Сагами проходит древний тектонический разлом. 1 сентября 1923 г. этот разлом стал эпицентром сильнейшего землетрясения, продолжавшегося страшных пять минут. Густонаселенную равнину Канто трясло, как пыльную ветошь ветром. В Токио и Иокогаме – ужас разрушения. К безучастному небу взвилось фантастическое желтое облако, стремительно разрастающееся в гигантскую плотную марь из пыли и щебня, поднятого с городских руин. После первых толчков на побережье обрушилось чудовищное цунами высотой 36 футов. [29]29
  11 м.


[Закрыть]

Десятки тысяч построек из дерева и бумаги, выстоявших не одно землетрясение, на этот раз не смогли противостоять разгулу стихии, будучи повержены и охвачены огнем, перекинувшимся с оказавшихся под завалом зажженных кухонных жаровен и плит. Первыми вспыхнули циновки и ширмы из рисовой бумаги. Вскоре ветер разнес пламя по всему Токио, превратив город в гигантский костер. Беснующийся огонь нанес городу больший ущерб, чем само породившее его землетрясение. Люди в ужасе пытались спастись от надвигавшейся на них со всех сторон стены огня. Людские потоки сходились на берегах реки Сумида, гигантские столбы огня и дыма ревели над головами. Люди бросались в воды Токийского залива, но и там не находили спасения. 100 тысяч тонн нефтепродуктов из разорвавшихся от небывалого жара цистерн на базе ВМФ в Йокосуке вылилось в залив. Огненная буря ревела всю ночь. К воскресному утру Токио лишился 300 тысяч зданий и построек. От двух третей города остались обугленные головешки, повторные толчки стихли к вечеру. В понедельник утром находящиеся в полубессознательном состоянии от пережитого горожане начали разгребать руины в поисках тел своих родных. Всего в Токио погибло около 140 тысяч человек (из полуторамиллионного населения города). Материальный ущерб оценивался в 2 процента национального богатства. Два миллиона человек лишились крова.

Утром 1 сентября Хирохито работал во дворце. Утверждают, что при землетрясении он оставался совершенно спокоен и не покидал стен дворца. Гофмейстер Канродзи – единственный, кто находился рядом с императором. Некоторые примыкающие к дворцу постройки уничтожил огонь, однако сам дворец, огражденный от них широким рвом, избежал «геенны огненной».

Как правило, неунывающие японцы быстро справляются с последствиями землетрясений. Но на этот раз в разрушенных городах вспыхнули массовые беспорядки, подавить которые правительственным силам удалось только через две недели. Масштабы бедствия оказались воистину катастрофическими. Продукты питания, питьевая вода закончились в мгновение ока. Пожарные оказались бессильны. Беспомощные власти, дабы отвести народный гнев в безопасное для себя русло, занялись подстрекательством против корейцев, китайцев и членов левых партий, обвинив их в поджогах, грабежах, изнасилованиях, убийствах… Ультраправые воспользовались ситуацией для провокаций против иммигрантов и левых. Аппарат полиции и тайной полиции, как заведено, в очередной раз использовал прессу для распространения «нужных» слухов. В Токио и пригородах Хирохито объявил военное положение. В вооруженных силах объявили мобилизацию. Якобы Корея готовилась напасть… В этой обстановке – в качестве ответной меры – корейцев на территории Японских островов следовало уничтожить. Отряды экстремистов высыпали на улицы в поисках жертв… Одна из японских газет в те дни писала: японское правительство дало лицензию на убийство корейцев, так как они вкупе с социалистами готовили грандиозный заговор против Японии. Оболваненные толпы калечили и убивали любого, заподозренного в принадлежности к корейской или китайской национальности, к социалистам. Вместе с полицией и военные отряды экстремистов начали устраивать облавы в бедных кварталах, убивать тысячи бедняков, чья нищета прямо свидетельствовала против них, – такие всегда за социалистов. «Корейская внешность», акцент – получи дубинку или копье под ребро! В то время в Японии проживало около 80 тысяч корейцев. Преступления против них документально засвидетельствованы. Японские вояки похвалялись: «Наши кавалеристы в восторге от кровавой охоты на корейцев».

Во время пожаров в Токио известный в народе лидер социалистической партии пытался вывести людей в безопасное место – через ров на территорию императорского дворца, но тут же был «арестован» агентами тайной полиции, задушившими его в толпе. Жену и малолетнего сына социалиста также задушили… Около 1300 «выявленных социалистов-мятежников» бросили в тюрьмы.

В конце концов правительство покончило с разгулом террора, но не отказалось от выдвинутых ранее корейцам обвинений в подстрекательстве к беспорядкам и насилию.

С восстановлением порядка в городе Хирохито лично объехал разрушенные кварталы. В военной форме, верхом – через Гинзу, через парк Уэно (в зоопарке животные остались невредимы). Хирохито разрешил укрываться в парке, жертвовал обездоленным деньги. В императорском рескрипте он выразил высочайшее соболезнование жертвам стихии и объявил о переносе даты своего бракосочетания на более поздний срок. Между тем будущей свояченице Хирохито со своим семейством пришлось укрываться в канализационной трубе в ожидании окончания строительства нового дома. Равнина Канто – крупнейший аграрный регион Японии. Разрушенные фермы, хранилища не прибавляли оптимизма. Той зимой даже представителям элиты пришлось включить в свой рацион тапиоку [30]30
  Крупа из крахмала клубней маниока съедобного. Иногда тапиокой называют также некоторые сорта саго.


[Закрыть]и консервированную фасоль (гуманитарную помощь из США).

Америка помогала не только фасолью. Джек Морган выделил стопятидесятимиллионный заем на реконструкцию Японии (громадная сумма по тем временам), купив для себя «кусок японского будущего». Банкирский дом Морганов имел с Японией полувековую историю сотрудничества: начало положил отец Джека (Дж. Пирпонт Морган) в эпоху Реставрации Мэйдзи.

Морган мог позволить себе предоставлять такие гигантские займы. Соединенные Штаты после Первой мировой войны скопили немалый избыток ликвидности от «военного бизнеса». «Морган бэнк» являлся крупнейшим кредитором армии и военного флота Великобритании, правительства Франции. В годы Первой мировой войны Морганы заключили коммерческих сделок на три миллиарда американских долларов, с избытком ликвидности в 30 миллионов долларов. Был пятисотмиллионный англо-французский заем (Морган добился шести процентов годовых, от щедрот своих отказавшись от каких-либо иных комиссионных). Всего «Морган бэнк» в годы войны выдал кредитов на общую сумму полтора миллиарда долларов! Банковский дом Морганов стал сильнейшим титаном в мире бизнеса. Теперь его величали «главным американским кредитором», «мудрецом с Уолл-стрит». Финансовые ресурсы дома Морганов завоевывали своим владельцам достойное место в Вашингтоне и в мире, превратив его фактически в особый департамент правительства США. Морганы теперь играли по-крупному – в мировых масштабах. В сфере их интересов в том числе находилась и Азия; Томас Ламонт направился в Японию для «изучения обстановки».

Выпускник Гарварда, Ламонт быстро дорос до поста вице-президента «Бэнкерс траст», где и попал в поле зрения Джека Моргана. В 1911 г. Ламонт стал самым младшим по возрасту партнером дома Морганов. В Первую мировую войну молодой партнер Ламонт занимался финансированием и закупкой американской военной техники, продовольствия и тому подобного для нужд Франции и Великобритании, после войны – репарационными выплатами Германии. Ламонт являлся прирожденным дипломатом, умел расположить к себе, но не менее успешно впадал в самообман. Наиболее ярко это его последнее качество проявилось в Японии.

В 1920 г., с благословения министра торговли Герберта Гувера и Госдепартамента США, Джек Морган направил Ламонта в Азию. В Китае – беспорядки, его раздирают на части военные, в его городах гудят забастовки, не затихают студенческие демонстрации, осуждающие Версальский договор, якобы предоставивший Японии контроль над германскими зонами влияния в Китае. Ламонта мутило от Китая и китайцев, его возмущала вопиющая коррупция и мздоимство в стране. «Китайцы, – писал Ламонт, – так и не стали единой нацией… Коррупция… порицается… и чуть ли не повсеместно практикуется, без стыда и совести». Ламонт делает вывод, что политическая нестабильность и культивация коррупции решают вопрос об инвестициях в Китай отрицательно, и рекомендует «Морган бэнку» воздержаться от капиталовложений в эту страну.

Япония – другое дело. Китайцы представлялись Ламонту неряхами, грязнулями и дегенератами, японцы – чистюлями, проворными и нарядными, квалифицированными и прямыми как стрела. По Ламонту выходило: Япония есть не что иное, как азиатская Британия во плоти. Подобно Америке, Япония поднялась на Первой мировой войне, накопила золотишко. США стали для Японии главным торговым партнером, Япония становилась для США важным рынком сбыта американских товаров. В Японии Ламонта развлекали сливки японской финансовой элиты: семейства Мицуи, Мицубиси, Ивасаки, ослепившие его великолепием своих жилищ и знаменитых японских садов. Перед ним предстали радушные либералы, трудящиеся в поте лица на благо открытия Японии новым веяниям. Благостный Ламонт видел вокруг опрятную и умиротворенную страну. Должно быть, везде так же прибрано, опрятно и чисто… Ламонт не разглядел запрятанной глубже глубокого структурной коррупции в японском государстве.

«Коррупция в Японии, – утверждает Карел ван Вольферен, – легитимизирована ее систематическим свершением. Она столь хорошо организована и превратилась в столь не подпадающую под правовую ответственность неотъемлемую часть японской системы, что большинство японских граждан и иностранных резидентов не видят истинных ее размеров, в то же время признавая ее как „часть системы“». Японские коррупционеры не тянут опрометчиво ручонки за всякой мелочью, как неотесанные китайцы, получая все, нужное им для жизни, через внутривенное питание.

Во времена Реставрации Мэйдзи богатейшие семейства Японии причудливым образом переплелись с политическими тяжеловесами в Токио и бюрократией, созданной ими для управления реформируемыми государственными институтами. В 1870-х гг. гэнро вложил немалую долю конфискованных у сёгуната Токугава финансовых средств в строительство новых заводов и фабрик, железных дорог и коммерческих предприятий. Позже многие из них приватизировали, также весьма причудливым образом. Итак, образовались четыре ведущих конгломерата, или дзайбацу, во главе них встали родственники и близкие друзья членов гэнро. Дзайбацу – замкнутая коммерческая империя с шахтами, рабочими, фабриками, банками, страховыми компаниями, океанскими лайнерами и внешнеторговыми организациями. Можно сказать, их во многом смоделировали с преклонной, почтенной и приносящей доход империи семейства Мицуи, в свое время финансировавшей не одно поколение сёгунов династии Токугава и вовремя переключившейся на поддержку и лояльность Мэйдзи. Назовем первые дзайбацу поименно: Мицубиси, Сумитомо, Ясуда, Ивасаки. Из членов «первого состава» гэнро расстановка сил выглядела следующим образом: Ито – близок к Мицубиси, Иноуэ – к Мицуи, Окума – к Ивасаки, Ямагата – к Сумитомо (протеже Ямагаты князь Сайондзи являлся родным братом главы Сумитомо). В начале XX века появится и активно поддержит захватнические планы военной верхушки в Токио «свежая поросль» дзайбацу (в том числе – Ниссан).

«Влиятельные люди из Токио», руководители дзайбацу, бюрократы всех мастей зачастую строили отношения друг с другом по проверенным временем принципам общего родства, выгодных браков, памяти о «совместной учебе», мздоимства, махинаторской приватизации, липовых аукционов на благо личного обогащения и, само собой, блага реформирования Японии в современную, индустриально развитую державу. Увиденное Ламонтом в Японии зеркально отражало американскую преуспевающую элиту, к которой принадлежал он сам, поэтому он не оценил, или не удосужился оценить, реальный масштаб столь мастерски осуществляемой коррупции в этой стране. Скандалы, когда нужно, конечно, случались, но быстро сходили на нет. Настоящих виновников не найти, козел отпущения – вот он, на виду! (Театральные представления с участием руководителей корпораций и министров правительства, прилюдно рыдающих и осознающих свои ошибки, есть не что иное, как очередная сценка комического представления, которое не следует принимать так уж близко к сердцу в современной Японии.) Японские правительства так и не предприняли действенных мер по обузданию национальных финансовых сюзеренов, по реформе финансовой системы, объясняя, что таковые якобы были бы равносильны коллективному самоубийству.

Последующие несколько лет Ламонт занимался подготовкой к крупному коммерческому кредиту в адрес Японии. Японский банк запросил 30 миллионов американских долларов на строительство железной дороги в Южной Маньчжурии. Американские промышленники воротили нос от такого рода сделок. Они хотели вкладывать деньги в саму Японию, а не в японские предприятия на территории материковой Азии, собственноручно порождая здесь конкурентов американскому бизнесу. Землетрясение в Японии сыграло им на руку, американские инвесторы оживились. Банковский дом Морганов выделил стопятидесятимиллионный заем со сроком погашения 30 лет, образованием выкупного фонда и номинальным доходом в 6,5 процента. Еще 25 миллионов фунтов стерлингов предоставил лондонский синдикат «Морган Гренфелл». Вот теперь Ламонт мог быть доволен собой – японское правительство претендовало на титул «постоянного клиента» Морганов. Вышло так. Да не так, как предполагал Ламонт.

В конце декабря 1923 г. последним «толчком» землетрясения в Канто стал выстрел в Хирохито, направлявшегося с кортежем через Тораномон. Пуля прошла мимо, ранив гофмейстера. Стрелявший – некто Нанба Дайсукэ, сын члена парламента (консерватор, из клана Тёсю). Тайная полиция, с учетом сложившейся обстановки, сочла возможным провести операцию по распространению в народе слухов, ясно указывающих на близость Нанбы к коммунистам.

Пока суд да дело, стрелявшего казнили. Как позднее предполагалось, убийца принадлежал к ультраправым, решившим запугать императорскую семью и изолировать ее от общества, дабы самим контролировать подступы к трону. Вернувшийся из европейского турне Хирохито ясно дал понять: отныне предпочтение будет отдаваться большей открытости трона. Служба безопасности дворца (а в аппарате тайной полиции служил не один бывший протеже Ямагаты), предвидя угрозу, использовала инцидент с террористом Нанбой как предлог для усиления охранных мероприятий в отношении Хирохито еще жестче, чем раньше, изолируя его от «опасных контактов». По свидетельству младшего брата Хирохито, принца Микасы, жизнь Хирохито «разительно изменилась после инцидента у Тораномон». Неудивительно, такова плата за популизм.

В остальном жизнь переменилась к лучшему. 26 января 1924 г. Хирохито и Нагако наконец стали законными супругами. За стенами дворца толпа скандировала «Бандзай!» («Да здравствует император!»). Гофмейстер Канродзи отмечал: народ воспринял известие о свадьбе как «яркое и подающее надежды событие посреди унылой и удручающей действительности». Церемонию провели по синтоистскому обряду в семейном храме на территории дворца, жених и невеста облачились в традиционные японские одежды. Хирохито, держа в руке священное зеркало из отполированной бронзы, глядя в его мистическую глубину, торжественно объявил 123 императорам-праотцам известие о своей женитьбе. Было приглашено семьсот гостей: принцев и принцесс, князей и княгинь, придворных, министров (в традиционных одеяниях и военной униформе). Придворные дамы – в ярких кимоно; кто-то одет по-европейски. Чужеземцев на церемонию не пригласили. Среди приглашенных – Тояма, крестный отец «Темного океана», ведущий ультраправый ура-патриот. По окончании церемонии венценосная чета в сопровождении кортежа направилась во дворец Акасака. Улицы столицы оцепили полицией и войсками. Школьники приветственными криками нарушали подобающую тишину… По случаю великого торжества этот день в стране объявили нерабочим. Народные гулянья, костюмированные процессии прошли повсеместно.

Среди подарков для новобрачных находилось и несколько подобающих случаю «пособий для новобрачных». Несомненно, невеста Хирохито являлась девственницей; что до самого жениха, то по некоторым свидетельствам выходит, будто бы Тайсё (когда Хирохито исполнилось шестнадцать лет) присылал сыну гейшу. Возможно, его дядя, князь Хигасикуни, однажды сводил племянника в парижский публичный дом «Сфинкс». Если нет, то пособия оказались как нельзя более кстати: в японском обществе, придающем огромное значение воспитанию в детях прилежания и усердия, о половом воспитании говорить не принято. Благопристойные семейства, когда приходило время, дарили молодым подходящие к случаю книги, иллюстрированные эротическими сценками, дабы дети «растили свой сад». Хирохито и Нагако преуспели в «садоводческом искусстве», однако сын-наследник родился у них не скоро.

6 декабря 1925 г. появился на свет первый ребенок – девочка. В 1926 г. Тайсё умер после второго инсульта, осложненного воспалительным процессом в легких. Хирохито взошел на трон. У него нет наследника, поэтому принц Титибу формально остается его преемником. В феврале 1927 г. дворец облетела радостная весть о новой беременности Нагако. В сентябре 1927 г. Нагако подарила супругу второго ребенка – снова девочку. Принц Такамацу записывает в дневнике: «Снова принцесса… Какая досада! Как жаль, что не мальчик!» С рождением наследника давление на «запасных» уменьшилось бы.

Рассудительная вдовствующая императрица Садако принялась за подготовку к новой женитьбе, на этот раз своего любимого сына.

Принц Титибу производил должное впечатление – высок ростом, ладно сложен. Титибу – скалолаз, игрок в теннис; прекрасно говорил по-французски и по-английски; учился за границей, прежде чем ступить на достойную мужа стезю военной службы. В отличие от Хирохито Титибу не вел затворнический образ жизни. Идеалистически настроенные «сослуживцы» Титибу высказывались при нем вполне откровенно, и Титибу не скрывал от них собственного мнения (при условии сохранения конфиденциальности). Очевидно, его по-настоящему беспокоило бедственное положение земледельцев, всех угнетенных… Как когда-то отец, Титибу настаивал на равенстве с друзьями-офицерами, отказываясь от особых привилегий. Его сотоварищи с восхищением в голосе говорили, что он «не дурак выпить, но никогда не пьянеет». Денно и нощно тайные агенты не спускали с Титибу глаз. Многие молодые армейские и морские офицеры искренне верили: Титибу служил бы отечеству на посту императора гораздо лучше старшего брата. По характеру Титибу не являлся заядлым конспиратором и особо не таился в приверженности идеям реформ. Имеются свидетельства: именно он стоял за по крайней мере двумя кровавыми заговорами против правящей элиты во время бурных событий 1930-х гг.