Текст книги "Профессор Влад (СИ)"

Автор книги: София Кульбицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Так все-таки – что же случилось?.. Анна грубила его клиентам?.. Или, наоборот, – заигрывала с ними?.. Врывалась в кабинет во время сеанса?.. Разоблачала секреты мастерства?.. Ах, если бы, если бы… увы, все было гораздо хуже. Ну так, может быть, она доводила его до сексуального истощения (спросила я деликатным, но вполне профессиональным тоном)?.. Хуже, хуже... Но что же тогда, черт возьми, что? Что?!.. Тут-то брат и повторил почти дословно фразу Анюты, так удивившую нас накануне: она, верите ли, нет, оказалась мощнейшей энергетической вампиршей – и за день успевала вытягивать из него, Гарри, столько жизненных сил, что для клиентов, почитай, ничего и не оставалось…

Но каким образом?.. (я благоразумно решила не спорить, а выслушать все до конца). И тут Гарри понес что-то совсем уж несусветное. Вообще-то, сказал он, Анютка – чудесная девушка; ничего дурного она, конечно же, не замышляла, и он с удовольствием жил бы с ней и дальше – и в конце концов женился бы, если б не одно «но»: в ауре ее имеется дыра, через которую и утекала их общая энергия – увы, отнюдь не во вселенную, как полагал он, Гарри, вплоть до того дня, когда ему пришла в голову благая мысль исцелить любимую женщину от этой напасти.

Как ни пытался он залатать отверстие, ничего не выходило: чей-то энергетический «хвост», присосавшийся к Анне наподобие пиявки, оказался слишком мощным, чтобы Гарри мог его нейтрализовать. Тогда он решил, по крайней мере, отследить паразита… Сосредоточившись на Аннином внутреннем «я», он зацепился волевой чакрой за кончик «хвоста» и отправился в неведомое; но, чем дальше забирался, перехватывая тугой энергетический жгут астральными ладонями, тем хуже и тошнее ему становилось – и тем острее ощущалось присутствие чего-то очень сильного, злобного и дьявольского – чего-то такого, что, как полагал Гарри, и было причиной всех его затруднений. На середине пути его чуть было не одолело искушение остановиться и повернуть обратно, – но он переборол себя и упрямо двинулся вперед – к разгадке мерзкой тайны. И вот она уже маячит совсем близко, обдавая Гарри тошнотворным смрадом и томя его душу адским, невыносимым, пронзительным воем; собрав воедино все внутренние силы, призвав на помощь всех известных ему духовных учителей, одним мучительным рывком Гарри швырнул свое астральное тело к самому основанию энергетического «хвоста» – и, взглянув, наконец, третьим глазом на то, что так долго и страшно мучило его, увидел…

До сих пор Гарри как-то удавалось держать свое лицо в узде, но с приближением пикового моментаоно вновь жутко заплясало и задергалось, – и по этой однозначной примете я тут же без всяких сомнений поняла, чье имя сейчас услышу. И точно:

– Это был старый пердун Калмыков!!! – в ярости заорал брат, размахиваясь и запуская хрустальным шаром в стену; тот со всего разгону в нее впечатался, затем с жалобным чпоком отскочил на пол и мягко покатился по паласу, оказавшись, к моему радостному облегчению, целым и невредимым. Впрочем, я давно подозревала, что мой бережливый братец из экономии рано или поздно перейдет на оргстекло.

Дорожную сумку с вещами Анны я тем же вечером привезла домой – вместе со странным чувством, что ситуация пятилетней давности повторяется, только в роли Гарри теперь я, а несчастная Анна исполняет унизительную и неблаговидную роль Оскара Ильича. В ту же ночь она уехала к родителям, на чем ее краткое участие в Гарриной жизни и завершилось. Мне же на долю выпало самое трудное – лечить братнину психику, после нескольких месяцев семейной жизни расшатанную, как молочный зуб. Терапия моя сложностью не отличалась – игра в шахматы на достойном уровне, тихие, неспешные беседы за рюмкой «Хеннесси», романтические вечерние бдения на мосту через Водоотводный канал с пакетом искрошенного хлеба… – словом, привычные, уютные развлечения, ограниченные разве что одним суровым табу, которое, впрочем, давалось нам без особого труда – благо с некоторых пор я и сама себе строго-настрого запретила думать о профессоре Калмыкове.

К чему лукавить?.. В первые дни нашей ссоры я еще тешила себя надеждой на примирение – и, бывало, часами бездумно паслась под окнами факультета, желая и боясь «случайной» встречи (дверь Владова кабинета с некоторых пор неизменно была заперта наглухо и на мой стук партизански молчала, даже если из-под нее пробивалась предательская полоска света!). Что ж, мое терпение было вознаграждено сторицей. В один волшебный зимний вечер, после полуторачасового ожидания промерзнув до костей, я, наконец, увидала то, чего никогда прежде не видывала – Влада в длиннополой шинели и каракулевой папахе, придающей его лицу что-то военное и чужое; величественно спустившись с оледенелого крыльца, он по-военному же размашисто, молча, с надменно сжатым ртом прошагал в мою сторону – и, грубо швырнув мне под ноги папку с дипломной работой, тяжелой маршевой походкой двинулся прочь.

А как раз накануне до меня дошла скабрезная сплетня о некоей Алисе – третьекурснице с платного отделения, стройной стильной брюнетке, ничуть не похожей на Анну и вдобавок стриженной под хищный черный ежик: дескать, накануне экзамена профессор подкатил к ней с очень конкретным предложением – которое, если верить слухам, звучало так: «Лучше уд в руке, чем «неуд» в зачетке, хе-хе»…

Идиотка! Идиотка!!! Я все еще не понимала. Мне так хотелось верить, что все это временно, что скоро все пройдет и мы заживем по-старому; иллюзии начали рассеиваться, когда я услышала от кого-то, что профессор Калмыков заснул на лекции – прямо посреди монотонной, тягучей, нескончаемой фразы, которая, очевидно, ввела в гипнотический транс его самого. Несколько дней спустя прозвенел очередной звоночек – печальная история о том, как ВэПэ, принимая у первокурсников экзамен, бессознательно, как бы машинально заполнял графы зачетного листа аккуратными неудами – и, когда несчастные студенты, заметив это, в панике завопили: – За что, Владимир Павлович?! – задумчиво ответствовал: – Все в наших руках…

Но окончательный удар я получила, ознакомившись с пометками, сделанными Владом на полях моей дипломной работы. Открыв папку, я обнаружила, что почерк его – когда-то столь энергичный, что зачетные книжки иных нерадивых студентов оказывались насквозь продраны размашистыми «удами», – ныне ужасающе изменился: буквы, выведенные неверной рукой, дрожат, строки подпрыгивают, а от слов кое-где остались лишь огрызки… Увы, все это бледнело перед кромешной жутью открытия, ожидающего меня впереди, – а именно: пометы Влада касались, в основном, тех глав, что были бездумно переписаны мною из его же диссертации, – однако профессор, мучимый коликами язвительной злобы, этого не замечал… Комментарии его, радующие поначалу не только едкостью, но и емкостью (« Бред!» « Тавтология!» « Масляное масло!»), становились с каждой страницей все интереснее морфологически (« Может, все-таки определимся с терминологией?» « Где же это вы вычитали такую чушь?!»), а в финале «теоретической» части Влад уже откровенно паясничал: « Ну-с, и из какого же пальца мы высосали сей высокоумный окончательный вывод?» – любопытствовал он, в упор не видя, что его ироническое «мы» отдает раздвоением личности (если только не манией величия – эдакое «мы, Николай Второй!»), – а пресловутый «вывод», в который он с таким сладострастием плюется желчью, из его же пальца и высосан – не знаю уж, из какого именно, но, судя по глумливому эпитету, из среднего…

Сенильный психоз. Синильная кислота, разъевшая наше счастье. А попросту – старческий маразм... Вот с тех-то пор я и стала избегать встреч, которые, знала я, все равно не принесут ничего, кроме лишней боли; и лишь изредка, стоя на трамвайной остановке или только подходя к ней, я еще издали замечала – или мне казалось?! – знакомую статную фигуру в каракулевой папахе. Но тогда я быстренько ныряла в дверь супермаркета или укрывалась за ближайшим тополем – и покидала свое убежище не раньше, чем трамвай, в конце концов прибывавший, с тихим позвякиванием удалялся, оставляя по себе пустоту. Столь же пусто было теперь и в моей душе, откуда я твердо решила изгнать любимый некогда образ.

2

Это произошло в начале декабря… Однажды вечером, когда тетя Зара ушла на дежурство, а Гарри, только-только отпустивший последнего клиента, мирно отдыхал с книжкой и коньячком в кресле-качалке, в дверь вдруг позвонили – и Гарри, нехотя открыв, увидел, что с порога ему ухмыляется долговязый Славка Семиведерников – «сосед сверху, парень примерно наших лет, считай друг детства». Ну, здорово, сосед! Что нужно? Соль, спички или пару яиц?.. Не то, не другое и не третье, ответил Славка, – он пришел по делу. Как «по делу»?.. По какому?.. А вот по какому: пусть старый друган по песочнице, чья слава громыхает на весь подъезд, поможет ему, Славке, расстаться, наконец, с тяжкой, опостылевшей, год от года все более изнурительной невинностью, – а, проще говоря, снимет венец безбрачия. Ведь это ему наверняка – раз плюнуть…

Хм… что ж, это хорошо, конечно, что Славка так думает. На самом-то деле сказать, что просьба старого товарища привела Гарри в замешательство – значит не сказать ничего. Нет, с его уникальным даром все по-прежнему было в порядке, просто этот Славка… как бы выразиться потактичнее... в общем, никогда не пользовался особым успехом у дам… Почему? Об этом чуть позже, – а пока просто скажем, что одет он был убого: какая-то дурацкая спортивная синяя кофта на молнии, обвисшие треники, каких сейчас даже пенсионеры не носят, раздолбанные, зияющие пустыми дырочками для шнурков кеды… Словом, на клиента он явно не тянул. Но, когда Гарри попытался вежливо объяснить ему, что расценки на услуги мага очень высоки – и снизить их бессильна даже самая застарелая детская дружба – ведь, как известно, в колдовской практике четко работает «принцип сохранения энергии»: сколько заплатишь, таков и будет результат! – Славка ничуть не смутился, а даже наоборот: гаденько ухмыльнулся, привычным движением слазил в карман треников… и, небрежно помахав перед аристократическим носом своего визави стильным бледнозеленым веером из пятидесятидолларовых купюр, огласил пустынную и гулкую лестничную клетку идиотски-торжествующим гоготом – после чего уже вполне по-хозяйски потребовал, чтобы с него, Славки, тотчас же, немедленно сняли «этот долбаный венец».

Что ж, а ля герр ком а ля герр: Гарри, не привыкший бросаться клиентами – даже такими, как друг его детства – пригласил Славку в свой кабинет и, уложив на диван, произвел над ним серию магических пассов, необходимых для снятия венца. Когда же тот, до ужаса довольный и полный надежд, ушел, Гарри как следует проветрил квартиру, вынес на помойку испачканную простынь, спрятал деньги в сейф (откуда они у соседа, он благоразумно решил не задумываться) – и приказал себе раз и навсегда забыть обо всей этой истории. Но забыть не удалось. Томимый нетерпением – впрочем, вполне понятным в девственнике, перешагнувшем за двадцатник, – недели две спустя Славка вновь навестил своего экстрасенса – уже лишь для того, чтобы предупредить: если до Нового Года загаданное не исполнится, Гарри «поставят на счетчик», – ну, а если великий маг откажется возместить клиенту материальный и моральный ущерб, его красивое и надменное лицо будет исковеркано навеки…

В том, что Славке – личности по-своему таинственной и, по слухам, ручкавшейся с самыми опасными негодяями микрорайона – не составит труда выполнить обещанное, у Гарри не было причин сомневаться; увы, с такой же абсолютной уверенностью он знал и то, что чуда не произойдет – ни одна девчонка, у которой есть глаза, не поспособствует его спасению. С тех пор он потерял аппетит и сон. Казалось бы, чего проще – верни деньги да успокойся, благо и сумма не так уж велика… но речь-то шла кое-о-чем посерьезнее несчастных пятисот баксов – само реноме всемогущего целителя, которое Гарри годами любовно взращивал и лелеял, висело теперь на тончайшем волоске: горький опыт детства и отрочества говорил ему (и, скорее всего, не лгал!), что Славка ко всем прочим радостям еще и треплив – и, даже если приплатить ему сверху, непременно оповестит о своем приключении весь подъезд, где обитает немалая часть клиентуры, ее знакомых и знакомых ее знакомых… В общем, ситуация глупейшая, – а до новогодних праздников, как назло, остались считанные недели...

– В общем, Юлька, – подытожил брат, – вся надежда теперь только на тебя. Выручай!..

Обдумывая ходы, я, как и любой серьезный шахматист, слушала постороннюю болтовню лишь вполуха, время от времени машинально кивая или хмыкая в знак понимания; вот и теперь, сосредоточенно глядя на доску (позиция была выгодной – при удачном раскладе брату светил мат конем и двумя слонами!), рассеянно кивнула головой – да, конечно, выручу, какой разговор…

– Вот и умница! – обрадовался Гарри. – Смотри, не подведи! Я очень на тебя рассчитываю!

«Не подведу, не подведу», – хотела ответить я… как вдруг до моего сознания, наконец, дошел смысл его слов – и я взвилась, чуть не опрокинув доску:

– Гарри!!! Да ты что, совсем спятил?!

Я была оскорблена не только как женщина, но и как психолог. Вот так-так! А мне-то казалось – мы скорым ходом идем на поправку! К брату понемногу возвращался его веселый, легкий нрав; зловещий тик все реже овладевал его лицом, вновь обретшим сходство с гипсовой маской; ушли в прошлое и внезапные вспышки бешенства… и лишь однажды, в разгаре весьма интересного эндшпиля, Гарри, игравший черными, задумчиво взял королем белую пешку – и в его мозгу коротнула, замкнувшись, электрическая цепь ассоциаций: диким взглядом окинув зажатые в изящных пальцах фигуры, он вдруг грубо стиснул их в кулаке… да как хряснет им по дивану! – разделявшая нас шахматная доска аж подпрыгнула на добрый сантиметр, а несколько фигур, попадав на пол, с негромким рокотанием укатились под диван, откуда мне же и пришлось потом их доставать, неловко ползая на карачках и пачкая брюки. Но это было уже так – остатки прежней роскоши… И тут вдруг – н атебе! Что выдумал! Уж лучше бы он по-прежнему сражался в астрале с профессором, пронеслось у меня в голове… – и тут же, как это обычно бывает, давно и, казалось, надежно вытесненный из сознания образ воспользовался образовавшейся лазейкой, чтобы заговорить моими устами:

– Уж не думаешь ли ты, милый Гарричка, что я стану жертвовать своими недозрелыми прелестями ради твоих скользких финансовых махинаций?!

Сказала так и сама испугалась – то был первый раз, что я решилась так открыто нарушить негласное табу; я даже зажмурилась, уверенная, что братнина гипсовая маска уже вовсю жарит зажигательную тарантеллу. Но, осторожно приоткрыв один глаз, увидела: Гарри не только не разгневан – очевидно, мои язвительные интонации ни о чем не напомнили ему, – но даже ни капельки не смущен. Рассмеявшись, он пояснил, что, дескать, осветил мне лишь одну сторону дела – негативную; а есть и другая, позитивная…

– Какая еще «позитивная»? – равнодушно спросила я. Странно: только что я жмурилась в ужасе – как бы он чего не заметил! – а теперь мне вдруг захотелось плакать, именно потому, что он ничего не заметил. Только сейчас, в этот миг, я осознала то, что так долго не хотела осознавать: в последнее время Гарри играл в моей жизни странную роль, о которой и не догадывался, а, если б догадался – пришел бы в ярость.

Как ни любила я названого брата, но искала его общества, утешения – не из-за него самого. «Близкий человек», «развеяться» – все это ерунда... Он знал Влада, ненавидел его с такой же силой, как я любила – и силой этой ненависти как бы нес Влада в себе. Каким-то парадоксальным образом он заменял мне его. Пока он был рядом со мной, и Влад был рядом, и я всегда подсознательно это чувствовала – как бы не притворялась перед собой, что давно обо всем забыла и утешилась.

И вот оказалось, что сам Гарри уже ничего не помнит, уже начисто выветрил из себя профессора, снова стал для меня названым братом, другом и только, – и мне больше не удается отыскать в нем отражения собственных страстей… Мной вдруг овладела такая печаль, что я перестала даже злиться на него – и почти с интересом слушала, как он весело поясняет, что, мол, этот его Славка может стать для меня, несчастной одинокой аутистки, спасением. Да-да, он, Гарри, долго думал и пришел к выводу, что мы просто созданы друг для друга. Дело в том, что весьма характерная (если не сказать специфическая!) внешность соседа, все эти годы баррикадой стоявшая на пути его романтических надежд, в моем случае может, напротив, стать залогом счастливого исхода:

– Ты же у нас – не совсем обычная девушка, – с двусмысленной улыбкой пояснил брат. – Мой дружок – это как раз то, что тебе нужно. Уж его-то ты никогда ни с кем не перепутаешь…

– Почему? – спросила я – теперь уже с искренним любопытством.

– Все тебе расскажи. Нет, милая, эти дела невозможны без интриги, поверь моему опыту. Увидишь – сама поймешь. А пока пофантазируй, помучайся в ожидании. Так будет лучше для вас обоих…

Он осторожно взял мою руку и поднес к губам; больше мне ничего не удалось от него добиться. Когда Гарри хотел быть загадочным – а он хотел быть таким почти всегда, и это прекрасно ему удавалось, не исключая даже экстремальных моментов, подобных недавнему, когда он, отглаживая стрелку на брюках, уронил себе на ногу раскаленный утюг, но не уронил при этом достоинства, окаменев побелевшим лицом в гордой гримасе возвышенного страдания, – выуживать из него какую-либо информацию было бессмысленно. Как ни пыталась я в тот вечер узнать еще что-нибудь о заманчивых свойствах моего потенциального любовника, Гарри знай себе отмалчивался да коварно ухмылялся.

Но сладкий яд соблазна уже проник в мою душу. До сей поры мне не приходило в голову, что клин клином вышибают, – и что, возможно, лучший способ избавиться от мучительных дум о Владе – это подыскать ему замену. А теперь мне стало казаться, что только в этом мое спасение, что одно только это и может вернуть мне душевный покой – и что сделать это надо как можно быстрее, пока Влад еще не окончательно в меня врос… Итак, я все чаще грезила о таинственном незнакомце, по словам Гарри, предназначенном мне самой судьбой, – и, признаться, мечты эти захватывали, тем более что Гарри делал все, чтобы разжечь во мне огонек любопытства. С присущей ему утонченностью он дразнил меня, преподнося мне свои замыслы в форме игривых намеков, а то и пышных, ярких, одурманивающих тяжелым сладким ароматом восточных аллегорий – порой чересчур изощренных для того, чтобы я могла уловить их суть без дополнительных комментариев.

Однажды, когда я особенно настойчиво пристала к нему с просьбами открыть мне тайну Славки Семиведерникова, он, пожав плечами, велел мне собираться на прогулку. Недалеко от Гарриного дома была заброшенная игровая площадка, где в пору нашего детства стояли качели, карусель, песочница и еще многое, многое; ныне от всей этой роскоши остался лишь так называемый «лабиринт» – невысокое сооружение, сваренное из толстых алюминиевых труб. Местечко это, давно покинутое детьми всех возрастов, привлекало меня именно своей уединенностью: с одной стороны его огораживают колючие заросли акации, с трех других – толстый полусгнивший вековой дуб, грязно-белая стена трансформаторной будки и, наконец, высокий забор примыкающего к площадке стадиона, чья металлическая сетка полна прорех. Сквозь одну из них мы и проникли в этот темный, мрачный уголок. Еще минут пятнадцать Гарри, ловко, словно петушок на насесте, примостившись на перекрестье труб и прихлебывая из горлышка «Хеннесси», свысока – не только в буквальном, но и переносном смысле – взирал на то, как я хожу по закоулочкам «лабиринта» – туда-сюда, туда-сюда, – пока, наконец, я, вконец устав и замерзнув, не поинтересовалась:

– Что ты, собственно, хотел этим сказать, Гарри?

Во мраке мне не было видно лица брата – лишь темный силуэт, – но в его бархатно-вкрадчивом голосе отчетливо послышалась снисходительная усмешка:

– Я хотел сказать лишь то, – заговорил он в такт неспешным покачиваниям своей стройной, обутый в модный ботинок ноги, – что тебе недолго осталось блуждать в лабиринте эротических фантазий…

Эта фраза была сказана обычным для Гарри высокопарным тоном, и на миг меня охватило острое желание сдернуть его за ногу с импровизированного пъьедестала. Впрочем, в каком-то смысле все и впрямь было очень романтично, таинственно и интригующе.

В другой раз он долго, пристально всматривался в недра своего хрустального шара – гнусненько ухмыляясь и щуря левый глаз с таким лукаво-непристойным видом, точно подглядывал в замочную скважину чьей-то спальни; но, когда я, не выдержав, в сердцах поинтересовалась – что же, мол, там такого занятного показывают? – он с наигранным пафосом и дрожью в голосе ответил, что видит меня у алтаря в подвенечном платье. Какого цвета платье? Гарри рассердился: белого, конечно же, белого. Какого же еще?! Он решил, что я так проверяю его, «просвечиваю», «зондирую»… А я и впрямь проверяла, но вовсе не то, что он думал – не истинность его пророческого дара (что тут проверять – я и так нисколько не сомневалась, что у брата он начисто отсутствует); вот уже много дней куда более серьезный вопрос не давал мне покоя:

Знаетон – или нет?.. Речь шла все о том же – о моих отношениях с профессором Калмыковым, которые хоть и прекратились навеки, но даже так продолжали жить во мне, мучить изнутри, как обломанный кусочек занозы. Знает – или нет?.. Сама мысль об этом была для меня кошмаром – а вместе с тем мне хотелось, чтобы знал… Чтобы хоть кто-то знал… Порой, ночью, я просыпалась вся в поту от ужасной и вместе с тем сладкой уверенности, что да, знает – и приберегает свое знание до более удобной минуты; я даже думать боялась о том, чем это может мне грозить, – но все ближе была к тому, чтобы самой заговорить об этом… Знает?.. Нет, похоже, нет – раз в своем ясновидении обрядил меня в белуюфату… Или ему попросто незнакомы такого рода условности?.. С его-то расчетливостью – разве поручил бы он невинному, безгрешному созданию столь ответственную миссию, как снятие «венца безбрачия» с девственника?! – вряд ли, ой, вряд ли! – а, стало быть, знает, знает… Или все-таки..? Я думала об этом неотрывно, то принимаясь эйфорически хохотать над своими подозрениями, то тоскуя по ним, то вновь преисполняясь какого-то мистического ужаса от мысли, что коварный и непредсказуемый Гарри давно обо всем осведомлен – и готовит нам с Владом какую-нибудь страшную месть в своем загадочном духе; иногда мне казалось, что он и думать забыл о профессоре, а иногда – что и историю-то со Славкой он попросту выдумал, чтобы наказать меня за греховную связь с его заклятым врагом…

Не знаю, до чего бы меня все это довело, если бы однажды Гарри не обратился ко мне ласково: «Ах ты моя табула раса!» Поначалу я жутко обиделась: не зная слова «табула», я по невежеству расшифровала прозвище как «табуированную расу» – то есть некую позорную категорию, что-то вроде зачуханного в тюремной камере, – и думала, что Гарри таким образом намекает на мой диагноз. Но брат, снисходительно рассмеявшись, объяснил мне, что на самом деле это выражение означает всего лишь «чистую доску», на которой он, Гарри, обязательно напишет что-нибудь гениальное; впрочем, если угодно, я могу толковать его как «девственную душу», невинность… Последнее неожиданно успокоило меня – честно говоря, я порядком устала от своих треволнений и теперь обрадовалась хоть какой-то определенности.

А днем позже мы слегка повздорили: я, помогая ему наряжать елку, неосмотрительно поинтересовалась, кого еще он собирается пригласить на вечеринку – не Анну ли; в ответ Гарри вспылил: – Не лезь в мою личную жизнь!.. – Я обиженно возразила, что, мол, он-то в мою лезет – да еще как!.. Ледяным тоном Гарри заметил, что сравнения тут неуместны: во-первых, он мужчина, во-вторых – и это главное! – его опыт превосходит мой в неисчислимое количество раз… – А, лучше сказать, « нанеисчислимое количество раз», – поправился он, – потому что на ноль делить нельзя! Приходится мне о тебе заботиться – я как-никак за тебя перед твоими родителями отвечаю!

С чего он это взял, неизвестно – если родители и опасаются слегка за мою нравственность, то лишь потому, что я, по их мнению, слишком дружна с названым братом! – но говорить об этом Гарри я на всякий случай не стала. Как бы там ни было, разговор этот окончательно изгнал Влада из наших отношений – и ничто больше не мешало мне упоенно грезить о загадочном кавалере, припасенном Гарри специально для меня. Я предалась этим грезам с фанатическим рвением аутистки, предоставленной самой себе – и так увлеклась ими, что утром 31-го декабря – дня «икс», на который были назначены смотрины! – вскочила чуть свет, сгорая от нетерпения и любопытства.

3

Целый день я провела у маминого платяного шкафа, суетясь, волнуясь и немного раздражаясь неведомым мне прежде обилием равнопрекрасных вариантов: что надеть на вечеринку?.. Что ему больше понравится, этому чертовому Славке?.. Синее шерстяное облегающее платье с блестками?.. Желтый атласный брючный костюм – жакетка-«френч» с черной окантовкой, жестким воротничком и тесным-тесным рядом пуговичек от шеи до пупа?.. Кожаная мини-юбка в комплекте с игривой блузкой из белой прозрачной органзы (и черные колготки «в сеточку», а на шее – золотая цепочка)?.. Мама разрешила в честь праздника брать, что захочется. А, может быть, джинсовый сарафан?..

После долгих муторных примерок я остановилась на классическом варианте, сняв с вешалки маленькое черное платье на бретельках: мило, изящно, в меру нескромно, но и без вычурности, которая способна, чего доброго, смутить и отпугнуть неискушенного гостя… Так, что еще?.. Туфли на «шпильке», телесного цвета колготки, духи и… ах, да, украшения! Какие же надеть украшения?! С минуту поколебавшись между старым золотом, жемчугом и бриллиантами, я все-таки не вытерпела и застегнула на шее стеклянные голубые бусы – те самые, мои любимцы, с детских лет бывшие мне скорее талисманом, чем «бижу»; это подействовало – едва ощутив на себе их приятную тяжесть, я почувствовала, как неуверенность моя рассеивается, а в душе растет и ширится нерассуждающая вера в счастье, уже, несомненно, притаившееся где-то за углом нынешнего Нового Года.

До Гарри я добиралась, естественно, на такси. Выхожу – вся такая роскошная, в душной ауре «Шанели», щедро удобрившей пышные волосы, в маминой шиншилловой шубе нараспашку, в сапожках на высоком каблучке! – бросаю шоферу «Чао», несильно хлопаю дверцей шоколадной «вольво», поднимаюсь в подъезд, вхожу в лифт, нажимаю «5» – и тут же улавливаю характерные звуки праздничных гуляний в «Гудилин-холле»: оживленные голоса, глухое ритмичное буханье и загадочные, неясной природы режущие вопли. С каждой секундой они прибывали, становясь все громче, стремительно затопляя собой тесное пространство лифтовой кабинки и моей головы… и тут мне на краткий миг стало не по себе, потому что внезапно, невесть откуда, из черт знает каких глубин подсознания всплыло и встало передо мною гневное лицо Влада – бледное, изрезанное мелкими черными складками, окаменевшее, точно маска некоего карающего божества; нечеловеческим усилием воли отогнав прочь страшный призрак, я вышла из лифта – и, малодушно перекрестившись, позвонила в дверь.

Оттуда послышалось ликующее: «О-о-оу!!!» – меня ждали! – и в следующий миг, с криком «А вот и Юлька!» Гарри, одетый совсем не по-новогоднему – черная майка с черепом и костями, тертые джинсы, шлепанцы на босу ногу, – втащил званую-гостью-названую-сестру в прихожую и, радостно хохоча, завертел в буйном танце под жуткий рев несущейся с двух сторон разноречивой музыки и все тот же странный синтетический вой. Прежде, чем отпустить меня и вызволить, наконец, из жаркой шубы, он крикнул, перебивая шум, что Захира Бадриевна час назад отбыла в гости, оставив молодежи напутствие «повеселиться как следует», – значит, вся ночь будет наша… От этих слов сердце мое упало и неудержимо заколотилось. На заднем плане мелькнула выскочившая откуда-то высокая девушка в алом шелковом платье, с длинными белыми волосами – не Анна; радостно махнула мне рукой – я так и не поняла, знакомы мы или нет, – и тут же скрылась на кухне, где, похоже, полным ходом шли приготовления к новогоднему пиршеству.

– Это Катя, – с грязноватой ухмылочкой пояснил Гарри – и на всякий случай добавил: – Чувствуй себя, как дома.

Меж тем дикие вопли, заглушавшие все на свете, переросли в кошмарный, тошный, пронзительный визг; синие, красные, оранжевые сполохи ежесекундно озаряли темный проем, ведущий в гостиную. Переобувшись в элегантные туфли на «шпильке», я убрала сапоги в тети-Зарин шкафчик для обуви – и, оглядевшись, обнаружила, что рядом никого нет: веселый голос Гарри и Катин смех слабо доносились из полуприкрытой двери кухни.

Что-то подсказало мне, что названый брат неспроста предоставил мне свободу действий. Тихо-тихо – как только позволяли десятисантиметровые «шпильки»! – я подкралась к порогу гостиной – и, осторожно заглянув туда, увидела, наконец, воочию знаменитое приобретение, которым Гарри за последнюю неделю все уши мне прожужжал: дорогущий телевизор «Панасоник» с огромным, чуть ли не во всю стену, плоским экраном и расставленными по углам двумя мощными стереоколонками – они-то и производили весь этот ужасный шум, соответствующий видеоряду – мечущимся по экрану гнусным гнилозубым глазастым гуманоидам с бластерами в омерзительных трехпалых конечностях. А чуть ниже, на леопардовом ковре, сжимая в пятипалой и вполне человечьей руке бутылку «Miller’а», сидел еще один гуманоид – его-то, видно, и называли Славкой Семиведерниковым; едва взглянув на него, я, взволнованная, страшно смущенная, тут же выскочила обратно в холл и, прижавшись к стене, так и замерла, не в силах собраться с духом.

Ибо Гарри не солгал: Славку и впрямь было бы трудно с кем-то перепутать. Был ли он и впрямь так уродлив, как уверял брат – трудно сказать (я ведь так и не научилась разбираться в подобных материях!), – но, так или иначе, даже в полумраке, за мгновение, я успела оценить прелесть его лица – уникального и вместе с тем вполне обычного, очень похожего на то, что остается на сетчатке, если долго, не мигая, смотреть на какого-нибудь жгучего брюнета – например, моего брата Гарри, – а потом резко зажмуриться. Все, что у большинства из нас есть темного – волосы, брови, ресницы, радужки глаз – тут сверкало белизной, и наоборот – странно темной казалась докрасна воспаленная кожа... Короче, передо мной был самый что ни на есть типичный, классический альбинос. Стоит ли говорить, что паренек произвел на меня сильное впечатление; вот почему теперь, в нерешимости стоя за дверью, я смущалась и страшилась того, что должно произойти, втайне радуясь, что у меня, хоть Гарри об этом и не знает, уже есть кое-какой опыт в любовных делах.