Текст книги "Профессор Влад (СИ)"

Автор книги: София Кульбицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Дядя Ося учит: мальчишку и трамвай никогда не догоняй: будет следующий.

Когда я, наконец, с горем пополам вырвавшись из цепких объятий льда, была уже на середине прыжка к старушке Аннушке, та, саркастически позвякивая, как раз стронулась с места и издевательски-медленно поплыла восвояси; я дернулась было за ней, но было бессмысленно. Огляделась по сторонам – не видел ли кто моего позора?.. Нет – кроме меня, в этот миг на остановке не было ни души, трамвай увез всех…

Впрочем, нет, не совсем. Огромная черная собака, которую я заметила еще раньше, упрямо копошилась у подножия оледенелого столбика с табличкой, пытаясь, очевидно – и безрезультатно! – разрыть носом ледовую корку и выискать под ней что-нибудь вкусненькое. В пакете у меня как раз лежали два бутерброда с колбасой и куриная ножка-гриль. Я уже вытянула губы, чтобы подманить несчастную тварь свистом, который, к сожалению, из-за мороза не очень удавался, – как вдруг та подняла голову… и я с испугом и брезгливостью поняла, что все это время находилась в плену зрительной иллюзии: дикая сказочная Динго, чьи размеры, кстати, с самого начала показались мне подозрительно неправдоподобными, оказалась на поверку всего-навсего стариком в темном пальто, – очевидно, так же, как и я, не справившимся с земным притяжением – и теперь ковырявшимся у столба, тщетно пытаясь подняться на ноги. Жалко и мучительно было видеть, как он, бессвязно ворча что-то, елозит по льду, извиваясь и корчась в поисках хоть завалященькой точки опоры, – а та раз от разу с хихиканьем ускользает, оставляя несчастного на бобах…

Может, помочь ему?.. Идея, конечно, хорошая, но едва ли здравая: упавший – вероятно, бомж, – скорее всего пьян в дупелину, да и громоздок не на шутку, – так что участие такого субтильного создания, как я, вряд ли его спасет. Да и какая, в сущности, разница – замерзнет ли он насмерть прямо здесь, у столба, или успеет доползти до ближайшего подъезда?.. Будем же разумны и, как ни жестоко это звучит, предоставим беднягу его горькой участи, которую он, в конце концов, избрал себе сам… Впрочем, кое-что я все-таки могла для него сделать. Как раз у моих ног – я только что это заметила! – лежала меховая шапка, видимо, откатившаяся при падении; я наклонилась и осторожно, двумя пальцами подняла ее, думая переместить поближе к владельцу и тем самым совершить акт гуманизма. Новенькая, добротная каракулевая папаха, сшитая, похоже, на заказ, бомжи таких не носят...

Тут я уже по-иному взглянула на шевелящуюся у столба темную бесформенную массу, – что, впрочем, не была уже ни темной, ни бесформенной, с каждой секундой вылепливаясь все четче и обрастая яркими, резкими деталями: снег, приставший к темному драпу; слипшиеся на затылке и почерневшие от крови седые клочья волос; скрюченные, будто в судороге, пальцы… когда я медленно приблизилась, держа в руках шапку-вестницу, они оказались тоже окровавленными: испачкал или поранился?.. Не могу разглядеть… Чуть нагнувшись, я заглянула ему в лицо: младенчески-бессмысленные, тусклые глаза притаились, как моллюски, под красными, слезящимися веками… на дряблом подбородке оледенела тягучая, белая струйка слюны… кончик носа с торчащим из него седым волосом побелел от холода… мокрые, синие губы беззвучно дрожат… у старика уже нет сил плакать…

Опустив шапку на лед, я протянула ему руку, другой уцепившись для верности за ржавый столбик. Влад судорожно ухватился за нее, ничуть не удивившись моему чудесному появлению из ниоткуда – думаю, впрочем, он ничему уже не удивлялся, – однако первая же моя неловкая попытка поддернуть его кверху вызвала у несчастного старика истошный вопль на унизительно-высокой ноте – и он, разжав пальцы, вновь рухнул оземь, стеная и воя от боли.

Спустя миг и я уже катилась на заду по скользкому тротуару, обжигая бессильные ладони о стремительную земную гладь и моля Бога лишь о том, чтобы меня не вынесло на проезжую часть… Бац!.. Это я со всего маху вьехала копчиком в невесть откуда взявшийся каменный низкий бордюр; во рту у меня тут же стало железно и горло заморозило, как наркозом. Очухавшись, я первым делом скосила глаза в сторону Влада – как он там?.. Но тот лежал неподвижно, мертвым эмбриончиком свернувшись вокруг столба, и, казалось, уже не дышал. С трудом подковыляв к нему, я присела на корточки – и с опаской заглянула в подгнившую сердцевинку. Нет, слава Богу, – жив и даже моргает. Крохотное, с кулачок, желтоватое личико сморщилось в отвратительной животной гримасе: точно такая же, вспомнила я, появлялась на лице Влада в минуты острого наслаждения, но сейчас это безусловно, боль. Тут-то я и поняла, что дело куда серьезнее, чем может показаться.

Автомат обнаружился на стене супермаркета. Пока я набирала заскорузлыми от стужи пальцами «03», пока сбивчиво диктовала адрес происшествия, сжимая трубку в ободранных кровоточащих ладонях, во внешнем мире происходили неконтролируемые перемены: подошел, наконец, трамвай (на сей раз я и не думала его догонять!), выпустил из своих недр пожилую даму в черной шубе, постояв еще немного, уехал восвояси, – а на его месте вдруг оказалась… нет, не «Скорая» – милицейская машина; я еле-еле успела вернуть трубку на рычаг и броситься на защиту окоченевшего полутрупа, чью скрюченную спину как раз в этот миг собирался выпрямить ударом ноги суровый страж порядка. Услыхав, что лежащий перед ним «бомж» – почтенный профессор (дважды кандидат наук, автор множества научных работ и монографий и тд и тп), товарищ сержант почтительно козырнул, но не ушел – и трогательно оберегал нас вплоть до того, как долгожданная «карета», прибывшая к месту назначения до восторга быстро, припарковалась в двух метрах от поверженного профессорского тела. Низкий, животный, полный нечеловеческой муки вопль, что секунду спустя был исторгнут из него опытными руками врачей, заставил доблестного стража устыдиться своей недоверчивости – и он, повторно извинившись перед профессором, впрыгнул в свой «Москвич» и укатил восвояси.

Перелом шейки бедра. Шансы – 50/50. Безумолчно воющего, ревущего как зверь Влада ловко приподняли, уложили на носилки и (не без моего трепетного участия!) погрузили в спасительный «микробус»; едва я, присев рядом, взяла его за окостенелую руку, как бедняга вырубился, – я так и не поняла, потерял ли он сознание от боли или же его попросту разморило от блаженного тепла; а, может, и то, и другое?..

Как бы там ни было, приключения продолжались. Едва переступив порог **городской больницы, куда нас домчали с ветерком, я, содрогнувшись, сказала себе, что никогда, ни за что на свете не оставлю моего Влада здесь, в этом жутком заведении, где полновластно царит смерть и сами стены – казенные, изжелта-серые, гнусные! – кажется, насквозь пропитались запахом страдания, мочи, лекарств, гниющего тела и безысходности... Уважаемые коллеги, гляжу, заулыбались, решив, что я заразилась от Гарри манией величия и ложным ощущением собственного всемогущества. А вот и нет! Все и впрямь улаживалось, как по мановению волшебной палочки: прямо из приемного покоя, плюя на неодобрение снующих вокруг врачей, я позвонила в деканат, где после недолгой уютной неразберихи меня соединили с Елизаветой Львовной; умница-тетка, не успев дослушать мой сбивчивый рассказ до конца, все поняла – и взволнованно заорала в трубку, что я молодец, и что она, Карлова, сию же секунду поставит на уши все Министерство Здравоохранения, – а заодно, на всякий случай, и Образования!.. Не знаю, удалось ли ей выполнить задуманное буквально, – но, так или иначе, спустя полчаса веселый нежно-фисташковый микроавтобус со мной и Владом в качестве начинки уже плавно вьезжал в ворота дорогого, престижного Центра Современной Геронтологии; на мой взгляд, это было вполне справедливо – некогда Центр погубил его, теперь же – я свято верила! – должен был исправить свою ошибку.

Бокс, куда нас поместили, как две капли воды походил на тот, осенний, – вот только шторы на окнах оказались не желтыми, а салатовыми, а гостевой кожаный диван – не черным, а кремовым. Уже к вечеру он был завален моими вещами, гигиеническими принадлежностями и прочими предметами первой необходимости. Да-да, я решила оставаться здесь, у постели Влада, по крайней мере до тех пор, пока бедняга не выкарабкается (сейчас он, помещенный под капельницу, накачанный обезболивающим, беспробудно спал), – сколько бы дней, пусть даже недель, это ни заняло. К счастью, родители, поймав меня на торопливом сборе вещей, не стали особо интересоваться, куда это я «намылилась»: главное они знали (вернее, думали, что знают!), – а вдаваться в подробности им не позволяла давнишняя, стойкая, намертво въевшаяся в кровь и мозг прогрессивность… спасибо Славке, ха-ха.

Да, кстати, – а Славка-то?.. С ним-то как быть?.. А тот все равно вот уже неделю как с головой погрузился в Гримпенскую трясину клеев, красок, растворителей и еще черт знает чего – и чувствовал себя там, кажется, отменно; вытаскивать его оттуда я, конечно же, не собиралась – но на всякий случай позвонила и предупредила, чтобы не искал меня: я уезжаю. Куда?.. Да так, недалеко, навестить больного дедушку. Самое забавное, что в какой-то мере это было правдой; так или иначе, теперь я могла преспокойно сидеть у Владова изголовья, пользуясь тем, что мой фанатичный полусупруг самозабвенно белит потолки – и ни о чем не догадывается... Или, возможно, он к тому времени приступил уже к поклейке обоев?.. Не знаю, не интересовалась. У меня и своих забот хватало: следить за катетером, чтобы не переполнялся, – а еще за капельницей – и со всей силы жать на кнопку «Вызов», если уровень синего, желтого, прозрачного физраствора в какой-нибудь из баночек дойдет до нижнего деления.

Боясь, как бы я ненароком не заскучала, доброжелательные, веселые медсестрички натащили мне в бокс целую уйму развлечений на любой вкус: подшивку «Космополитена», несколько дамских романов в ярких обложках и – кстати сказать, видак здесь, в травматологии, был поновее и покруче, чем в терапии! – полную коробку видеокассет с душещипательными эротомелодрамами. Но я к ним так и не притронулась – не до того было. В мозгу моем разыгрывались страсти – не чета книжным и киношным: о чем только я не передумала, созерцая любимое, уникальное, безжизненное лицо, от которого еще недавно так истово отрекалась!.. Райское, немыслимое, вновь обретенное чудо; упиваясь обладанием, словно впервые, я изумлялась, как это у меня хватало самонадеянности – пытаться забыть его, заменить на другое; я рыдала и каялась, клятвенно обещая терпеть отныне все – обиды, придирки, закидоны, даже маразм – лишь бы только он был со мной; я на коленях благодарила судьбу за то, что она вернула его мне хотя бы таким жестоким образом – и тут же была готова убить себя за эту благодарность… То было изысканное и роскошное пиршество, оргия чувств; предмет их пребывал при этом в глубоком полунаркотическом сне, оставаясь, как и подобает предмету, холодным, недвижимым и немым.

Это наводило меня на некую мысль, сперва казавшуюся грешной и крамольной, – но с каждым часом обретавшую яркость и вкус и все более привлекательную: что, если Влад (посмотрим правде в глаза: весь этот год голова его работала ой как хреново!) так никогда и не оправится от стресса, причиненного ему ныне испугом и болью?.. Что, если по неминуемом пробуждении он примет меня за медсестру или, скажем, за свою внучку Верочку, – а то и вовсе ни за кого, так навсегда и оставшись полуживотным-полурастением, чьей единственной осознанной привязанностью будет обезжиренный йогурт «Фруттис»?.. Признаюсь вам, коллеги: тогда, сидя в ожидании у его изголовья, я почти хотела этого. Ибо Влад-спящий был напрочь лишен того мелкого, но противного недостатка, что портил Влада-бодрствующего, – а именно: характера, нрава, одним словом – личности, нон-стоп кладущей на его уникальное лицо мерзкую печать высокомерия и брюзгливости; маразм полный и окончательный, мнилось мне, устранил бы эту помеху навсегда… и я, забываясь, мечтала о том, как наймусь сиделкой к беспомощному старцу, который – об этом не узнает никто, никогда! – станет лучшим подданным дивного предметного царства, так удачно описанного им некогда в научно-популярном труде «Волшебный Мир»...

К счастью, мои полусонные грезы не были вещими. На третьи сутки лицо Влада постепенно ожило, – и он, не открывая глаз, попросил пить – слабым, но вполне осмысленным голосом; ничуть не растерявшись (сестры научили меня), я ловко вставила ему в рот «поилку» – то есть, попросту, соску, надетую на пластиковую бутылку с минеральной водой, – и несколько секунд держала ее так, следя, чтобы он ровно глотал и не захлебывался. Утолив жажду, старик вновь задремал – но уже совсем по-иному: сон его, утратив наркотическую одухотворенность, оказался чем-то вполне человеческим и бытовым, линии лица, минуту назад поражавшие взор классической строгостью и чистотой, уютно обмякли, а мокрые губы приоткрылись – и то и дело издавали забавный звук вроде «ням-ням»: видно было, что сознание (в той или иной форме!) покинуло глубокие воды и плещется где-то на поверхности. Вечером того же дня я подошла к Владу, думая протереть его щеки и лоб влажной ароматизированной салфеткой – мне ли было не знать, как старый зануда печется о личной гигиене! – но, едва приступила к делу, как дряблые веки дрогнули – и прежние умные, блестящие глаза уставились на меня. От неожиданности я даже ойкнула – и как была, в неловкой позе, с салфеткой в руке замерла, не зная, чего ожидать: все-таки мы с Владом, как ни крути, были в ссоре… Но я зря боялась: профессор смотрел на меня очень ласково, – я и не подозревала, что у него бывает такой взгляд: смотрел, молчал, потом так же молча взял мою руку, все еще комкавшую ненужную салфетку, и поднес к губам…

Тут я со стыдом почувствовала, как мои глаза наполняются слезами, – но, все еще боясь произвести лишний звук или движение, не стала смахивать их, а только медленно, осторожно протянула руку и отвела со лба Влада непокорную седую прядь… От слез лицо его расплывалось в моих глазах; но я все-таки успела увидеть, как он грустно улыбнулся, прежде чем сказать – необычно тихим голосом: – Спасительница моя… – и вот тут-то и разревелась, уронив салфетку и упав головой Владу на грудь: я уж и забыла, когда он в последний раз говорил мне что-то нежное.

6

Мой названый брат Гарри, год назад закончивший МГИПУ с отличием (насплетничаю вам, коллеги: он попросту купилсебе красный диплом, не дожидаясь, пока его подруга Машенька Игрунова выйдет из декрета!), не забыл, однако, свою «альма-матер» – как бы закрытый клуб, где у него была VIP-карта – и наведывался сюда едва ли не каждую неделю. Кафе «Пси» по-прежнему охотно предоставляло ему кредит; турфирма «Психея» делала 50%-ную скидку за регулярное снятие порчи с ее гендиректора; лидеры Космического Братства, куда мой брат вступил еще зеленым первокурсником, не так давно присудили ему звание Старшего Космобрата – едва ли не высшая ступень иерархической лестницы секты, дающая право на все корпоративные блага: ежегодные поездки на заграничные семинары, лимузин напрокат, участие в культовых празднествах-оргиях и проч… – в общем, здесь, на факультете, ему было где попастись и что пощипать. А тут к нему возьми да и воспылай страстью секретарь декана щебетунья Людочка – хранительница многих факультетовских тайн и подробного досье на преподсостав. Тем, кто знает моего брата, не нужно объяснять, какими последствиями грозил этот роман.

На мне они сказались очень скоро. Решила я как-то съездить на лекции, – совесть заела, даром что Карлова, у которой я ныне ходила в любимицах, пообещала мне «автоматы» за весь триместр. Нежно прощаюсь с Владом, добираюсь до факультета, открываю входную дверь, миную холл, захожу в гардеробную – и только-только пристраиваю свою видавшую виды дубленку на ржавый крюк, как внезапно чьи-то руки, как бы дразня, зажимают мне глаза… По запаху дорогого, эксклюзивного одеколона я сразу узнала имя – однако назвать его не спешила: холодные, жесткие пальцы жали на мои веки с такой безжалостной и лютой силой, что я, чье рыльце и впрямь было в пушку, отлично понимала – здесь имеет место отнюдь не милая шутка. – Ну, Гарри, отпусти! – Последнее, очень болезненное нажатие – и я, наконец, свободна, только перед глазами все еще стоит неприятная пелена.

– Я слышал, мы подались в сестры милосердия, – тихо и вкрадчиво проговорил Гарри, чье нечеткое, расплывчатое лицо, белым пятном маячившее над черным пятном костюма, уже начинало странно пошевеливаться снизу. – К чему бы это?..

Плотная стена курток, шуб и пальто надежно отгораживала нас от внешнего мира, скрадывая все посторонние звуки.

Я даже не стала уточнять, от кого это он «слышал»: ясное дело. Отпираться было бессмысленно, и я предпочла, недолго думая, перейти в наступление:

– А что ты мне делать прикажешь?! Он – мой научный руководитель. Не все же такие богатые – дипломы покупать!..

Ход был сильный: почти сфокусировавшееся лицо фокусника злобно задергалось – он ненавидел, когда ему напоминали об этом проколе, единственном за всю его ученическую жизнь. Но тут же усилием воли замаскировал тик под обаятельную светскую улыбку; еще немного мы дружески поболтали – и, лишь когда выходили из гардеробной, Гарри счел нужным сделать мне маленькое назидание: не стоит, мол, пропадать так надолго, а то Славик начинает нервничать. – А ты сама знаешь, когда этот придурок нервничает, дело может кончиться плохо…

Он зря беспокоился. К Славке на Ленинский я заезжала не далее как вчера – и осталась очень довольна: еще издали, с лестницы, я услышала доносящийся из недр квартиры гогот и гвалт, – но звонок не сработал, и я открыла дверь своим ключом. Едва очутившись в прихожей, мигом оценила волшебное перевоплощение «гнездышка» – стало даже немного жаль, что не придется в нем пожить. Ну, а когда, не снимая сапог, осторожно заглянула в комнату, то и вовсе пришла в восторг: да уж, тут есть чем полюбоваться!.. Настоящий евростандарт! Белые с золотой искоркой обои, встроенные шкафы-купе, стеклопакеты, ковролин… а в самой середке неузнаваемого, осовремененного пространства расположился дивный пикничок: расстеленная на полу газета так и ломится от всевозможной закуси, тут же «икеевские» цветные стаканы, кока-кола, несколько бутылок «Московской»… а вокруг, словно у костра, восседает веселая компания: четыре здоровенных лба – и, так сказать, роза среди навоза: белесенькая, маленькая, хрупкая, с мышиным хвостиком на затылке…

Мое появление было встречено ликующим воплем в пять пьяных глоток; Ирочка помахала мне ладошкой, – а облапивший ее за плечи Славка, поняв, наконец, кто пришел (спьяну-то и сослепу он не сразу признал меня), радостно заорал: – Юлька!.. Сколько лет, сколько зим?.. Давай к нам!.. – Его друзья, видимо недовольные дефицитом женского общества, взирали на меня с выражением детского восторга на лицах. Увы – на остаток вечера у меня были совсем иные планы (Влад просил вернуться пораньше), – и я, извинившись, ретировалась, так и не успев посмотреть, во что превратился санузел – и сильно подозревая, что такой возможности мне больше не представится.

– Ты звони, не пропадай, слышь!.. – было последнее, что я услышала, захлопывая за собой дверь.

В общем-то, я с удовольствием бы с ними посидела… Как это часто бывает, вынужденная неподвижность сыграла с Владом злую шутку, вызвав нестерпимый трудоголический зуд: не успев еще очухаться от перенесенного шока, он выцыганил у рыженькой медсестры Лины несколько тоненьких тетрадок в клеточку – и теперь скрупулезно что-то в них кропал, зафиксировав спинку кровати в положении «сидя». Кровать его, надо сказать, была настоящим чудом инженерной мысли, позволяя лежачему больному самостоятельно приподниматься на постели, регулировать уровень ее наклона – и даже пользоваться судном, которое, впрочем, больше напоминало биотуалет новой волны; быстро освоив эту нехитрую премудрость, независимый Влад не на шутку возгордился – и перестал заискивать перед молоденькими сестричками, которые, впрочем, и без того принуждены были уважать почтенного профессора, дважды кандидата наук, протеже «важной шишки» из «министерства чего-то там», чье истинное звание тут, как и у нас, боялись произносить даже шепотом… В общем, работать здесь, в Центре, Владу было гораздо приятнее, чем в тесном кабинетике на четвертом этаже здания факультета, где, по его словам, «вечно стоял шум и гам и не было отбою от посетителей».

Но тут смотрю – что-то мой Влад задумался, забросил уже почти готовую статью – и целыми часами напевает что-то себе под нос, глядя в пространство и даже не замечая, что забытая тетрадка давно соскользнула с его живота на пол; с любопытством заглянув в нее, я увидела, что страницы испещрены какими-то странными графиками и линиями, половину которых Влад уже успел испохабить, разрисовав и украсив игривыми цветочками и детализированными изображениями разных частей обнаженного женского тела. – Вот так-так, Влад! Почему не работаешь?..

В ответ он сварливо заявил, что я, дескать, «ни хрена не понимаю», и что он «нашел ключ». Боже!.. Какой еще ключ?.. От чего?! Не «от чего», а «к чему»: к психологической адаптации аутиста. Ну хорошо, допустим... И в чем же он заключается, этот ключ?

– В половом созревании! – торжественно провозгласил Влад, со значением уставив палец в потолок.

Как так?.. А вот так, – и тут Влад, к моему ужасу, понес совершенно несусветную медико-психологическую околесицу. Как известно, заявил он, отправной линией в развитии психического заболевания часто оказывается половое созревание пациента («то есть, – сострил он в своей излюбленной манере, – момент, когда больной осознает, что ему нравятся девочки, или мальчики, или собачки, ну, на худой конец, покойники, и проч. и проч.»), – что связано, повидимому, с общей перестройкой организма, – а также с обострением душевных переживаний, которые, как известно, в эту критическую пору достигают свого пика; все они, особенно негативно окрашенные, способны в одночасье низвергнуть подростка в черную яму безумия. Впрочем, возможен, хоть и редко, обратный вариант, когда сильное увлечение, оказавшись счастливым, провоцирует наступление ремиссии – периода просветления тож. Таков, к примеру, ваш уникальный случай, Юлечка, в котором спасительную роль обьекта влечения исполняет так называемыйназваный брат…

– Господи, Влад!..

… – Да-да, не отпирайтесь, мне все известно. Вы были безумно влюблены друг в друга и ясное дело чем занимались, – а, скорее всего, занимаетесь и теперь…

– Влад!!!

– Кстати – что это у вас на шее болтается?.. Вы как – давно из провинции?..

То были всего-навсего бусы – те самые, голубого стекла, до сих пор нежно мною любимые. Обиженная, возмущенная, я тут же бросилась на их защиту: первые детские воспоминания, ностальгия, талисман… Холодно приподняв седые брови, профессор заметил:

– Ну, значит, родители были провинциалами.

Не знаю, не знаю, по-моему, Воронеж – крупный индустриальный центр. А Влад меж тем продолжал:

– Я все-е-е знаю! Вам так здорово с этим вашим peace-door-ball’ом, что механизм адаптации запускается аутоматически… Нет, не думайте, я не ревную, – мне просто интере… Я просто хочу написать работу – хорошее, добротное, зрелоеисследование; оно, несомненно, принесет мне известность в очень широких научных кругах. Только уговор: я должен знать все пиковые моментыэтой дивной, очаровательной, романтической любовной истории – все, все до мелочей, от начала до конца. Я профессионал. Вы ведь поможете мне, Юлечка?

– В хронологическом порядке? – обреченно спросила я.

– Зачем же в хронологическом? Пусть воспоминания текут свободным потоком! Помните нашу виртуальную переписку?..

«Помнить-то помню, – хотелось ответить мне, – вот только ты, приятель, с тех пор сильно сдал. А, впрочем, чем бы дитя не тешилось...» По горькому опыту – ужас и боль тойссоры еще жили во мне – я знала, что профессору, когда ему что-то втемяшится, лучше не перечить. Да, честно говоря, и жаль было старого чудака, прикованного к постели – и надолго, если не навсегда, лишенного мелких житейских радостей – если, конечно, не считать двух-трех завалявшихся в тумбочке порнокассет, которые, впрочем, давно утратили для него былой интерес… Чтобы хоть немного развлечь его, я готова была в лепешку расшибиться, – вот почему в тот же день сбегала в ближайший магазинчик канцтоваров, купила толстую «общую» тетрадь в клеенчатом переплете – и, крупно выведя сверху «Гарри. Воспоминания», с наслаждением ударилась в мемуаристику, избегая разве тех эпизодов, что, как мне казалось, могли причинить исследователю боль…

Но первый же невиннейший «экскурс в прошлое» так исщекотал Владу центры сарказма – уж не знаю, где они у него расположены! – что пришлось позвать на помощь старшую медсестру Валю, которая и добила измученного профессора, вкатив ему несколько кубиков успокаивающего.

Это был хороший урок: в дальнейшем я уже не фильтровала дары своей памяти, занося в тетрадь все подряд и зная, что Владу все равно не угодишь. Что мучиться, если даже самый наивный и трогательный «гарри-опус» неизбежно вызовет у него буйный припадок ревности, гнева, болезненного раздражения?.. Вместе с тем он еще больше злился, если я не приносила ему чего-нибудь новенького, – и требовал, чтобы я с дикой быстротой пополняла и пополняла свои записи. А я и так старалась изо всех сил, давно смирившись с мыслью, что необратимые процессы в его мозгу не остановить, – и моля Бога лишь о том, чтобы они развивались как можно медленнее… Но, видимо, иллюзия бурной деятельности, которую я – психолог-недоучка! – наивно считала панацеей от всех бед, оказалась для моего Влада чересчур сильным средством.

Короче, в один прекрасный вечер он вдруг заявляет, что у меня… отвратительный почерк: даже он, с его-то стотридцатипятипроцентным зрением, не в силах разобрать, что я тут «накорябала». – Как курица лапой!!! – Между тем писала я всегда очень аккуратно, почти каллиграфически, за что меня, кстати, и заставили на первом курсе оформлять факультетскую стенную газету «Пси-фактор»; но раз Владу не нравится… Что ж, я с удовольствием вспомню школьные уроки черчения. Уж я изощрялась, как могла, успев за неделю перебрать добрую дюжину шрифтов и даже изобрести один свой, эксклюзивный, – но тщетно: придирчивый профессор не только не оценил моих усилий, – но высказал подозрение, что я нарочно «дурю» его, вписывая в тетрадь неразборчивые каракульки вместо особо гнусных аутобиографическихфактов…

Тут уж я и сама не выдержала: – ОК, Влад, ну, хочешь, я пойду домой и наберу текст на компьютере, – а завтра принесу тебе распечатку?..

Так я и поступила. И что же?.. Едва взглянув на листы, он заявил, что я, мол, должна срочно вызвать на дом компьютерного мастера (ха-ха!): принтер мой «глючит», изображение, полученное на нем, двоится, и ни одного слова нормально прочесть невозможно. Мне же было абсолютно ясно, что если кто-то здесь и «глючит», то только сам профессор Калмыков; увы, не обладая, как он, обширными медицинскими познаниями, я не умела отличить грозный симптом беды от обычной стариковской причуды – и, вместо того, чтобы бить тревогу, лишь пожимала плечами…

И допожималась. В тот день, едва я переступила порог бокса, потрепанный «Гарри-талмуд» раненой птицею спикировал мне под ноги – и профессор, капризно кривя рот, сообщил, что он, дескать, «не криптограф» и «заниматься дешифрацией» больше не намерен. Хорошо, замечательно, так чего же он от меня-то хочет?! А вот чего: чтобы я присела к изголовью и прочла свои занимательные байки вслух, с выражением. ОК, я повиновалась, хоть с детства ненавижу декламацию. Влад слушал молча, не перебивая, лицо его постепенно багровело; чувствуя, что кризис приближается, я занервничала, машинально поднесла руку к груди, затеребила вкусно пощелкивающие бусины… и только сообразила, что делаю что-то не то, как Влад затрясся от злости и, визгливо завопив:

– Я же просил вас, чтобы вы этого не надева-али-и-и!!! -

схватил и со всей силы рванул злополучное украшение, держащееся на тончайшей шелковой нити; та, естественно, не выдержала, лопнула – и крупные, тяжелые стеклянные шарики, словно огромные градины, с грохотом посыпались на пол: бом, бом, бом, боммм…

А Влад вдруг разжал пальцы и как-то странно обмяк на подушках. Лицо его, которое я знала досконально, стало вдруг неузнаваемым – настолько, что я чуть стену насквозь не проткнула, отчаянно давя на кнопку «Вызов»; на истошный вой сирены прибежала медсестра, – но, едва взглянув на профессора, ахнула… и, с криком: – Пойду позову главврача!.. – выскочила из бокса.

«Юлечка, так что же было после того, как рассыпались бусы?» – Влад, наверное, сказал бы, что я над ним издеваюсь: он часто жаловался, что я вечно его «подначиваю», «поддеваю», «подъелдыкиваю»; что я, вместо того, чтобы прислушаться к его мудрым советам, «иронизирую», – хотя мне-то как раз ирония была не свойственна и даже непонятна, в отличие от него, любящего всласть поязвить над ошибками тех, кто слабее и младше… Но сейчас он не мог ни язвить, ни упрекать: голова его бессильно свесилась с подушки, лицо перекосилось и вялый рот, откуда медленно стекала струйка слюны, напоминал отрицательную кубическую параболу, чья правая веточка печально смотрит вниз.

7

Похоже, Влад, редко упускавший случай пройтись насчет так называемых «Иванов, не помнящих родства» – за этой укоризненной кличкой скрывались скопом все его родные и близкие, – даже не подозревал, до какой степени те его любят. Покуда «старый патриарх» пребывал в относительно добром здравии, нам как-то ухитрялись не слишком досаждать – раз, ну, два в неделю от силы, что вполне меня устраивало. Но теперь, когда он вдруг, нежданно-негаданно, оказался при смерти, они постоянно толпились в боксе, галдя, пихая друг друга локтями, – крикливые, суетливые люди всех мастей и возрастов. Старшая из них, безутешная дочь профессора Калмыкова Мария Владимировна, и поперла меня со смертного одра, громко, как бы всем в назидание поинтересовавшись, чего, собственно, ради я здесь «тусуюсь»; открыть ей правду у меня – почти как у нынешнего Влада! – не поворачивался язык, а путаться у «Машеньки» под ногами, наглостью и обманом добывая себе доступ к телу, казалось и вовсе унизительной и глупой затеей.

Дни потому потекли нудные, печальные, полные тоскливой неопределенности; Влад был то ли жив, то ли нет. Чтобы хоть как-то рассеяться, я вновь зачастила к Гудилиным, чей дом, как утверждала добродушная тетя Зара, всегда был немножечко и моим. Что ж, гиперболы гиперболами, а я и впрямь нашла здесь некоторое утешение. Общество названого брата словно по волшебству переносило меня назад, в те счастливые и беззаботные времена, когда я и слыхом не слыхивала ни о каком Владе (ну, по крайней мере, не помнила о нем!). Иллюзия была бы, наверное, еще полнее, если бы… Странно, но сам Гарри очень изменился с тех давних детских пор (и как я раньше этого не замечала?): в нем появилось что-то приторное, слащавое, что-то от падишаха из восточной сказки, сквозившее не только в интонациях, но и в движениях (преувеличенно-ленивых!), и даже в манере расставлять фигуры – не по-простому, а как-то томно, с нарочито медлительным сладострастием, глядя на меня в упор маслеными, блестящими в полумраке глазами и загадочно, коварно, фальшиво ухмыляясь…