Текст книги "Профессор Влад (СИ)"

Автор книги: София Кульбицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

– Мымры закомлексованные, – кипятился Гарри, – старые девы! У Ани, между прочим, красный диплом!..

Вот тут-то я, помнится, и заподозрила неладное – что-то уж очень близко к сердцу принял он чужую неудачу! – но, все еще боясь поверить в очевидность, так не шедшую ко всему характеру матерого циника, решила на всякий случай уточнить:

– Ну, хорошо, Гарри, а тебя-тоэто почему так волнует?..

Вместо ответа брат приподнял лежавшую в изголовье фамильную «думку» и бережно извлек из-под нее небольшой блокнот в черном кожаном переплете. В первый миг я не совсем поняла, чтопередо мной, – но, когда Гарри, раскрыв свое сокровище, умостил его на коленях так, чтобы ненадежный пляшущий свет мог хоть изредка заглянуть туда, я, к своему изумлению, увидела ровные столбцы рукописных строчек, затопивших глянцевые страницы. Стихи!.. Но ведь раньше Гарри вроде бы не страдал рифмоманией?.. Да, вот именно, раньше; но… – и вновь, как тогда, за столиком «Пси», в его голосе зазвенел пафос, слегка меня испугавший, – …как мне должно быть известно, каждый влюбленный автоматом подключается к божественному источнику вдохновения!.. Тут он бросил на меня строгий, выразительный взгляд, – и я ни о чем больше не спросила, боясь помешать брату, который, похоже, в очередной раз решил обнажить передо мной сокровеннейшие глубины своей души.

Те, как и следовало ожидать, изобиловали мрачно-загадочными, трагическими, жестко-депрессивными, а то и попросту суицидальными нотками; мне запомнилось, например, такое четверостишие:

Бывают детские сады,

Похожие на кладбища;

Не доиграйтесь до беды,

Любимых в детский сад таща…

или вот еще:

Не ходите сюда ночью.

Чувствуете – запах тлена?

Еще много моих клочьев

На шершавых этих стенах…

– Да что я перед тобой распинаюсь?! – вдруг разозлился он. – Ты же у нас аутистка, эмоционально обделенная личность. Откуда тебе знать, что такое любовь?!

Тут он был не совсем прав, – но разубеждать его я благоразумно не стала, а, наоборот, быстренько перевела разговор на нейтральную тему, радуясь, что брату на время изменила его обычная проницательность; а ведь еще вчера мы с ним случайно столкнулись как раз там, где никогда прежде не встречались – у белой панельной двери турфирмы «Психея», той самой, что арендовала четвертый этаж нашего здания, и чьими услугами Гарри пользовался никак не реже двух раз в год, ибо, несмотря на свой демонический имидж, обожал море и солнце. Хвастливо повертев перед моим носом новеньким, глянцевитым, еще не сыгравшим свою злосчастную роль критским буклетом, он дружески потрепал меня по затылку и легкой, форсистой походочкой удалился восвояси. Брат был счастлив в любви, – а потому и позабыл спросить (как обязательно сделал бы раньше, до появления в его жизни Анны) – каким ветром меня-то, голодранку, сюда занесло; впрочем, даже если б и спросил, я легко бы нашлась, ведь у него не было дара ясновидения и мыслей моих прочесть он не мог, а внешне все выглядело вполне благопристойно: я, практикантка, иду за консультацией к своему руководителю, обосновавшемуся тут же, на этаже, – это святая правда, и вряд ли стоит корить меня за то, что я, благоразумно умалчивая о главном, берегу лицо названого брата от мучительных, но неизбежных и ставших уже привычными «калмыкофобических» спазмов…

6

Уважаемые коллеги, вижу, улыбаются, угадывая истину… да, да, все именно так и было, как вы подумали, – но это чуть позже. А пока вернемся на трамвайную остановку близ моего дома, где расположен маленький торговый павильон. Когда-то, во времена моего детства, в нем обитала обычная советская «Кулинария». Ныне она гордо зовется «супермаркетом» и окна ее плотно завешены жалюзи, – что в те далекие дни, дни смутности и неясности моих чувств, превращало ее в отличный наблюдательный пункт. Войдя внутрь, пристроившись к двум-трем таким же бедолагам, коротающим в гостеприимном тепле время до прихода трамвая, прилипнув носом к стеклянной стене, я могла без помех следить за Владимиром Павловичем сквозь узенькие щелочки между пластиковыми планками, которые раздвигаешь пальцами; он, гуляющий взад-вперед мимо меня по тротуару, был у меня весь как на ладони, как неорганический препарат под стеклышком светового микроскопа, – тогда как сам при всем желании не смог бы меня увидеть…

Впрочем, бояться было особо нечего. Даже сталкиваясь со мною нос к носу, Влад обращал на меня не больше внимания, чем в первую встречу, – и в те форс-мажорные утра, когда натиск равнодушной толпы заставлял нас пропихиваться в салон в буквальном смысле «бок о бок», старательно делал вид, что весьма смутно сознает факт моего существования – если, конечно, вообще догадывается о нем. Я же, в свою очередь, притворялась перед собой, что меня это скорее радует, чем огорчает. В ту пору я еще пыталась убедить себя, что меня интересует не сам Влад, а только его лицо – уникальное, узнаваемое в любой толпе, в любом головном уборе, – и, если я и готова сколько угодно, жертвуя лекциями и даже семинарами, мерзнуть на остановке в ожидании профессора Калмыкова (чьи рабочие часы, спасибо Елизавете Львовне, «плавали» в расписании, как мелкие пузырьки воздуха в пластиковой бутылочке шампуня), то лишь для того, чтобы разгадать эту жгучую, мучительную загадку, занимающую меня куда больше, нежели причины болезни «О.», с которой я, если честно, к тому времени уже подустала сражаться.

Не знаю, к чему бы все это меня привело, если б в один прекрасный день сама судьба не вмешалась и не разрубила гордиев узел, подбросив нам с Владом маленькую случайность – одну из тех житейских мелочей (это наблюдение не раз встречается в «данной дипломной работе»!), что на первый взгляд кажутся незначительными, но порой способны внезапно, чудесным образом перевернуть всю нашу жизнь.

В то утро, подойдя, как обычно, к остановке, я увидела, что на столбе висит большая белая табличка; приблизившись, я с интересом прочла, что, оказывается, где-то в районе Покровских ворот случилась авария – и трамвайное сообщение на нашем участке маршрута временно прекращено. Вот так-так!.. Помимо унылой необходимости спускаться в недра метрополитена (что само по себе гадко) это значило для меня и кое-что похуже: на долгие дни, а то и недели я смело могу забыть об уникальном, неповторимом яблоке-«гольден» со всеми его семечками и секретами! Такая новость кого угодно повергнет в депрессию, и на сей раз дорога моя к вузу была печальной! Однако первым, на кого я наткнулась, войдя в здание, был умопомрачительно элегантный в темносерой «тройке» и при галстуке Влад, выходящий из деканата… и каково же было мое изумление, когда он вдруг совершенно по-свойски схватил меня за руку и, беспокойно морщась, поинтересовался: не в курсе ли я, часом, когда городские власти собираются вновь пустить по рельсам «старушку Аннушку»?.. Растерявшись от неожиданности, я с полминуты тупо лупала глазами, лихорадочно соображая, что бы такого ответить поостроумнее; увы – дожидаться, пока я разрожусь, занятой, ценящий каждую секунду на вес золота педагог не стал – и, отпустив мою вспотевшую от волнения кисть, удалился восвояси. Я не решаюсь повторить перед уважаемой комиссией те слова, которыми задним числом ругала себя за тугодумие… а, впрочем, они все равно были не в силах изменить ни характера случившегося, ни мой собственный характер.

Неделю спустя, когда я, возвращаясь из университета, шагала мимо остановки к дому, сзади меня торжествующе прогромыхал трамвай; сознание мое, введенное в заблуждение не успевшей забыться привычкой, даже не сразу зафиксировало радостный факт – и поняло, что к чему, лишь когда я, уже придя домой и пообедав, разложила перед собой черновики неоконченных курсовых. Ура-а-а!!! Закончилось, наконец-то, вынужденное самоистязание!.. Наутро, вскочив ни свет ни заря (я хорошо помнила, что по вторникам у Калмыкова две первых пары у пятикурсников), я, подсев к трюмо, принялась причесываться и краситься с особой тщательностью – накрасила даже «нижние» ресницы, что обычно ленилась делать! – и сама смутилась, поймав в зеркале свою мечтательную улыбку: глупо, ведь Влад и не думает на меня смотреть, зачем все это... Да, может, за неделю он успел привыкнуть к более современному и удобному способу передвижения – и не придет больше на остановку?.. Но счастливое, приподнятое настроение не оставляло меня, как я ни пыталась пригасить его разумными доводами. В таких вот эйфорических чувствах, едва не забыв прихватить сумку с конспектами, я полетела к остановке, как на крыльях… и еще издали углядела шахматного короля в длинном темном пальто и с серебристой головой, узнавшего, очевидно, приятную новость, как и я, накануне – и теперь спокойно ожидающего, пока подплывет к нему заветная ладья.

Еще на втором курсе мы, студенты, узнали из лекций по социальной психологии, что общая беда – а уж тем более победа над ней – способна сблизить мало что врагов – патологических антиподов. Вот почему мне не стоило бы удивляться тому, что Влад, завидев меня, вместо того, чтобы, как обычно, нацепить на лицо кисло-брюзгливую маску, вдруг радостно заулыбался – и приветливо махал рукой все время, пока я осторожно, боясь оскользнуться, семенила к нему. И все-таки я удивилась и даже украдкой поозиралась вокруг – нет ли поблизости кого-нибудь другого, истинного виновника такого дружелюбия?.. Но нет – все это относилось ко мне, – и мне пришлось волей-неволей поверить в несбыточное, когда Владимир Павлович, подпустив меня на расстояние голоса, бодро выкрикнул: – Здравствуйте, Юлечка!..

Тут, кстати, подошла и «Аннушка», такая обыденная и непринужденная на вид, точно и не было недельной разлуки; Влад, который сегодня явно был в ударе, приветствовал ее появление еще более бравурно, чем секунду назад – мое. Тут я с легким испугом поняла, что сюрпризы продолжаются. Вскочив вслед за мной по скользким ступеням, с трудом протиснувшись (и меня заодно пропихнув) в салон, как всегда в этот ранний час набитый пассажирами под завязочку, предприимчивый профессор Калмыков цепко схватил меня за плечо, энергично заработал локтем, внедряясь в самую гущу толпы – и, не успела я опомниться, как он, профессионально спекулируя на своей седой шевелюре и чувстве вины более удачливых попутчиков, отвоевал для нас парное местечко в середине вагона, куда мы в следующий миг и плюхнулись вдвоем – я, на правах ребенка и дамы, у окошка, Влад рядом; довольный удачной операцией, он с облегчением выдохнул, крепко потер руки и заулыбался:

– Ах, какое блаженство! – почти простонал он, поворачиваясь ко мне всем телом, а заодно и лицом, таким близким сейчас, что я, к своей досаде, не могла его разглядеть, – честно говоря, с детства не переношу метро… Ах, блаженство!..

«Как я вас понимаю!», хотелось крикнуть мне, – но профессор, вдруг сделавшись глух к моим эмоциям, как тетерев на току, в своей монотонной, размеренной манере уже повествовал – то ли мне, сидящей рядом, то ли окружившей нас недружелюбной аудитории, то ли самому себе – о своей жуткой фобии: он панически боится помпезного подземелья, всякий раз, что он спускается туда, ему кажется, что массивный потолочный свод, грозно возвышающийся над головами ничего не подозревающих граждан, вот-вот треснет и со страшным грохотом обрушится вниз – и он, почтенный профессор, автор множества научных трудов и монографий, навеки останется погребенным в угрюмых земных недрах. Не что иное, как страх смерти, в сущности… Сказав так, он вдруг насупился и замолчал, – видно, мысль о смерти пришла ему на ум не впервые и угнетала его всерьез. Образовавшаяся пауза позволила мне (хоть робко и сбивчиво, но все-таки!) ввернуть, что мы и раньше уже встречались – нет, не на факультете, и не в прошлой реинкарнации, и даже не в виртуальной реальности, а у него дома, много-много лет назад: пусть вспомнит забавный случай с бюстиком Ильича…

– Так это был ваш дядя?.. – растрогался профессор. Он, оказывается, прекрасно помнил студента Антипова. Имя очень редкое – Оскар; и сам его обладатель тоже был, кажется, немного странным. Он, профессор, называл его про себя «Оскар Уайльд». Ха-ха.

Так, за светской беседой и забавными воспоминаниями об общих знакомых подъехали, наконец, к памятнику Грибоедова, – и тут Влад, вспомнивший, наконец, кем я ему прихожусь, соблаговолил поинтересоваться моими «успехами»; узнав горькую правду, которую я теперь, как бы на правах давней приятельницы, могла от него не скрывать, он в притворном ужасе округлил глаза:

– Так что же вы молчите, Юлечка?! Сегодня же после занятий – бегом ко мне, мы с вами эту проблему как следует обсудим и решим! Ну, вы примерно представляете себе, где мой кабинет?.. Нет?! Как же это вы так?! Короче – четвертый этаж, дверь прямо рядом с женским туалетом, не ошибетесь...

До сей поры я только слышала о непомерном шике «четвертого», захаживать же сюда (именно по этой причине) робела, – и в первый миг оккупированное «Психеей» пространство – узкое, бестеневое царство ослепительно-белых поверхностей, сплошь залитое холодным ядовитым сиянием крохотных галогеновых ламп, встроенных плотным рядком не только в потолке, но и в полу – напугало меня своей претенциозностью. Но, пройдя дальше по коридору, я увидела скромную, непрезентабельную, изжелта-серую дверь без таблички, каким-то чудом ускользнувшую от евроремонта и арендаторов; за ней-то – когда я несмело вошла на радушное «Да-да!» – и обнаружилась Калмыковская келья. Совсем крохотная, что-то вроде лаборантской в кабинете анатомии, она – отдадим ей честь – была прекрасно оборудована для повседневной жизни: имелась тут и раковина, которую профессор стыдливо замаскировал ситцевой, синей в красный цветочек портьерой, протянув под потолком металлическую струну; кроме обширного «рабочего» стола нашелся и низенький, грубо сколоченный столик, который смело можно было назвать «кухней» – на нем умещалась вся необходимая для готовки утварь – от электрического чайника (вмиг огласившего кабинет уютным шипением!) до портативной плитки; был и холодильник «Саратов», маленький, но емкий… словом, Влад, похоже, нарочно устроился так, чтобы по возможности меньше зависеть от внешнего мира.

В дальнем углу скромно притулилась сложенная раскладушка – старенькая, брезентовая, точно как у нас дома. Перехватив мой взгляд, Калмыков добродушно улыбнулся – и пояснил, что порой, когда заработается, остается в здании ночевать.

– Жена не сердится? – не без тайного умысла спросила я. Но профессор меня успокоил: он, оказывается, вот уже восемь лет тому, как овдовел, – а его сорокапятилетней дочери Маше и двадцатитрехлетней внучке Верочке, живущим, по счастью, отдельно, хватает и своих проблем, чтобы они беспокоились еще и о том, где проводит свои ночи старый патриарх.

– Никому-то нет дела до старика, – добавил он с лицемерной гримасой, которая не слишком-то ему шла; может быть, именно из-за нее-то я и не решилась сказать ему, что в этом жестоком мире есть еще как минимум одинчеловек, которого жизнь профессора очень даже интересует.

Закипел чайник. Ухмыляясь, блестя глазами, Калмыков отдернул занавеску раковины, открыл дверцу небольшого настенного с встроенным зеркальцем шкафчика, который я поначалу приняла за аптечку… и, к моему изумлению, извлек оттуда старую знакомую – фигуристую бутыль «Хеннесси»! Откуда такая роскошь?! – Э, нет, – игриво заявил профессор, – секрет фирмы! – но тут же не выдержал и проговорился. Оказывается, коньяк этот презентовал ему недавно один богатенький, но тупой третьекурсник в обмен на «отлично» в зачетной книжке, – хотя, по чести, стоило бы поставить ему 17-18 – так сказать, по баллу за звездочку. А его более способный, но, увы, менее обеспеченный товарищ наскреб только на дешевый, поддельный, пахнущий ацетоном «Три Звезды», – ну, и получил свой законный «уд»!.. Тут Влад, все это время колдующий над моей чашкой с бутылкой и мерной ложечкой, вдруг осекся, затрясся всем телом, оросив янтарными брызгами казенную лакированную столешницу и несколько лежащих чуть поодаль исписанных бумажных листков… и, как бы не в силах больше владеть собой, закинув назад голову, зашелся в припадке громкого, визгливого хохота:

– Ой, ой, Юлечка, не могу!.. Ой, не могу!..

– Ну-с, – проговорил он, утирая кончиком пальца покрасневшие от смеховых слез глаза, – давайте-ка, Юлечка, выкладывайте – что там у нас с практикой?

И вот тут-то это и случилось… Меня озарило… Не знаю почему – никаких реальных причин для этого не было… может быть, просто потому, что мы с Владом в первый раз были наедине… Короче, я ни с того ни с сего вспомнила, как однажды дядя Ося, подвыпив, распинался передо мной, а на самом деле перед Гарри, на которого хотел произвести впечатление: «Любовь, детки мои, – это страшная сила, способная разрушить даже самый закостенелый подсознательный импринт…».

Так вот чем измеряется разница меж людскими лицами!.. Мерой волнения, что мы ощущаем, видя их!.. Всякий раз, что я вижу Влада, мое сердце начинает учащенно биться еще до того, как я успеваю разглядеть черты его лица; уж не эта ли пульсация искажает мое восприятие, придавая им столь яркую индивидуальность?.. Губы – на пять-шесть ударов тоньше и бледнее, чем у других; на семь-восемь биений тоньше нос; глазницы чуть глубже обычного, примерно на три с половиной сердечных такта, и, может быть, поэтому выражение выцветших глаз слегка черепашье; чуть более впалые щеки, чуть более высокий лоб, чуть сильнее выражены надбровные дуги, украшенные густыми серебристыми бровями...

«Любовь – это страшная сила, способная разрушить даже самый закостенелый подсознательный импринт…».

(И еще одно дальнее воспоминание сверкнуло в этот миг у меня в мозгу. В детстве – классе во втором или третьем, не помню точно, – нас как-то раз повели в музей – в какой именно, тоже забыла – но зато как сейчас, в красках и звуках, помню жуткую сцену, произошедшую у меня на глазах: стоявший рядом со мной мальчик, тихий отличник в очках, выслушав рассказ экскурсовода о том, что, дескать, из этой чашки – белой с голубыми цветочками – пила сама Екатерина Великая, вдруг ни с того ни с сего изо всех сил сунул рукой в стекло! – к счастью, оно оказалось очень прочным. Чуть позже, на встревоженно-гневные расспросы учителей и музейных работников, «зачем он это сделал», рыдающий отличник, сам до смерти перепуганный, объяснил, что не смог удержаться от страшного, сводящего с ума искушения – ощупать, ощутить!.. Сейчас, глядя на Влада, я очень хорошо понимала беднягу, чувствуя, как мне казалось, что-то подобное).

– Ольга по-прежнему держит глухую оборону, – ответила я, – но вот на днях произошел любопытный случай: во время нашего «сеанса» бедняжка попросилась в уборную, – а так как никого из персонала в этот миг поблизости не оказалось, то я и вызвалась проводить ее, – за что была вознаграждена интереснейшим наблюдением: оказывается, пациентка О. способна пользоваться санузлом только в кромешном мраке, а, если включить свет, закатывает дикую истерику. Мне-то она, конечно, даже после полуторачасового допроса не призналась, в чем дело, – зато общительная старушка-санитарка, с которой мы иногда болтаем в курилке, сдала ее с потрохами: оказывается, Ольга, уверенная в том, что «гэбисты» до сих пор продолжают за ней подглядывать, всегда просит кого-нибудь из обслуги «покараулить», чтобы свет не зажигали, пока она «делает свои дела», – ей, видите ли, «стыдно». Такая стыдливая, ужас!..

Влад слушал мой отчет с большим интересом:

– Стыд, – мечтательно произнес он, отхлебнув чаю с коньяком. – Вам знакомо это чувство, Юля?..

– Хм, а как же… Стыд – позор… Кактус с человеческим лицом – ядовито-салатовый, щетинистый, ехидно ухмыляющийся в правом нижнем углу школьной стенгазеты, – а рядом черными буквами подписано «ПОЗОР!!!»: в эту рубрику обычно помещали фамилии прогульщиков, двоечников и прочих негодяев, а как-то раз туда попала и я – за «невоспитанность», а точнее за то, что перепутала завуча с математичкой… Очень было стыдно…

Влад снисходительно усмехнулся:

– Ничего-то вы, Юлечка, не понимаете. Стыд – главнейший ингридиент чуВственности…

Слово это он произносил со вкусом и знанием дела, обсасывая и смакуя крупную «В»; украдкой заглянув в его чашку, я увидела, что та уже наполовину пуста.

– Да-да, Юлечка. Эта ваша Ольга, повидимому, очень чуВственная женщина… И как это ее угораздило остаться старой девой?..

Честно говоря, мне и в голову не приходило вдаваться в такие подробности; так я и сказала профессору, вовсе не имея в виду ничего дурного, – но тот почему-то расценил это как личное оскорбление: бледные губы сжались в ниточку, взгляд стал неприязненным и колючим:

– Вы, я вижу, весьма отдаленно представляете себе, что такое научная работа, – едко, со злобой проговорил он. – Вы должны знать о своих испытуемых все, все до мельчайших деталей!

– Всегоузнать невозможно, – возразила я. Влад раздраженно скривился:

– Кажется, вы говорили, что ваши родители – математики? Вам известно, что такое асимптота?

Что-то такое я помнила – из школьного курса.

– Так вот, асимптота – это математическая прямая, к которой неограниченно – слышите, неограниченно! – приближаются точки некоторой кривой по мере того, как эти точки удаляются в бесконечность. В вечность!.. Никогда кривой не коснуться асимптоты, – но она будет стремиться к этому, стремиться, стремиться до опупения. Вот так и хороший исследователь, – закончил он, немного подобрев тонально, но все еще сохраняя суровость на лице. А я с грустью подумала: ты все перепутал, Влад, это я – та несчастная кривая, которой, наверное, никогда не удастся хотя бы одной точкой дотронуться до своего кумира.

7

«Если верить слухам, что ходят о Калмыкове на факультете, – думала я, – тот в свои шестьдесят пять еще о-го-го... Впрочем, мне в любом случае не с чем сравнивать». Романтическим и даже эротическим мечтам, очень скоро пришедшим на смену исследовательской страсти, я предавалась легко и безо всяких помех – как и полагается нормальной влюбленной: Влад в томной июльской ночи, осиянный луной; Влад, метущий полами длинного плаща шуршащую октябрьскую листву тихих узких аллей; Влад, распростертый на белоснежных простынях… Вот только, как девушку земную и реалистичную, меня все-таки смущали два момента, тем более неотвязные и пугающие, чем чаще я думала о них: 1): я боялась в один прекрасный день, вдруг очутившись в объятиях любимого, учуять запах нездоровья, тления и распада, который еще, не дай Бог, оттолкнет меня, загубив на корню едва-едва зародившееся чувство; и 2): не вставные ли у него зубы и не провалятся ли они ненароком в глотку, если, чего доброго, дело дойдет до поцелуев?..

С первым я разобралась довольно легко благодаря счастливой случайности. Как-то раз, в трамвае, нас притиснуло друг к другу толпой – да так неловко, что мне пришлось уткнуться носом Владу в грудь; к своему облегчению, я уловила лишь тонкий, печальный, «древесный» аромат парфюма, подобранный так умело, что, казалось, это и есть природный запах Калмыковского тела. Повидимому, оно все еще бежало неумолимого тления, а, если даже и нет, то, во всяком случае, он отлично это скрывал... С зубами было сложнее: профессор, конечно, любил похохотать всласть, от души, без стеснения выставляя напоказ весь свой внутренний мир, но вот тут-то и начинались проблемы: зубы его – ровные, белые, крупные! – неизменно вызывали в мозгу слово «Голливуд» и могли с одинаковой вероятностью оказаться и натуральными и вставными. Ох уж эти зубы!.. Я маялась с ними больше месяца, мучительно изощряясь в доставшемся мне от отца крохотном чувстве юмора, чтобы снова и снова заставлять Калмыкова демонстрировать свою ротовую полость, – пока, наконец, мною не овладело бессильное раздражение – ну не задавать же, в самом деле, душке-профессору щекотливый вопрос прямым текстом?! – и я не послала стоматологию куда подальше, сказав себе, что, в конце-то концов, гораздо проще и мудрее решать проблемы по мере их поступления. Да, собственно, и проблем-то никаких не было, ибо пока Калмыков что-то не делал попыток меня поцеловать.

«Но я нравлюсь ему – я же вижу». С некоторых пор едва ли не ежевечерне он зазывал меня «в гости», то есть, конечно, к себе в кабинет, на чай с коньячком; мы оба умели плести разговор-«цепочку» – в отличие от разговора-«ожерелья», где отдельные бусины тем перемежаются томительными паузами; тихие, неторопливые, умные беседы затягивались, и к тому времени, как шестифрагментное оконное стекло отрез а ло нас от внешнего мира, превращаясь в тусклое зеркало, где нельзя было разглядеть ничего, кроме томных, замедленных движений наших странно двоящихся рук, мы с Владом успевали перейти на совсем уж интимный тон, – и я вдруг с досадой замечала, что он опять каким-то загадочным образом перехитрил меня, заставив взахлеб рассказывать о том, чего касаться я вовсе не хотела бы, – например, о моей детской дружбе с Гарри, названым братом; я злилась, удивлялась, а профессор знай себе посмеивался, добродушно советуя учиться у него методам «психологической раскрутки».

Многие исследователи, говорил он, считают метод беседы куда предпочтительнее анкетирования, наблюдения и опроса: так, по их мнению, испытуемый раскрывает себя наиболее полно, что обеспечивает высокую валидность и достоверность полученных данных. Я возражала: при всей своей бесспорной эффективности, сей метод имеет одну сложность, справиться с которой по силам только матерому «профи», – а, стало быть, новичкам на первых порах лучше его избегать: в беседе должны участвовать двое, – и психологу уже не спрятаться, как обычно, за щитом опросного листа, ему приходится раскрываться... Но Влад, дважды кандидат наук, был еще и опытным клиницистом: необходимость платить откровенностью за откровенность его вовсе не пугала – порой он даже слегка перебарщивал в этом, – и я, честно говоря, все чаще сомневалась, что его шокирующая готовность к обсуждению разного рода тонкостей мужской физиологии – это просто еще один прием ловкого профессионала с сорокалетним стажем («пятидесятилетним, – поправлял меня Владимир Павлович, – в нашем районном Доме Пионеров работал кружок юного психолога»).

И все-таки я старалась прислушиваться к его советам: я сама как интервьюер стала проще, менее сухой, более раскованной, – что в один прекрасный день увенчалось неожиданным успехом: я выполнила-таки экстравагантный Владов наказ, выяснив причину затянувшегося Ольгиного девичества. Оказывается, она с детства страдает таким сильным дефектом зрения, что все мужчины для нее всегда были… как бы это сказать… ну, в общем, на одно лицо… Когда я рассказала об этом профессору, тот похвалил меня, – а я вспомнила, что ведь с самого начала уловила в нас с Ольгой некое сходство, – и мне стало не по себе…

Но, как не крути, а это была победа – маленькая научная победа, которая вполне заслуживала, чтобы ее отпраздновали чин-чинарем; и вот однажды, поднявшись, как обычно, после занятий к профессору и стараясь хранить небрежный и спокойный вид, я спросила:

– Владимир Павлович, а как вы, кстати, относитесь к мороженому с жареной клубникой?..

Это был коварный заход; он сработал. На лице Влада, только что донельзя строгом и чопорном (он как раз сидел за компьютером, корпея над какой-то очередной статьей), вдруг появилось та самая до боли знакомая мне животная гримаса предощущения чего-то физиологически приятного, – точно мы с ним приплясывали на остановке в мороз и лютый ветер, а на горизонте вдруг показался трамвай. Миг спустя с трудом совладав с собой, он свел «домиком» седоватые кустистые брови и недоверчиво спросил:

– А разве такое бывает?.. -

– и снова не смог справиться с умильно-сладострастным спазмом, почти непристойно исказившим его лицо; похоже было, что в эту минуту он мысленно уплетает за обе щеки что-то необычное, но явно вкусненькое. Я скромно подтвердила:

– Значит, бывает...

Тогда профессор с любопытством поинтересовался:

– И где же вы ее нашли?.. Ну, эту самую жареную клубнику?..

Вот то-то и оно, где я ее нашла.

Крохотный ресторанчик «Джон-Ассиор», в трех минутах ходьбы от нашего здания, вообще-то не очень популярен – еще бы, вход с тихого, неуютного двора, да вдобавок не сразу и спустишься в полуподвал по узкой, крутой лестничке с шатучими ржавыми перилами, – но мы-то, студенты, недаром излазили здесь все окрестности еще на первом курсе, когда кафе «Пси» было вонючей столовкой, а успешно (или даже не очень) сданные сессии хотелось отмечать шумно и дружно, с помпой и пафосом, но за умеренную плату. С тех пор, правда, много воды утекло и появились новые оригинальные десерты, большую часть которых я не успела еще даже попробовать – так, меню листала, зондировала обстановку, прежде чем пригласить Влада в это симпатичное заведение. Ныне же стильно выщербленная кирпичная стена, увитая искусственным плющом, легкая эстрадная музыка и царящий в зальце приятный полумрак изящно обрамили наше первое настоящее романтическое свидание. Мой элегантный среброголовый спутник, за долгие годы преподавательской работы привыкший оценивать окружающий мир по пятибалльной шкале, тут же вознамерился выставить заведению «отлично», вместо зачетки потребовав у сумрачного официанта книжку меню. Интригующая «жареная клубника», шедшая первой строчкой в нашем заказе, оказалась всего-навсего хорошо разогретым клубничным вареньем, – что, впрочем, в сочетании с ледяным пломбиром приятно возбуждало; зато «блюдо от шефа» (куриная грудка, запеченная в тесте и политая терпким розовым соусом) заставило профессора сладко замычать и зачмокать от наслаждения, – да и красная полусладкая «Хванчкара», что греха таить, оказалась на высоте…

А вот я, оказывается, сглупила. Ох и дала же я маху, идиотка!.. – и как это я могла забыть о том, что мы с Владом – далеко не единственная влюбленная пара на факультете?! В самый разгар нашего пиршества двери крохотной зальцы вдруг отворились… и немногочисленные едоки (все как один, за исключением разве что Влада, сидевшего спиной к дверям!) оторвались от своих тарелок, разинув рты в восхищенном изумлении, – а мой шанс на спокойное завершение ужина начал тихо подтаивать, словно шарик пломбира под горячей шапкой жареной клубники.

Любой, будь то аутист или близорукий очкарик, мгновенно узнал бы новоприбывших по своеобразной манере одеваться и держаться. Забавная маленькая шапочка из кожи и меха, укрывшая змеиную головку Анны, напоминала то ли тюбетейку, то ли миниатюрный макет чукотской юрты; с затылка на плечи спускались две длинные, упругие золотистые косички; высокую, тонкую шейку окутывало нежноголубое меховое боа, и почти такого же цвета дубленка кокетливо облегала стройную фигурку, не прикрывая, однако, роскошных, долгих, бежево-золотистых ног, заканчивающихся где-то далеко-далеко внизу изящными полусапожками из черной замши. Точно в танце притоптывая ими, Русалочка смешно, трогательно, голодным птенчиком осматривалась по сторонам. Сзади, как верный телохранитель, маячил демонический, романтический Гарри: гладко зачесанные на косой пробор жгуче-пиковые волосы блестели от геля, а полы черного плаща, наброшенного поверх костюма цвета мокрого асфальта, развевались так эффектно и вместе с тем естественно, что, казалось, взглянув под ноги красавчика, увидишь там если не Млечный Путь, то, по крайней мере, мощеную булыжником мостовую. Слегка прищурив холодные глаза, брат со знанием дела оглядывал зальцу в поисках мало-мальски приемлемого уголка. Судя по светски-индифферентным лицам колоритной парочки, они нас не замечали.