Текст книги "Профессор Влад (СИ)"

Автор книги: София Кульбицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

На секунду мной овладела безумная надежда – может быть, мой названый братец-сноб найдет сие демократичное заведение недостойным их благосклонности и, подставив своей хорошенькой спутнице руку в черной перчатке, надменно, по-английски удалится прочь?.. Но тут глаза Анны в рамке длинных искусственных ресниц округлились в счастливом изумлении… и, когда ее тонкие пальчики затеребили рукав Гарриного плаща, я с ужасом поняла: скандала не избежать. В противоположном углу залы меж тем пустовало несколько уютных столиков; украдкой от Влада я скорчила Русалке зверскую рожу, надеясь, что та поймет и, как всегда, своей деликатностью спасет положение… но увы! – то ли я переоценила выразительность своей мимики, то ли ее скрадывал окружающий нас полумрак, но, в общем, Анюта почему-то не вняла моей молчаливой мольбе, а только наоборот – еще радостнее заулыбалась, запрыгала на месте, задергала Гарри за рукав...

Это был конец… С трудом проглотив холодный, сухой, застрявший в горле кусок курицы, я замерла в тоскливом ожидании, готовая ко всему… но только не к тому, что произошло миг спустя; а произошло нечто странное, необъяснимое! Гарри, которого Анюта после недолгой ласковой борьбы заставила-таки повернуть голову в нашу сторону, взглянул на меня в упор, но… не увидел! – глаза его равнодушно поплыли дальше – зато, стоило им остановиться на серебристом затылке профессора, как брат моментально прозрел: его рот неудержимо задергался в судорожном, беззвучном хохоте, а взгляд, еще секунду назад надменно-отсутствующий, стал живым и диким…

В следующий миг он грубо схватил Анну за руку и поволок ее к выходу. Как бы не так!.. Анюта, всегда такая послушная и кроткая, вдруг заупрямилась – что и немудрено, ведь она-то как раз Влада и не узнала! Еще несколько секунд любовники, к вящему восторгу посетителей ресторана, кружились по залу в странном, тягучем, похожем на плохую пародию, но не лишенном и своеобразной красоты бальном танце, который оба не в силах были прекратить; наконец, Гарри разозлился и, резко рванув партнершу к себе, шепнул ей в ухо что-то такое, отчего ее акварельное личико так и вытянулось, – но, видно, она не совсем его поняла, потому что в следующий миг, жалобно приподняв бровки, кивнула в мою сторону – в который уж раз...

Только тут Гарри удосужился как следует проследить направление ее кивка, и наши взгляды – мой испуганный и его тяжелый, мрачный – встретились. В течение одной, но бесконечной секунды мы продолжали молча играть в переглядушки – любимую нами в детстве игру, в которой брат, надо признаться, всегда побеждал. Наконец, я не выдержала и опустила глаза, – а, когда снова решилась поднять их, проход был уже пуст…

Слава Богу, подумала я. Нет, дело было даже не в той неясной угрозе, что исходила от моего названого брата – угрозе, которой я в ту минуту не придала особого значения, хоть мне и было не по себе. Но вот появление за нашим столиком Русалочки, к чьим волосам профессор в свое время, помнится, питал (а, может, и продолжал питать?!) нежную страсть, вовсе не входило в мои планы. Ревность была для меня чувством новым – и, признаться, малоприятным. Я бросила быстрый, косой взгляд на Влада. Но тот, уминавший за обе щеки божественное «блюдо от шефа», так ничего и не заметил.

8

Один из тех навязчивых, но неразрешимых вопросов, что время от времени начинают неприятно шевелиться во мне (как бы доказывая, что, дескать, мед без дегтя – не мед!): почему именно тотразговор с Владом, в общем-то глупый и малозначащий, помнится мне так ярко, намного отчетливее прочих?.. Полная мистика – или, по крайней мере, сложная психологическая задачка: ведь Гарри, мой названый брат, не давал мне даже прикоснуться к своему хрустальному шару, да, если б и дал, я-то, в отличие от него, не умею им пользоваться, – а, значит, не смогла бы разглядеть там ни печальных обстоятельств грядущей Владовой кончины, ни даже продолжения того чудесного вечера. И все же ничем не примечательный разговор о коньках и по сей день хранится в моем мозгу в целости и сохранности, словно записанный на магнитофонной пленке; произошел он в финале одного из тех упоительных апрельских деньков, когда даже самому скептичному цинику и маловеру становится ясно – все, зима, наконец-то, нас покинула и в нынешнем году больше не вернется; содраны последние клочки малярной ленты с оконных рам, и сквозь распахнутую форточку в комнату проникает вкрадчивый, многообещающий ветерок.

Итак, вечер; мы с профессором Калмыковым сидим в его кабинете, чаевничаем, болтаем о том о сем; Влад, с лицемерно-печальной улыбкой, вздыхая:

– Вот и еще одна зима ушла от нас навсегда. Юлечка, неужели вам ни капельки не грустно?..

Я честно ответила, что испытываю на этот счет двойственные чувства. С одной стороны, глыбины льда, в оттепель падающие с крыш и разбивающиеся на мелкие ледяшки, с детства дарят мне одно из самых острых эстетических наслаждений – держать такой слиточек на ладони, любоваться его «игрой», скопищем мелких пузырьков и трубочек внутри, – и, едва не плача от умиления, наблюдать, как он, тая, становится все трогательнее и прекраснее, пока, наконец, не прекратит своего существования вместе с Красотой, достигшей апогея. С другой стороны, у льда есть иная ипостась: он жутко скользкий… а, кроме того, зимой очень холодно и рано темнеет. Влад возмутился:

– Какое-то все ваше поколение странное – уже с пеленок начинаете рассуждать, как трухлявые пенсионеры! «Зима холодная»! «Лед скользкий»! Подумать только! И откуда у вас, перестроешныхдетей, такая осторожность? Вот мы такими не были. Мы в вашем возрасте вовсю наслаждались жизнью: катались на санках с гор, ходили на лыжах, коньках! У вас есть фигурные коньки, Юлечка?..

Честно говоря, у меня и простых-то не было, что привело Влада в еще большее неистовство:

– Да вы что?! Куда ж ваши родители смотрят?! Обязательно купите коньки – это ж такое удовольствие! Не-ет, как хотите, а следующей зимой мы с вами обязательно выберемся на каток – пора научить вас держаться на льду. В Москве, слава Богу, их предостатошно– в Парке Культуры, например, или на Ленинских горах…

Я доверчиво предположила, что сам-то Влад, наверное, чертовски умелый конькобежец, раз говорит так; в ответ тот легкомысленно пожал плечами и высказался в том духе, что, дескать, невозможно узнать, умеешь ли ты плавать, не войдя в воду. Вот дождемся зимы – тогда и посмотрим, удастся ли ему, как много лет назад, посрамить моих ровесников быстротой и легкостью пируэтов…

– По правде говоря, – добавил он с мечтательным вздохом, – теперь мне уже и не вспомнить, когда я в последний раз вставал на коньки…

Это неожиданное признание ужаснуло меня; в панике я заявила, что предпочла бы сразиться с ним в каком-нибудь ином, более спокойном виде спорта – в шахматах, например. Конечно, я далека от того, чтобы подвергать своего друга возрастной дискриминации, – но ведь, как известно, к шестидесяти пяти годам координация движений существенно ухудшается, да и прочность костей уже не та. Уверен ли он в своих возможностях?.. В ответ Влад лишь снисходительно рассмеялся:

– Известно ли вам, Юлечка, – вопросил он, картинно уперев щеку рукой, – о таком явлении, как динамический стереотип?.. Вижу по вашему милому личику, что неизвестно. А между тем вы должны были проходить эту тему еще на первом курсе. Меньше надо спать на лекциях, дорогуша!..

Теперь возмутилась я: уж чего-чего, а заснуть на лекции я за все эти годы ни разу себе не позволила, – то были, как сказал бы Гарри, «грязные инсинуации». Влад нетерпеливо помахал рукой:

– Хорошо, хорошо (то есть я хочу сказать «ладно», а вовсе не оценить ваш ответ «четверкой», как вы, не дай Бог, подумали!). В таком случае, дорогая, вы должны не хуже моего знать, что телесная память – так называемый навык, – способна дать сто очков вперед памяти сознательной. Приведу пример. Вот вы, скажем, наверняка проходили в школе стихотворение Лермонтова «Кавказ». А между тем, если я попрошу вас сейчас процитировать хотя бы строфу, вы навряд ли сможете выполнить мою просьбу. Нет, вовсе не потому, что зубрили из-под палки. Просто человеческая память, как и компьютерная, ограничена в объеме, – а, значит, мозг вынужден постепенно избавляться от лишней информации; если бы это было как-нибудь не так, произошла бы перегрузка, и мы с вами потеряли бы рассудок. В клинической практике нередки случаи, когда именно так и происходит – если участок мозга, ответственный за процесс «отсева», редуцирован или поврежден.

Между тем опыт динамического характера – такой, как, скажем, умение кататься на велосипеде или коньках, – откладывается в подсознании навечно, и, даже если мы годами не вынимаем его оттуда, при первой же надобности наше тело совершает необходимые действия как бы само собой, словно получило необходимый навык только накануне. Так пальцы пианиста, даже если он долгое время не упражнялся в музицировании, «вспоминают» нужные движения, едва прикоснувшись к клавиатуре; если бы это было как-то иначе, мы никогда не услышали бы того множества чудесных музыкальных произведений, которые сегодня радуют наш слух: ведь ни один человек, даже самый способный, не в состоянии удержать в сознании столь сложную последовательность динамических действий, какая требуется для игры (не только на фортепиано, но и на любом другом инструменте!).

А теперь проведем небольшой эксперимент. Вот скажите-ка, Юлечка, в какую сторону поворачивается у меня вентиль холодного крана – вправо или влево?.. Не помните?.. Хе-хе, то-то же. А теперь встаньте-ка и подойдите к раковине. Подошли?.. А теперь поверните вентиль. Оп!.. Молодец!.. Видите, пошла вода. При этом вы даже и не задумались о том, куда крутить: просто повернули – и все. А между тем еще секунду назад вы даже под пытками не смогли бы припомнить направление движения, необходимое для того, чтобы достичь избранной вами – мною – цели. Вот это, Юлечка, и есть динамический стереотип. Итак, согласно изложенной мною только что теории, стоит мне только оказаться на льду, как мое тело самостоятельно, без участия сознания, вспомнит, как надо себя вести…

Сделав этот утешительный вывод, Влад удовлетворенно замолчал и несколько секунд прихлебывал чай, успевший уже слегка остыть.

Но, видно, тема коньков (а, может, коньяка?) разбудила в нем ностальгические настроения. Аккуратно выключая компьютер, убирая в шкафчик дочиста вымытую посуду, одеваясь, покидая со мною об руку кабинет, а затем и само пустынное здание (за разговорами мы и не заметили, как стемнело!), медленно и мучительно двигаясь к трамвайной остановке, расположенной над уровнем моря едва ли не километром выше, нежели мраморное факультетское крыльцо, профессор Калмыков балаболил и балаболил, не замолкая ни на секунду и, видимо, с головой погрузившись в аутобиографическиевоспоминания: сперва о катке («…и вот, помню, зимний вечер, тьма вокруг, хоть глаз выколи, – только два огромных фонаря с противоположных сторон освещают широкое белое ледовое пространство; а там, где световые круги смыкаются, краями цепляя друг друга, стоит Она – такая прелестная: белая вязаная шапочка, шарфик в серо-красную полоску, коротенький полушубочек, клетчатая юбочка-гофре, а на ножках – коньки…»), затем – о первом поцелуе, случившемся во время лунной прогулки по набережной Москва-реки, – а потом и о самой цели нашего маленького путешествия: памятнике Грибоедову, который, пока мы добирались до него, из неоспоримой культурной ценности успел превратиться в место встреч и дружеских попоек абитуриента, студента, аспиранта, доцента и, наконец, профессора Калмыкова со товарищи.

Уж и не вспомнить, что за спектакль давали в тот вечер в театре «Современник» (тоже, кстати, пиковомместе Калмыковской жизни!), – но, так или иначе, к десяти часам вечера на остановку валом повалил народ – еще не до конца остывшая зрительская масса. Косвенным образом это обстоятельство и заставило, наконец, Влада замолчать. Когда пять минут спустя мы, вслед за прочими желающими, поднялись в салон трамвая, нам на двоих досталось, как выразились бы мои родители-«физтехи», «одно и только одно» свободное местечко; видимо, боясь утратить и эту вакансию, профессор с кисленькой улыбочкой предложил мне устроиться у него «на коленочках». К вечеру я всегда чувствую себя уставшей, так что, при всей моей девичьей стыдливости, отказаться было бы неконструктивно; я уселась, Влад сцепил руки замком на моем животе – и больше до самого конца пути не произнес ни слова, лишь время от времени я ощущала затылком его теплое, чуть влажное дыхание, а при особо резких остановках он утыкался носом в мои волосы… Народ уже давно рассосался, опростав места, но мы оба из какой-то странной неловкости не осмеливалисьшевельнуться – и опомнились, лишь когда пришла пора выходить.

Я надеялась: он предложит проводить меня до дому. Не предложил… Нет, предложил! – как раз в ту секунду, когда я, тихо вздохнув, смирилась с разочарованием: изогнул руку в элегантную петлю и выразительно посмотрел на меня. Я с готовностью за него уцепилась, – и мы, вновь слившись, таким образом, в одно целое, не спеша зашагали по тихой улочке мимо помпезных и романтичных, старинных или выстроенных «под старину», по-вечернему молчаливых строений.

Одно из них занимает школа, где я училась когда-то: само здание было пока скрыто от наших взоров, зато с каждым шагом все отчетливее вылепливался грубый рельеф коры двух огромных, раскидистых, узловатых дубов, безжалостно взламывающих могучими корнями пришкольный тротуар, – по легенде, они были посажены выпускниками 40-го года, из которых никто не пережил 41-й: уже на моей памяти деревья были снабжены массивными мраморными досками, что, словно мироточивые иконы, ежегодно во время весеннего сокодвижения заливались коричневатыми подтеками. Сейчас, в слабом свете уличных фонарей, это производило еще более мрачное и трагическое впечатление, нежели днем; дорога была совершенно пустынна, и звук наших шагов, гулко раздававшийся в тишине, казалось, пронизывал улочку насквозь от истока до устья.

– Моя школа, – задумчиво произнес Влад, когда последнее старое дерево осталось позади; хотел сказать что-то еще, но передумал – и, как мне показалось, погрузился глубоко в свои мысли: лицо его, освещенное мертвенно-фиолетовым светом фонарей, представляло собой неподвижную маску печальной сосредоточенности.

Поняв, что он, повидимому, вспоминает что-то, мне неведомое, я поспешно отвела взгляд и уставилась на тихо ползущую под нашими ногами тускло-сливовую дорожку тротуара. Две человеческие тени, ежесекундно клонируемые фонарями, без остановки разыгрывали на ней маленький, но весьма поучительный спектакль в социально-психологическом духе: едва народившаяся тень, поначалу блеклая и слабенькая, медленно, но неумолимо набирала силу, исподволь высасывала жизнь из своей черной, четкой предшественницы, постепенно и хитро оттесняла ту на задний план в расчете самой сыграть ее роль, – и, наконец, добившись своего, две-три секунды праздновала победу, не замечая, что сзади уже подрастает следующая, с виду совсем неопасная кандидатура на место под фонарем…

– Остановимся, – вдруг сказал Влад, и я вздрогнула от неожиданности. – Я хочу вам кое-что показать.

Я растерянно огляделась: размышления, навеянные тенями, так увлекли меня, что я совсем перестала следить за дорогой и даже не заметила, как мы успели миновать больше двух ее третей.

Мы стояли у небольшого трехэтажного особняка, в стенах которого не так давно обосновалась богатая, повидимому, иностранная фирма: въехав сюда три-четыре года назад, новые хозяева привели в порядок дряхлое, полуразрушенное строение, придали фасаду веселый изумрудный колер, вымостили тротуар у подъезда белым кирпичом и по-новому застеклили окна, сделав их зеркальными с внешней стороны. Красиво. Однако Владу, оказывается, не было никакого дела до фирмы:

– Посмотрите, – тихо сказал он, – в этом доме когда-то жила моя покойная жена. Вот ее окна.

Окно, на которое он указывал, располагалось так низко, что мы с профессором, стоя перед ним, могли видеть свои отражения почти в полный рост – две темные, расплывчатые, плохо различимые в полумраке фигуры, одна почти на голову выше другой. Немудрено, сказал Влад, за шестьдесят лет асфальтовый слой здесь утолщился, должно быть, на добрый метр; но в то время, о котором он говорит, окна располагались достатошновысоко – так, что ему, маленькому и тщедушному второкласснику, приходилось изо всех сил подпрыгивать, чтобы хоть на секунду предстать пред удивленными синими очами своей юной пассии.

Лицо Влада Вспоминающего было спокойным и торжественным. Вот на этом самом месте, Юлечка, где сейчас отражается ваше милое личико, полвека с лишним тому назад можно было увидеть столь же милую Симочку, ее тугие косички с белыми бантами и светлую, вьющуюся челку: письменный стол, за которым она, круглая отличница, готовила школьные задания, стоял точнехонько у окна, куда он, хулиганистый пацан, швырял и швырял мелкими камушками, пока оно не распахивалось настежь, и вместо ожидаемой Симочки в нем не появлялось толстое, красное от злости лицо ее бабки (она, кстати, так и не дожила до внучкиной свадьбы с ненавистным ей «лиходеем»).

В конце второго класса случилось чудо – учительница в воспитательных целях «прикрепила» Симочку к нему, двоечнику и хулигану, и с тех пор они возвращались из школы и делали уроки вместе, – и он до сих пор помнит, как, замирая от обрушившегося на него счастья и не веря ему, смотрел из ее окна на улицу, на то место, где он еще недавно слонялся туда-сюда, переполняемый злостью и безнадежностью, и где теперь не было никого, кроме старого тополя, единственного поверенного его тайных мучений. Тополь тот же самый, только окна опустились почти к самым ногам и Симочки уже нет, – а в зазеркаленные окна инофирмы камушками, пожалуй, не покидаешься. Пойдемте?..

Сейчас. Мы с вами, Владимир Павлович, однокашники, мы ходили в одну школу – пусть и в разные эпохи, и у меня от этого особняка – и от этих окон – остались свои воспоминания, хоть и не столь романтические. Что?.. Конечно же, поделюсь, какой разговор.

В те дни, когда я ходила тут с ранцем за плечами, дом был уже полностью заброшен, неизвестно кому принадлежал, и в нем давно никто не жил – кроме неодушевленных созданий, неизменно вызывавших во мне сладкое, сосущее под ложечкой чувство восторга и страха, которое я вскоре привыкла принимать по утрам вместо чашки кофе, чтобы как следует взбодриться перед новым учебным днем; эта потребность – взбодриться – и заставляла меня каждое утро проходить именно здесь, никуда не сворачивая, хотя существует куда более быстрый, близкий и безопасный путь к школе, что называется дворами, – кстати, в одном из этих дворов несколько лет назад убили известного телеведущего (Влад уважительно и скорбно кивнул головой).

Итак, ежеутренне, с ранцем на спине и пакетом со «сменкой» в руке я шагала по этой вот самой улице, – и, когда в поле моего зрения показывался особняк, бывший тогда не в пример нынешнему блеклым и ободранным, приступала к обычному своему ритуалу: намеренно отвернувшись, принималась старательно разглядывать не менее знакомые здания по другой стороне, спрашивая себя: хватит ли мне на сей раз силы воли, чтобы пройти мимо особняка и мимо вот этого тополя, не повернув головы? Но каждый раз, поравнявшись с деревом, не удерживалась и все-таки поворачивала голову, чтобы взглянуть в окно, покрытое толстенным слоем пыли, и в миллионный раз увидеть в нем то, что видела каждый день: сидящую на подоконнике огромную, страшную, желтоволосую и безглазую – глаза у нее были выворочены наизнанку, – одетую в грязно-розовое платье мертвую куклу.

– Куклу?.. Вот в этом самом окне? – недоверчиво спросил Влад у моего отражения; удивленно взглянув на него, оно ответило:

– Да.

Профессор вдруг резко повернулся ко мне и долю секунды смотрел на меня странным взглядом. Затем он обнял меня, – это было так неожиданно, что я, все еще погруженная в детские воспоминания, не сразу сообразила, что происходит, решив, что старик, растроганный моей исповедью, попросту хочет по-отечески меня утешить; но следующий миг уже не допускал никаких разночтений. На несколько долгих секунд окружающий мир заполнил легкий древесный аромат лосьона для бритья, забавно переплетающийся с запахом молодых почек и коры…

Зубы у него, к счастью, оказались свои. Если, на беду, деревья наделены разумом, мелькнуло у меня в голове, то видавший виды тополь, к которому я теперь так плотно притиснута, полагает, наверное, что вернулась Симочка, которую Влад, судя по отточенности его движений, не раз подобным образом ласкал под этим старым патриархом.

Мой первый поцелуй. Мой второй поцелуй. Мой третий поцелуй… Удивительно, но в этот миг я почему-то не испытывала никакого счастья – несмотря на то, что именно сейчас как никогда поняла, что профессор с его уникальным лицом – единственный, кого я когда-либо буду любить: мною владела, скорее, грусть, – и еще какое-то неясное чувство, что-то вроде тоскливого страха... Видимо, и сам профессор ощущал нечто похожее, – когда он, наконец, отстранился, я увидела, что губы его плотно сжаты, а взгляд сух и даже суров; ни слова не говоря, он двинулся вдоль тротуара, и я, не решаясь снова взять его под руку, робко последовала за ним. У ближайшего перекрестка, так и не дойдя до моего дома, мы, наконец, простились – официально и деловито, избегая глядеть друг другу в глаза.

Но как-то так вышло, что следующий вечер я провела уже в святая святых – в его спальне!.. Влад встретил меня по-домашнему, в уютно-махровом полосатом халате, в шлепанцах с помпонами; тахта его, когда я вошла, оказалась зазывно расстеленной, что немного смутило меня; романтический натюрморт, расставленный на маленькой прикроватной тумбочке – хрустальная ладья, ломящаяся от фруктов: груш, персиков, винограда в ассортименте, развесившего по массивным бортам где легкомысленные, а где и тяжелые гроздья круглых или удлиненных, глянцевитых или матовых бобошек – освещался неуверенным пламенем трех плоских круглых свечек, сонно плавающих в широком стеклянном сосуде с водой. Впрочем, очень скоро Влад задул и их, – и в спальне воцарился абсолютный мрак. Как я ни старалась, мне не удавалось разглядеть даже собственных пальцев, – и после недолгого недоумения я, наконец, сообразила, в чем дело: видимо, профессор все-таки немного стыдится своего хоть и моложавого, но уже увядающего тела и не хочет показываться мне на глаза. Ольге, помнится, подобные предосторожности не помогали.

Так ведь и он меня не увидит?.. На это Влад ответил – размеренно и неторопливо пояснил откуда-то из мрака, – что он, дескать, кинестетик: зрительные ощущения всегда стояли для него ниже телесных и даже слуховых. Он, например, не смог бы даже под пыткой ответить, какого цвета перила в здании нашего факультета, зато готов хоть сейчас описать всю ту сложную гамму ощущений, что они доставляют его ладони по пути в кабинет. Короче: поначалу дерево гладкое и чуть прохладное; потом, примерно в районе второго этажа, как раз там, где слуховые рецепторы начинают понемногу раздражаться противными голосами коллег, доносящимися из аудиторий, коже тоже становится слегка не по себе – оттого, что ровную, приятную гладкость, по которой так хорошо было скользить ладони, сменяет колкое почесывание попавших в краску песчинок и волосков; ну, а когда постылые менторские голоса, наконец, уступают место унылым завываниям Космобратьев, большой палец вдруг спотыкается о достатошноглубокую впадину, некогда оставленную перочинным ножичком одного из его дипломников и впоследствии замазанную краской так и не выясненного цвета. Одним словом: по ровненькой дорожке, по ровненькой дорожке, по кочкам, по кочкам, в ям – ку – бух!!! Юлечка, вам хотелось бы иметь детишек?..

Тут я пожалела, что не догадалась раздеться где-нибудь в прихожей, в гостиной, ну, на худой конец, в ванной: густая, плотная тьма, стоящая в комнате праздничным студнем, не оставляла ни малейшего шанса на то, что поутру мне удастся отыскать свои вещи, которые беззвучно проваливались в ничто и исчезали там навсегда. Избавившись от последнего покрова, я зашарила в пустоте руками, пытаясь нащупать краешек постели или хотя бы живую, теплую конечность старшего и более опытного товарища, – но Влад не спешил мне помочь; откуда-то из мрака доносился его ровный, размеренный голос – единственный ориентир в черной дыре, где меня невесть как угораздило очутиться.

Он вспоминал удивительный чуВственный мир, в котором жил маленький Владик – так, по свидетельству родителей, его звали в детстве. Да-да, именно «по свидетельству родителей», – ибо сам Влад не может этого помнить: в то время любые звуки воспринимались им как потоки разнородных колебаний, проходивших по телу приятными волнами или раздиравших его мучительной, резкой болью, в которой было тем не менее что-то сладкое, – а то и рождавших целую гамму ощущений, где боль и удовольствие чередовались. Еще интереснее были ощущения тактильные – то успокаивающие, то возбуждавшие, сходящиеся в различные сочетания немыслимой красоты, пронзавшей счастьем все его существо, – а потом разрывающиеся кошмарными, смертоносными фейерверками, от которых он на долгое время терял сознание. Разнообразные запахи и мельчайшие температурные колебания (сильных Владик вообще не переносил и попросту уходил в астрал!) были своеобразным фоном всей этой мистерии…

И вот, в один ужасный день, волшебный мир прекратил свое существование. Это произошло так внезапно, что Калмыков и теперь помнит тот неописуемый миг, когда все его существо поглотила серая, жуткая, тошнотворная мгла: она и до сих пор остается самым страшным его воспоминанием, рядом с которым блекнут все позднейшие невзгоды. Конечно, тогда он не мог еще здраво судить о том, что происходит. А происходило вот что: беспомощного, постоянно орущего и, как считали взрослые, страдавшего нервными припадками ребенка лечили медикаментозными препаратами, снижающими чувствительность до нуля!.. Калмыков до сих пор содрогается, вспоминая то кошмарное, невыразимое ощущение, что испытывал тогда обезнервленный Владик – ощущение отсутствия ощущений, будто бы вся вселенная разом отвернулась от него, игнорируя или даже вовсе отрицая его существование; нечто подобное могло бы, наверное, переживать какое-нибудь число со знаком минус, если бы цифры обладали душой… Впоследствии он именно так и представлял себе ад…

Впрочем, оговаривается Калмыков, только в этом аду он и смог стать полноценным человеком: лишенный болезненной остроты ощущений, что до сих пор составляла ткань его существования, он потихоньку учился довольствоваться оставленными ему крохами – и к тому времени, как врачи сочли нужным прекратить медикаментозное лечение, уже практически ничем не отличался от своих сверстников, а многих, пожалуй, даже превосходил в умственном плане…

Но вот что интересно: с годами он все чаще ловит себя на мысли, что обыденная, «нормальная» жизнь (в которой он на сегодняшний день преуспел настолько, что стал почтенным, всеми уважаемым профессором, дважды кандидатом наук, автором множества научных трудов и монографий и проч. и проч.!) значительно уступает миру его детства красотой, яркостью и насыщенностью; ну, а, если уж совсем честно, то даже самые лучшие, счастливейшие ее моменты (женитьба, защита диссертации и проч. и проч.) он без тени жалости отдал бы за минуту… да что там, полсекунды того кошмарного, пронизывающего все тело страдания (от резкого звука, например, или грубого прикосновения), что постоянно ощущалось им в детстве и подобное которому – уж он-то знает!.. – вряд ли когда-либо доводилось переживать здоровому человеку. Увы, единственное, что осталось ему в память о тех днях – повышенная, обостренная тактильная чувствительность; или, если угодно – чуВственность, Юлечка, чуВственность…

Так оно и оказалось на самом деле; и лишь когда за тяжелой шторой забрезжило утро, профессор с расслабленным смешком признался мне, что его старенькая тахта не раскладывалась с тех пор, как не стало Симоны. Симоны?.. Серафимы Кузьминишны – хотя сейчас, наверное, и трудно себе представить, что чью-то жену могут звать Серафимой Кузьминишной. Допотопное какое-то имя. Хорошее напоминание о том, что он, как-никак, уже старик…

– «Профессор, ты вовсе не старый»(с), – щегольнула я цитатой из песни «Три вальса»: ход моих мыслей был прост – Клавдия Шульженко ® молодые годы профессора ® родство вкусов и воспоминаний. Однако Влад не оценил и не поддержал шутки:

– Терпеть не могу все эти ретро-шлягеры, – сказал он. – Тем более что в данном случае, по-моему, более уместна иная цитата. «Голова-а стала белою, / Что-о с не-ей я поделаю?» – негромко пропел он. – Заметьте, что «с ней» в данном случае относится к вам, Юлечка. Только не «поделаю», а «поделал»…

– И не «белою». Это серебристый цвет. Интересно, кем ты был раньше – брюнетом или блондином?

– Брюнетом – почти таким же, как ваш зализанный Гудилин. Таким же слащавым красавчиком. И женщины меня так же любили…

– У тебя их было много?..

– Достатошно, – сухо бросил Влад, и на миг мне показалось, будто я присутствую на семинаре по патопсихологии; я так и не поняла, относилось ли это «достатошно» к количеству Владовых дам – или же он просто-напросто потребовал закрыть неприятную для него тему. Так или иначе, больше мы к этому вопросу не возвращались.

_____________________

IY

1

Как по-вашему, коллеги, – за что Елизавету Львовну Карлову, нашу замдекана, прозвали на факультете Смертью?..

Не знаете?.. За болезненную худобу?.. Хе-хе, неплохая версия. За вечные ее темные, глухие, длинные платья?.. Да ладно вам, это же все мелочи – так сказать, штрихи к портрету. Но вот что действительно ужасно – ее непреклонность и холодная безжалостность в том, что касается дисциплины: особенно жестоко она расправляется с прогульщиками и хвостистами, не щадя ни простого бюджетного люда, ни даже надменных, дорого одетых гетер и матрон с платного отделения, – и это при том, что «препы» дерут с них за пересдачи прямо безбожно!

Я сама как-то раз слышала сквозь перегородку туалетной кабинки жуткую историю, настоящий триллер! О том, как Лиза, завидев в холле нерадивую пятикурсницу-платницу, за которой давно охотилась, налетела на нее коршуном, впилась в плечо железными когтями – и, словно ягненка, притащила в деканат, где перепуганной жертве пришлось под диктовку писать… что бы вы думали? – прошение о своем отчислении! Чин-чинарем заверив документ подписью и печатью, Карлова аккуратно подшила его в картонную папку «Дело №»: «В следующий вторник приносишь мне нормальную зачетку, и я рву этона твоих глазах, – бесполо-компьютерным голосом процитировала рассказчица, – в противном же случае…» – дальше последовала до того красноречивая пауза, что я в своей кабинке скорчилась от страха. Увы, был ли то пустой блеф или же Карлова и впрямь собиралась выполнить свою угрозу, я так и не узнала – спустя миг удаляющийся звонкий голосок ликующе поведал всем, кто мог его слышать, что вот только вчера, всего-то навсего за полторы сотни баксов ее старый, подгнивший от времени «хвост» был благополучно ликвидирован.