Текст книги "Профессор Влад (СИ)"

Автор книги: София Кульбицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Тут, кстати, в прихожей появился и сам Гарри: приплясывая на ходу, весело подпевая орущему в кухне покойному Фредди, он ловко катил перед собой дребезжащий фуршетный столик, уставленный винами, шампанским и всевозможной закусью (внизу ехала первым классом толстая нарядная дама – двухлитровая бутыль «Хеннесси»); увидев меня, он с шутливым изумлением приподнял брови:

– Ты чего стоишь тут, как бедная родственница?..

– Гарри, – сказала я, – ты великий маг. Как это тебе, интересно, удалось превратить утку в человека?!

– Возможностям моим нет предела, – скромно ответил Гарри, вкатывая столик в гостиную.

Вспыхнул свет; Славка, заморгав глазами, привыкшими к сумраку, загородил их ладонью, вскочил, оказавшись неестественно, болезненно длинным и костлявым, как скелет; двигался он тоже немного странно – как-то развинченно, словно у собранного из детского конструктора человечка разболтались гайки. Пожалуй, мелькнуло у меня в голове, мы с ним поладим… Вовремя подоспевшая Катя, по-королевски властно вытянув вперед обнаженную руку с пультом, заставила мерзостных «гумеров» затихнуть и замереть в нелепых позах.

– А это наша Ю-улечка, – протянул Гарри нараспев, обнимая меня за плечи и легонько подталкивая к молодому человеку, словно хотел сказать: «Совет вам да любовь». Альбинос плотоядно осклабился – это дало мне понять, что программу вечера от него не скрыли! – и глянул на меня сквозь растопыренные пальцы с явным любопытством:

– Вячеслав, – чинно, с достоинством представился он, выдержав секундную паузу… и вдруг разразился громким, отрывистым, каким-то истерическим гоготом; Гарри усмехнулся; Катя, закатив глаза и надменно встряхнув белыми волосами, испустила томный, выразительный вздох. А я не без легкой досады – в каком-то странном смысле Славка был уже мой! – подумала, что эти два сноба могли бы если не из вежливости, то хотя бы из уважения ко мне скрыть свою слишком явную антипатию к «другу детства»… А, впрочем, к чему?.. Кате, похоже, было и невдомек, что именно в честь непривлекательного Славки, а вовсе не ради нее устраивается нынешняя вечеринка; сам альбинос тоже вряд ли об этом догадывался, но, судя по его довольной ухмылке, ему было хорошо – гораздо лучше, чем нам троим, вместе взятым, ибо мне тоже все еще было слегка не по себе. Силясь одолеть смущение, я уставилась на своего партнера в упор. В безжалостном свете люстры белки его глаз оказались нежнорозовыми, а радужные оболочки – мутно-белесыми. Он все еще моргал и щурился; шутка Гарри на тему того, что, дескать, несчастный ослеплен моей красотой, вызвала всеобщий смех.

– Ой! – закричала Катя, – включайте телевизор скорее, скорее! Сейчас президент будет говорить!..

И верно: за суетой-то мы и забыли, что до Нового Года осталось всего каких-то несколько минут!.. Никогда не терявшийся Гарри быстро и умело откупорил бутылку шампанского; увидев, что ему удалось-таки избежать казавшегося неминуемым выстрела пробкой в окно, Катя запрыгала, захлопала в ладоши и, завизжав от восторга, подставила бокал под укрощенную струю.

Меня же от одного только запаха этой кислятины замутило. Подобные муки я претерпевала каждый Новый Год, начиная с одиннадцати лет – именно столько было мне, когда мы с Гарри попробовали тошнотворный напиток впервые! – но обычно ухитрялась тем или иным способом отмазаться от тягостного ритуала. Теперь же интуиция подсказывала мне, что все отговорки будут бесполезны. Поэтому я решилась на маленькую хитрость: осторожно протянув руку, схватила початую бутылку пива, недальновидно забытую Славкой у подножия дивана… и, пользуясь всеобщей радостной суматохой, перелила ее содержимое в свой бокал; как я и ожидала, никто не заметил подмены.

А я не без тайного смущения подумала, что могу теперь прочитать Славкины мысли… впрочем, это и так несложно… я-то ведь думаю о том же самом…

Сгрудившись в кучку, держа полные бокалы наготове, почтительно выслушали традиционное обращение президента (между делом я не без интереса наблюдала, как ходит ходуном, в панике силясь удержать двумя пальцами бешено пляшущую ножку хрустального сосуда, грубая, красная, вся в цыпках Славкина рука – и пыталась представить себе, но безрезультатно, как она будет ласкать меня); наконец, на экране возник знакомый каждому россиянину грозный диск с нервно подрагивающими стрелками – и чаши со звоном сдвинулись. Боммм! Тут со мной произошло что-то странное. Словно в сказке о Золушке, где чары доброй феи не выдерживают полуночного боя, наваждение, которым окутал меня Гарри, под звон курантов вдруг рассеялось – и я совсем другим, трезвым и очень ясным взглядом увидела себя, свой приход сюда и весь этот Новый Год; замерев с бокалом у рта, я вдруг поняла, что самое лучшее для меня сейчас – бежать, бежать отсюда, как Золушка, роняя на ходу части одежды и реноме; я уже сделала движение к двери… Но, видимо, Гарри, у которого хоть и не было дара ясновидца, зато интуиция была прямо звериная, уловил что-то – и положил руку мне на плечо; а в следующий миг было уже поздно – «бомм1, бомм2, бомм3… бомм12», как сказали бы мои родители-теоретики…

– С Новым Годом!!! – тоненько выкрикнула порозовевшая Катя; я залпом опустошила свой бокал; сразу вдруг стало как-то весело и легко – и все заулыбались, словно только теперь ощутив себя, наконец, вне взрослого надзора.

Верхний свет погасили вновь; Гарри зажег свечи, ароматизированные жасмином и лавандой, – и обстановка в гостиной сделалась уютно-интимной. Как вам должно быть известно по опыту, коллеги, ничто так не располагает к любовным утехам, как совместный просмотр видеофильма; Гарри, тоже зная об этом и, видимо, боясь, как бы сюжет вечеринки не вышел из намеченного русла, сам занялся расстановкой фигур – поместил на краю дивана Славку, рядом – меня, затем уселся сам, а подле посадил белокурую Катю. Та и не догадывалась, что, обнимая ее правой рукой, левой он то и дело поощрительно подталкивает меня в бок. Тщетно!.. Славка пока что и не думал со мной заигрывать; похоже, он был растерян и смущен не меньше моего.

Между делом мы, все четверо, потягивали каждый из своей посуды – кому что нравилось: Катя – шампанское, мы с Гарри – «Хеннесси», а Славка, похоже, вновь перешел на пиво. Очень кстати война миров на экране подошла к концу и Гарри поставил взамен другой фильм – судя по заставке, жесткое порно, вполне в духе Влада, невольно подумала я – и тут же выругала себя, что за последний час вот уже третий раз вспоминаю о профессоре Калмыкове, о котором давно и строго-настрого приказала себе забыть. Впрочем, кажется, не я одна в эту минуту боролась с запретными мыслеформами: судя по той навязчивой целеустремленности, с которой Гарри уничтожал «Хеннесси», и по тому, как все чаще подергивалось его лицо, ему тоже не давали покоя воспоминания о брошенной половине. В следующий миг он, видимо, решил разом с ними покончить, потому что вдруг вскочил с дивана, грубо сдернул с него Катю и повлек ее прочь, – и спустя секунду я услышала, как за ними захлопнулась дверь тети-Зариной спальни.

Теперь мы с моим «суженым» остались наедине. Забавно, но в эту минуту, когда все вокруг, казалось, так и побуждало нас к сближению, он, бедняга, смутился еще больше: весь напрягся, вцепился в пустую бутылку и отодвинулся от меня, насколько мог. Да и сама я, признаться, чувствовала себя странновато. Взамен того, чтобы настроить меня на игривый лад, откровенные сцены фильма предательски напомнили мне о Владе, – и я со стыдом чувствовала, что вот-вот разрыдаюсь; боясь вконец опозориться, лихорадочно впилась острыми кончиками наманикюренных ногтей в мякоть ладоней. Несколько минут мы молча сидели бок о бок, нервно вздыхая и стараясь не глядеть на экран; наконец, Славка робко спросил:

– Покурим?..

Я обрадованно кивнула: курить я бросила месяц назад – но сейчас, похоже, это был единственный шанс как-то разрядить атмосферу тягостной неловкости. Славка сбегал в прихожую, принес мою «шиншиллу» и свою потертую косуху, в чьем боковом кармане обнаружился початый «Кэмел», – и мы, утеплившись, вышли на лоджию: хозяин, с детства остро чувствительный к посторонним запахам, терпеть не мог, когда курили в доме.

Как это часто бывает, новогодние праздники пришлись на оттепель, накрапывал мелкий дождик; Славка, не зная, что сказать, изображал дракона, выпуская дым через ноздри. Я, облокотившись на перила, делала вид, что любуюсь на звезды; увы, на самом деле облака надежно прятали их той ночью. Несколько секунд прошло в стесненном молчании. Мимо пролетела падающая звезда; конечно, то был всего-навсего тлеющий окурок, брошеный нерадивым соседом, но я все равно успела загадать желание, которое, как и принято в новогоднюю ночь, исполнилось в ту же секунду: Славка осторожно и хитро покосился на меня и смущенно ухмыльнулся:

– Хочешь, научу тебя курить очищенным способом? – неуверенно спросил он.

Я кивнула. Затянувшись, альбинос обнял меня за плечи – и, обхватив огромными влажными губами мой рот, медленно выпустил туда отфильтрованную его легкими порцию дыма; мужественно сглотнув полученное, с трудом сдерживая разбирающий меня… смех? – нет, кашель! – я выдохнула то, что осталось, прямо в лицо своему новому бойфренду, который по неопытности не успел отстраниться и еще несколько секунд мотал головой, зажмурившись, словно пытался выжать из-под век евший их дым. Проморгавшись, он еще пуще покрасневшими глазами улыбнулся мне сквозь слезы – восторженно и чуть глуповато, – и еще несколько секунд мы молча разглядывали друг друга и счастливо ухмылялись, чувствуя, что начало положено.

– Вообще-то это мой первый поцелуй, – наконец, нарушил молчание Славка. – А у тебя?..

Вопрос этот, по некоторым причинам личного характера, я решила оставить без ответа; но мне вдруг пришло в голову, что в словах альбиноса содержится кой-какая логическая нестыковка:

– А кто же тогда научил тебя так курить? – поинтересовалась я. Славка осклабился.

– Сосед, – ответил он и глупо заржал. Я удивилась:

– Гарри?!

Славка заржал еще сильнее.

– От него дождешься. Да нет, другой сосед. Сверху, – он ткнул пальцем в закопченный, пупырчатый потолок лоджии.

– Что «сверху»? – спросил Гарри, раздвигая изнутри темно-бордовые, цвета тети-Зариного борща, шторы и всовывая голову в форточку; он был весел, и лицо его больше не дергалось. – О-о, вижу, вы тут уже нашли общий язык…

– Мы целовались без языка, – возразил Славка и заржал снова. Гарри внимательно посмотрел на меня, одобрительно покивал головой и погрозил пальцем: второе логическое несоответствие за последнюю минуту. Мне вообще начинало казаться, что мужчинам свойственна некоторая нелогичность в поведении…

Впрочем, я и сама была уже не в том состоянии, чтобы требовать от происходящего логики.

Прежде, чем вновь уединиться с Катей в тети-Зариной спальне, Гарри милостиво выделил «молодым» свежий комплект постельного белья: как я и ожидала, нам со Славкой отдали на откуп гостиную. Венец безбрачия сошел с альбиноса удивительно легко: лишь однажды в ту ночь я испытала жуткое, паническое, почти суеверное чувство – когда увидела у себя на груди белую Славкину голову, показавшуюся мне в темноте серебристой стариковской шевелюрой; а так, в целом, все было замечательно – и наутро все признали, что вечеринка удалась на славу («на Славу», – с ухмылкой шепнул мне Гарри, чей рот едва заметно кривила нежнейшая судорога). Настроение у всех было отличное; довольные кавалеры галантно вызвались проводить своих дам до метро. Славка, весело разбрызгивая кроссовками бурую оттепельную слякоть, цепко сжимал мою руку (время от времени он останавливался, пропускал ненужных свидетелей вперед и набрасывался на меня с бурной поспешностью, жадно обхватывая губами всю нижнюю часть моего лица и бешено, неустанно вращая мускулистым, наждачным от курева языком). Шедшая об руку с Гарри Катя поминутно заливалась звонким колокольчатым смехом, – похоже, вечеринка и ей пришлась по нутру. Сам Гарри не в пример своим белокурым друзьям вел себя сдержанно – но я-то знала, что в эту минуту душа его поет гимн счастливого облегчения: все обошлось, опасность миновала, лицо, деньги и репутация остались целыми… В общем, всем было хорошо, все ликовали… и только мне было как-то не по себе. Может быть, потому, что Славка и вправду мне нравился, я не могла отделаться от ощущения некоей смутной вины перед ним; чуть слышные, но противные голоса в моей голове назойливо шептали, что нынешней ночью я хитро, цинично, каким-то изощренно-парадоксальным образом обманула славного парня.

4

Примерно недели две спустя я стала замечать, что мой рейтинг у однокурсниц растет с бешеной скоростью, – когда я пробираюсь между рядами к своему месту, наложницы провожают меня завистливыми взглядами, жрицы поджимают губки, а чинные матроны, склоняясь друг к дружке, шепчут: «Это она». И немудрено… Начать с того, что мне больше не было нужды, как многим из них, изощряться в сценарном искусстве, вплетая себя в долгие, романтические, заимствованные из дешевых телемелодрам сюжеты: весь факультет и так уже знал, что «у Юлечки есть парень», – а что такое «встречаться со своимпарнем» в контексте педвуза, можно, думаю, не объяснять.

Мойже вдобавок был персонажем ярким, заметным, даже пугающим. Едва ли не каждый вечер – к вящей зависти моих не столь везучих в любви приятельниц – он торчал в холле, дожидаясь, пока я спущусь, и убивая время весьма оригинальными, лишь ему свойственными способами. Самые знатные гетеры с нашего курса признали меня за свою, увидев однажды, как он – долговязый, развинченный, в черной косухе и драных джинсах-«варенках», – дурным голосом орет: – Психфак!!! – прямо в лицо какой-то чопорной, зазевавшейся в опасной близости от деканата жрице – и сопровождает этот клич как бы сурдопереводом, крутя у виска левым указательным и одновременно выбрасывая вперед правый средний. Слово «психфак» он расшифровывал как «сумасшедшая е…» и очень этим гордился.

Я и сама, бывало, умирала со смеху, стоя за колонной и тайком наблюдая, как он, растопырив свои длинные худые ручищи (зрелище это почему-то неизменно приводило мне на ум крылатую фразу М.В.Ломоносова: «Широко простирает химия руки свои в дела человеческие!»), гоняется по холлу за перепуганными Космосестрами с воплем: «Девчо-онки, я хочу вас трахнуть!!!», – а те, визжа, открещиваются растопыренными пятернями да прикрывают раскрасневшися лица яркими адаптированными Библиями.

Со временем факультетский холл стал Славке тесен, и он расширил сферу своего влияния, приноровившись посещать лекции «вольным слушателем»; тут-то мне стало не до смеха – я не знала, куда деваться от неловкости, ибо руки у Славки так и чесались. Он не знал большего удовольствия, чем «доводить препа»: воткнет, скажем, шило в карандаш и мерно постукивает-блямкает им о краешек стола, имитируя звук падающих капель. Раз от разу эта невинная шутка заставляла моих однокурсниц недоуменно крутить головами, а взмыленного педагога – нервно метаться по аудитории в поисках фантомной раковины, пока, наконец, все не привыкли к странной акустической иллюзии и не перестали спрашивать друг друга: «Где это каплет?»; вот и я ничуть не удивилась, когда в один прекрасный день невидимая капель не прекратилась и после того, как обе Славкиных руки оказались у меня под юбкой, – а, следовательно, физически не могли продолжать игру с шилом. Гарри с детства приучил меня к разного рода мистификациям, – вот и теперь я была уверена, что имею дело с каким-то ловким фокусом, который мне даже неинтересно было разоблачать; но вскоре оказалось, что Славка, в отличие от друга детства, натура вполне земная и предпочитает иллюзиям грубую реальность. Наутро, поднявшись в аудиторию, я с ужасом обнаружила, что новехонький, только-только настеленный после ремонта паркет стоит горбом, раззявливая зубастую пасть в широкой издевательской ухмылке; разгадка этого странного природного феномена поджидала меня вечером в холле – где, разразившись идиотским гоготом, сообщила, что, если отвернуть до отказа симпатичный вентиль на отопительной батарее, то получится вполне натуральнаякапель.

Столь же изобретателен был Славка и в любви, и когда однажды отец, улегшись на тахте с журналом, вдруг недоверчиво хмыкнул и пробормотал: – Так… а это что такое?.. – я чуть не поседела от испуга; но он тут же добавил: – А-а, это я по ошибке прошлогодний прихватил! – Ну, слава Богу, а я-то уж думала – наручники или яркую резиновую насадку в виде головы дракона!.. Но опасность подстерегала нас совсем с другой стороны. Как-то раз, нежно прощаясь со мною за порогом, Славик машинально, по привычке, затушил окурок о соседскую дверь; к несчастью, именно в этот момент старый подполковник, ветеран ВОВ, пристроился к «глазку», заинтригованный необычным и подозрительным шуршанием на лестничной клетке… Похоже, увиденное так потрясло его, что он решил принять меры. Несколько дней спустя, когда мы со Славкой только завершили первый раунд и мой друг, как был, в костюме Адама отправился в кухню – достать пиво из холодильника, – в прихожей вдруг с лязгом повернулся ключ и вошла мама; несчастный альбинос, пойманный с поличным, до того растерялся, что не нашел ничего лучшего, чем растопыриться посреди коридора в глубоком реверансе – и тупо, смущенно заржать прямо в лицо будущей теще: – Го-го-го-го-го!.. – Боже, что тут было! Описывать все происходившее в тот вечер в нашей квартире я, простите, не возьмусь… скажу лишь, что с тех пор для нас со Славкой настали трудные времена, ибо приводить его к себе я больше не решалась – мама была настороже! – а другого «дома свиданий» у нас не было: Славкина квартира (этажом выше Гарриной, но не прямо над ней, а рядом) и вовсе не годилась для этой цели.

Там, в двух смежных комнатах, ютилось веселое семейство о шести головах – бабушка, дядя, отец с матерью, младший брат Ванька – ух, до чего ж подлючий пацан!.. До сих пор дрожь пробирает, как вспомню дохлого таракана, которого он как-то за ужином подбросил мне в тарелку! – и, наконец, сам Славка, давно выросший из всех кроватей – поэтому его укладывали спать на полу в комнате родителей, узком «пенале», в торце которого был маленький чуланчик. На ночь дверь его открывалась настежь – и бедняга, наконец, получал возможность вытянуться в полный рост… Излюбленное Славкино детское воспоминание, которое он смакует, бравируя цинизмом и щерясь по-звериному, это: как родители, укладываясь, тихонько спрашивают: – Славочка, ты спишь, сынок? – и, получив в ответ ровное, но фальшивое посапывание, без боязни приступают к некоей забаве, чей смысл Славочка, просвещенный местным хулиганьем, уже в те юные годы понимал преотлично; он даже уверяет – как психолог я не могу этому поверить! – что получал от спектакля массу удовольствия – а порой и сам приобщался к процессу, доходя до кульминации синхронно с родителями… Вообще у Семиведерниковых чувство стыда считалось анахронизмом (так что даже непонятно было, откуда в Славке столько чуВственности!): всякую там женскую гигиеническую мелочевку Славкина мама бросала где попало, – а то, что оказывалось в мусорном ведре, раздирал в клочья и разбрасывал по всей квартире облезлый фокс Пират; на двери ванной не было и намека на задвижку или крючок – и несколько раз я, необдуманно торкнувшись туда, с ойканьем ретировалась; ну, а уборной тут зачастую и вовсе пользовались сообща, ради экономии времени, – и лишь иногда можно было видеть, как страдающая недержанием баба Таня, старейшина племени, с искаженным лицом топчется в коридоре, осыпая бессильными проклятиями «засранца Ваньку», намертво застолбившего заветный уголок...

В общем, вскоре стало ясно, что единственный выход из нашего затруднительного положения – это снять «хату»; уж не помню, кто первый заикнулся об этом – я или Славка? Впрочем, скорее всего, идея принадлежала Гарри, который, как и прежде, любил держать все под контролем – или, как он выражался, «играть в живые шахматы». По-первости он даже выручал нас, на часок-другой предоставляя свой стол и кров (ему, конечно, приятно было думать, что он, как всегда, – главное лицо в нашей «лав-стори»!). Увы, очень скоро ему пришлось столкнуться с тем, что белая пешка по имени Славка ведет себя не совсем так, как хочется игроку… Пивные бутылки под кроватью и плавающие в унитазе бычки брат еще какое-то время ухитрялся терпеть – хотя я-то могу себе представить, как все это его бесило! – но, когда Гарри обнаружил, что велюровый диван прожжен в нескольких местах, череп на столе полон пепла, а хрустальный шар, захватанный жирными пальцами, помутнел и перестал предсказывать будущее, он, наконец, взбунтовался – и Славка был с позором изгнан из святилища. После его конфузливого, с поджатым хвостом бегства оскорбленный маг еще минут пятнадцать безостановочно расхаживал по кабинету с тлеющей ароматической палочкой в руках, плюясь и бормоча заклинания (а, может быть, ругательства?), – но так и не посмев ни в чем упрекнуть меня, с виноватым видом сидящую на оскверненном диване.

К счастью, в ту пору мы уже знали, что Славкины заработки вполне легальны (будучи полным «чайником», не рискну вдаваться в суть его деятельности и приведу лишь лозунг, под которым испокон веку живет семья Семиведерниковых: «Сына приучай к компу сызмальства, чтобы к призывному возрасту он успел испортить себе глаза!!!»), – а, стало быть, можно без опаски пускаться на поиски собственного гнездышка.

Тут меня ждало много неожиданных и странных приключений. До сих пор мне еще не приходилось сталкиваться с агентами по недвижимости – и я не знала, как они могут быть красноречивы и напористы. Первый из них не дал мне и слова вставить – звонкий, бодрый голос изливался из трубки нескончаемым потоком: у него, видите ли, каждая минута на счету, – поэтому назначать встречу в агентстве крайне неудобно: бедняге, которого только ноги и кормят, вовсе не улыбается часами просиживать офисное кресло, томительно дожидаясь, когда же я, наконец, к нему «приплыву»…

– А я по опыту знаю, что клиенты всегда опаздывают, – агрессивно добавил он. – Встретимся лучше… ну, скажем, в центре зала метро «Комсомольская», мне это как раз по пути; я – высокий и худой, молодой, с острой черной бородой, на мне будет черная куртка и головной убор «а-ля жириновский» (тут мое сердце упало вконец: «жириновки» в том сезоне опять вошли в моду!), в правой руке я нарочно, чтобы вы уж точно не потерялись, буду держать черную кожаную папку. А вы? – догадался, наконец, спросить он. – Как я узнаю вас, на случай, если вы, паче чаяния, придете вовремя?

Повисла томительная пауза; давненько я не попадала в такое неловкое положение. – На мне будет фиолетовый пуховик, – наконец, ответила я. – Ну, а личные ваши приметы? Особые приметы? – допытывался агент. – Фиолетовый пуховик… – нерешительно повторила я; агент, найдя, очевидно, что показания на его секундомере уже зашкаливают, бодро затараторил: – Ну, ладно, фиолетовый пуховик, разберемся. Так значит, договорились – завтра, в тринадцать ноль-ноль, метро «Комсомольская». Пока! – после чего бросил трубку, оставив меня наедине с моими мрачными предчувствиями.

Те, увы, не обманули: добравшись в назначенное время до нужной станции, я сразу поняла, что бесполезно даже надеяться обнаружить искомое в однородной людской массе, так и кишащей высокими бородачами в кепках-«жириновках». Оставался один выход – ждать, пока агент найдет меня сам, для чего, конечно же, следовало встать точно в указанном месте; где именно – я вычислила без труда, измерив шагами длину и ширину платформы. Сложность была в другом: нескончаемый и бурливый человекопоток, на чьем пути меня угораздило оказаться, ежесекундно так и норовил всосать меня и унести в неведомые дали, – а, так как я изо всех сил противилась этому, то несколько раз меня смачно обматерила толстая тетка с огромным баулом, – впрочем, возможно, то были совсем разныеженщины… Моего терпения, усиленного чувством долга, хватило лишь на полчаса: агент не появлялся, и я с нескрываемым облегчением отправилась восвояси; звонить напористому бородачу я, конечно же, не собиралась, тем более, что устала за это время безумно. Однако, едва я, без сил ввалившись в родную прихожую, сбросила сапоги, как пропавший позвонил сам – вероятно, по мобильному телефону:

– Ну и где же вы?! – с досадой в голосе заныл он, – я вас жду, жду, как идиот, а вас нет и нет! Честно признайтесь – проспали?!

– Ничего подобного, – ответила я обиженно. – Я-то как раз пришла вовремя. Целых тридцать две минуты, между прочим, прождала вас на вашей чертовой Комсомольской…

– Где ж вы меня ждали?! – заорал агент. – Я стою у колонны, прямо рядом с эскалатором, который ведет вниз…

– Пока, – торопливо сказала я и повесила трубку, не желая далее продолжать диалог: как-никак, я выросла в семье кандидатов физико-математических наук и уж значение-то слова «центр» знаю хорошо. В таком серьезном деле, как поиск жилья, думалось мне, весьма опасно зависеть от людей, не умеющих формулировать свои требования конкретно и четко.

С этой мыслью я и продолжила обзвон агентств; во второй раз мне повезло больше. Агент номер два (не столько, по его словам, агент, сколько частный маклер!) оказался не в пример более вежливым – и предложил мне, недолго думая, подъехать «на объект»; особенно подкупило меня то, что он сразу же продиктовал мне точный адрес жилища, лишь затем дополнив его красочными подробностями: «слева будет светофор, справа – рекламный щит». Импонировала мне и манера определять расстояние в метрах, а не в расплывчато-интуитивных «шагах», как принято у многих. Нужный дом я нашла без труда. Поднимаюсь на пятый этаж, звоню в дверь – и, наконец, вижу загадочную фигуру своего интеллигентного собеседника, одетого, несмотря на разгар отопительного сезона, в широкополую шляпу и глухой черный плащ; в следующую секунду он резким и эффектным движением распахнул его полы – и я, напрочь забыв о квартирном вопросе, с воплем кинулась вниз по лестнице, мысленно клянясь себе, что больше никогда не стану ходить на свидания с незнакомцами.

– Ну что же ты, – сухо укорил меня Гарри, когда я со слезами в голосе пожаловалась ему на случившееся. – Любому первокурснику известен так называемый эффект Зейгарник: незавершенное действие помнится дольше. Надо было остаться там, на лестничной клетке, или, еще лучше, зайти в квартиру, чтобы изучить незнакомое явление как следует, – может, тогда бы оно не так сильно травмировало твою психику…

Он же в итоге и помог нам, позвонив одной своей бывшей пациентке – она как раз сдавала квартиру в старом доме на Ленинском проспекте и подыскивала тихую супружескую пару в качестве жильцов. Рассудив, что вполне совпадаем с этим идеальным образом, мы со Славкой отправились на смотрины и, едва переступив порог, толкнули друг друга локтями: то, что надо!.. Маленькая квартиренка, но уютная: высокие потолки, лоджия, санузел раздельный… в общем, красота! И хозяйка нам понравилась: миниатюрная, белесенькая, очень приветливая, с мышиным хвостиком на затылке и чуть писклявым голоском – Ирочка… Чего тут думать! На всякий случай Славка еще раз обошел будущее жилище – проверить, нет ли где какого подвоха: исправны ли розетки, плотно ли запирается балконная дверь, не текут ли краны?.. Нигде ничего не текло. Из чистого понту минут пять поторговались с Ирочкой насчет коммунальных платежей – и ударили по рукам...

Я-то думала, мы сразу и начнем обживать наше гнездышко (родителей своих я к тому времени уже обработала, и они, поскрипев немного, дали мне карт-бланш), – но Славка неожиданно воспротивился. Теперь, когда главные препятствия остались позади, ему хотелось, чтобы и все прочее было чин-чинарем: никаких жирных пятен на допотопных обоях, никаких облезлых ковров на стенах, в роли брачного ложа новенькая «полуторка» из ИКЕА, а не эта попахивающая болезнью и смертью развалина… да и потолки надо бы побелить... Я шутливо запротестовала – мол, никогда в угаре страсти не заикнусь о побелке, – но Славка в кои-то веки был удручающе серьезен. Он вовсе не желает хранить старые, осточертевшие до тошноты родительские традиции. Мы с ним достойны лучшей доли – и начнем совместную жизнь в чистоте и уюте: как-никак, семья есть семья… Он не преувеличивал: не далее как накануне мы, уставшие от нелегального положения Ромео и Джульетты, подали заявление в замоскворецкий ЗАГС.

5

Дедушка февраль, предвестник весны – за что его и люблю! – порой выказывает себя весьма-таки коварным и злобным стариканом: после долгой, обнадеживающей оттепели, к которой мы, легкомысленные и не умеющие регистрировать горький опыт земляне, быстро привыкаем – и, доверившись ей, с радостью отправляем на антресоли уютные отороченные мехом дубленки и тяжелые, удобные «снегоступы» с пластиковыми протекторами – неожиданно и внезапно ударяют заморозки – и ненадежная земная поверхность в одночасье покрывается сверкающей, бугристой и очень-очень скользкой коркой, позволяя отныне передвигаться по себе лишь враскорячку, мелкими шажками, подобно канатоходцу растопырив руки в стороны для равновесия. Широко-распространила-химия-руки-свои… бац!!! Как вы считаете, коллеги, чтохуже всего в падении?.. По-моему, не миг приземления – пусть даже очень болезненный, – а тот секундный, но смертельный по эмоциональной насыщенности промежуток, когда ты ужепоскользнулся, но еще пытаешься удержаться, задержаться в отторгающем тебя пространстве; всякому, наверное, знакомо то щемящее чувство тоски, несправедливости и обреченности, с каким падающий, устав от бессмысленного танца на льду, отпускает, наконец, свое взбесившееся тело навстречу неминуемой развязке.

Гарри говорит: лишь в феврале мы, ничтожества, удостаиваемся взглянуть прямо в лицо жестокому солнечному божеству; оно в эту пору холодное, низкое, злое.

И впрямь, страшно попасть к нему в немилость: на пути к трамвайной остановке, которую мешает нам разглядеть ядовитый, безжалостный, брызжущий в глаза лимонной кислотой сгусток сияния, унизительные па на скользкой дорожке могут закончиться внезапным приземлением копчиком об лед. Впрочем, в сей ранний час гололедица правит бал повсюду: то тут, то там кто-то, спешащий на работу или в вуз, сбитый с ног и ослепленный, принимается отчаянно барахтаться в вязком киселе искристых снежинок, хватаясь руками за пустоту, восстанавливает шаткое равновесие, вновь оскальзывается и, наконец, со всего размаху шмякается об лед, – пока более удачливые доброхоты собирают воедино разлетевшееся по сторонам содержимое его пакета или портфеля... Строго говоря, не один лишь февраль продюсирует шоу: кое-где предательница-дорожка оказывается нарочно раскатана и присыпана сверху снежком для маскировки, – и упавшего приветствует дружный и торжествующий хохот толпящихся тут же пацанят, которые в следующий же миг бросаются врассыпную, не дожидаясь, пока очухавшаяся жертва, красная от злости, стыда и мороза, надает им по ушам.