Текст книги "Профессор Влад (СИ)"

Автор книги: София Кульбицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

– Отдал вахтерше, – сухо ответил он, даже не взглянув на меня. Все это было довольно странно, если не сказать страшно, – и я, не чувствуя даже обиды, один только ужас, ретировалась, постаравшись закрыть за собой дверь как можно тише и осторожнее. Оказавшись вне досягаемости, я, конечно же, наревелась вдоволь – пусть мне и пришлось на добрых полчаса оккупировать туалетную кабинку; вышла я оттуда с такими распухшими веками, что идти на лекции было стыдно, и я, старательно пряча лицо от попадающихся навстречу знакомых и незнакомых, отправилась домой.

Но тем же вечером мама, подзывая меня к телефону, удивленно сообщила, что спрашивает меня «не Игорек – какой-то незнакомый мужик»; нерешительно взяв трубку, я с изумлением услышала… нет, не может быть!.. – Влада, его родной, любимый, чуть гнусавый голос, в котором, правда, появились новые, чуть истерические нотки – или раньше я их просто не замечала? От радости мои руки взмокли и затряслись так, что я чуть трубку не выронила; а профессор, уже вновь перейдя к своей обычной размеренно-монотонной манере, читал мне в ухо что-то длинное и прекрасное: он извиняется, нам надо объясниться, он пришел в себя, хочет меня видеть, пропадает без меня, я очень-очень ему нужна… Едва трубка легла на рычаг, я мигом набросила куртку, влезла в любимые стоптанные кроссовки – и выскочила из дому.

Дни стояли холодные, первый снег, выпавший накануне, еще лежал кое-где на смерзшихся кучах палой листвы, – но я так бежала, что не успела замерзнуть и даже запарилась. Дряхлая лифтовая кабинка услужливо раздвинула передо мной свои дверцы, стоило мне коснуться кнопки. Что это?.. Неужели несчастный, усталый пожилой человек тащился на шестой этаж пешком?! Нет, скорее всего, дела обстоят проще, – я вспомнила, что еще в детстве Гарри показывал мне ловкий, эффектный прием – выходя из лифта, нажать кнопку «1» и тут же быстро отдернуть руку; шик заключался как раз в той молниеносности, с которой он всякий раз ухитрялся не быть пойманным коварными створками. Вероятно, Владу этот фокус тоже был знаком. Мне вообще не раз приходило в голову, что они с Гарри во многом до безумия похожи, – да Влад и сам в минуты откровенности признавал это. Студент Гудилин, по его словам, был абсолютной его копией – с одной только оговоркой: «в молодости»; вот потому-то у него и не было никаких шансов пересдать тот злосчастный «хвост»… Стареющий профессор попросту не мог простить своей воплощенной юности (как ни в чем не бывало топчущей землю сильными, крепкими ногами), что к нему-то уж она никогда больше не вернется.

4

Не знаю, помните ли вы еще, коллеги, ту нашумевшую статью, опубликованную в ноябрьском номере журнала «Психическое Здоровье» за прошедший год – гневную, обличительную, под интригующим заголовком «"Геронтум" или Вива старость»?..

Да-да, ту самую, где В.П. Калмыков, профессор кафедры мед.психологии МГИПУ им. Макаренко, вовсю громит «уродливый, унижающий человеческое достоинство режим, до сих пор царящий в кое-каких наших загородных здравницах, лечебницах и санаториях-профилакториях»! Вспомнили, да? Отлично! А к чему это я? А к тому, что в свое время, бывало, многие удивлялись излишней резкости, с которой написана статья – и даже поговаривали, что материал-де заказной. Так вот, теперь, когда Влада уже нет на свете – а, значит, можно не бояться оскорбить его стыдливость, – я готова с легкостью опровергнуть версию о его «продажности», просто рассказав предысторию этого в высшей степени аутобиографичногошедевра – предысторию, услышанную мной в тот странный, сумбурный, немного отдающий истерикой вечер, которого я никогда не забуду.

В первые дни Влад сильно по мне скучал: часто после отбоя, дождавшись, пока его сосед, сухонький дробный старичок, по своему обыкновению громоподобно захрапит, он, накрывшись одеялом с головой, позволял себе, по его выражению, «впасть в сладостный грех аутоэротизма» – чтобы хоть как-то облегчить вынужденное мужское одиночество, от которого благодаря мне успел уже слегка поотвыкнуть. Но, как вы понимаете, подобный суррогат не слишком-то удовлетворял его, оставляя по себе неприятный осадок… Словом, после недолгой внутренней борьбы он решил пойти другим путем (– Вы уж простите меня, Юлечка, старого дурака! -) и приударить за Любочкой – хорошенькой официанткой лет тридцати пяти, наиболее молодым и привлекательным персонажем «Геронтума». Привыкший иметь дело с самыми разными возрастными категориями, Влад был уверен, что все будет тип-топ.

Увы, на поверку результат смелого замысла оказался неожиданно удручающим! Любочка – кудрявенькая, в белоснежном кружевном передничке и наколке, похожей на снегурочкин кокошник – в ответ на его заигрывания ласково улыбалась, отчего на ее щечках играли очаровательные ямочки, – и весело парировала невинные, как ей казалось, шутки симпатичного старичка: – Ах, с таким-то кавалером, как за каменной стеной! – но явно ускользала от более тесного сближения. – Конечно, приду, – задорно ответила она как-то раз на вкрадчивое предложение встретиться вечерком у санаторского пруда. Несчастный Влад, заблаговременно взявший с добряка-соседа клятвенное обещание не покидать бильярдной до самого отбоя, около часа гулял по пустынному берегу, благоухая одеколоном и нетерпеливо поглядывая на свою верную «Электронику» – пока, наконец, до него не дошло, что Люба… не обманула, нет, – просто приняла его более чем серьезный маневр за добрую стариковскую шутку. Открытие было весьма болезненным, – ей-богу, он предпочел бы недоумение, испуг, даже отвращение, но только не подобное недоверие к его мужским способностям. (Хорошо еще, тактичный сосед воздержался от унизительных расспросов).

Наутро за завтраком, когда Люба, как обычно, подкатила к их столику дребезжащую тележку, доверху нагруженную общепитовскими тарелками с разползшейся по ним манной кашей, Влад мудро решил смолчать о случившемся – и хотя бы таким образом сохранить лицо; он даже нашел в себе силы холодно, но любезно улыбнуться девушке, чьи ужимки, признаться, начинали не на шутку его раздражать. На протяжении всей церемонии раздачи тарелок он продолжал молча терпеть кокетливые подначивания, которые официантка, проработавшая в геронтологическом санатории более десяти лет, очевидно, считала единственно возможным стилем общения с мужчинами «за 60». Но когда она, видимо, твердо задавшись целью расшевелить необычно серьезного профессора, который еще вчера был с ней так мил, игриво подбоченилась – и при всей честной публике (соседями Влада по столу были все тот же дробный старичок и две интеллигентные, умеренно накрашенные музейные дамы) громко и лукаво вопросила: – Ну, что, Владимир Павлович, возьмете меня замуж аль нет?! – Влад завелся и, с трудом сдерживая клокочущую в нем ярость, ответил:

– Знаете, Люба, в вашем возрасте уже поздновато думать о замужестве, – после чего в сердцах отшвырнул лежавшую перед ним сероватую полотняную салфетку прямо в тарелку с отвратительной комкастой размазней.

Самое скверное, что Люба (за долгие годы официантства привыкшая, вероятно, еще и не к таким закидонам своих подопечных) даже не обиделась, лишив Влада возможности насладиться хотя бы подобием мести: в ответ на вспышку она сочувственно улыбнулась, упомянула «магнитные бури» и, похлопав Влада по руке, которую тот не успел отдернуть, предложила ему щадящее успокоительное – оно всегда лежало в кармашке ее фартучка как раз на такой вот случай. Впрочем, вскоре Влад понял, что заботливая Любаша еще и стукнула на него главврачу: спустя час отловив Влада в спортзале, тот мягко порекомендовал ему воздержаться от участия в волейбольном матче, который как раз в тот вечер должен был состояться между особо крепкими постояльцами санатория и местными пенсионерами-активистами. (Те еще в первый день заезда отдыхающих делегировали в «Геронтум» двух самых бодрых своих эмиссаров, чтобы, по многолетней традиции, вызвать «санаторских дохляков» на смертный бой. Команде «Геронтум» от команды «Супер-стар» – физкульт-привет!!!). Влад, конечно, проигнорировал главврачевские наставления – и тем же вечером они уделали этих краснощеких суперстарцев в синих костюмах, как мокрых котят!.. Спортивный триумф, состоявшийся-таки вопреки козням обслуги, немного утешил Влада в его унижении.

Но вот с тем досадным фактом, что как мужчине ему в этом «старушатнике» ничего не светит, пришлось, увы, смириться… С молоденькими (до пятидесяти пяти) он больше не заигрывал – боялся. Любые попытки легкого флирта с ровесницами – из тех, что хорошо сохранились – неизбежно сводились к игривым шуткам да прибауткам, может, и повышающим тонус, но – сам ой своей несерьезной сутью – напрочь лишавшим надежды на «продолжение банкета». Бравурный храп соседа по камере… – пардон, по палате… – по номеру, конечно же, по номеру!.. – все реже казался ему гимном сладкого предвкушения, зато все чаще доводил до неистовства, заставляя часами безрезультатно ворочаться с боку на бок, – и порой он готов был убить своего сожителя, который, как и полагается, каждое утро принимался ныть, что, мол, ни на секунду не сомкнул глаз. Естественно, хронический недосып не самым лучшим образом сказывался на самочувствии Влада – ярко выраженной «совы», однако нарушать санаторный режим было чревато – он понял это после одного незапамятного случая, когда, вздумав, по легкомыслию, проспать завтрак, был грубо разбужен целой армией встревоженного медперсонала, нагрянувшей к нему в номер с целью проверить, «не случилось ли чего».

– Знаете ли, в вашем возрастевсякое бывает, – авторитетно заметила старшая медсестра, грудастая сорокапятилетняя гестаповка… и, вместо того, чтобы извиниться за причиненное беспокойство, строго отчитала почтенного, растерянного, годящегося ей в отцы профессора за «нарушение общего распорядка». Эта жуткая тетка, мощная и горластая, вообще была для Влада неиссякаемым источником стресса: излюбленным ее развлечением было врываться в номера к пациентам в самые неподходящие мгновения – и со смаком предрекать им целые букеты отвратительных болезней, «если они и дальше будут так плохо себя вести»…

Но, пожалуй, главным его врагом был все-таки массовик-затейник – крепкий дед лет шестидесяти, неизменно открывающий свои «культмассовые мероприятия» бодрым кличем: «Здравия желаю, товарищи старички!!!». Влад, которого подобное обращение несказанно коробило, долго мечтал приструнить наглеца; наконец, улучив удобный момент, он отвел массовика в сторонку и вежливо попросил его придумать для своих «затей» какой-нибудь иной, более изящный слоган. Бедный дед, внимая обращенным к нему претензиям, лишь ошалело моргал и недоверчиво улыбался; в конце концов Влад плюнул и оставил его в покое. Но вскоре ему пришлось узнать на своей шкуре верность поговорки о том, что инициатива наказуема. Нет, старый пенек ничуть не обиделся – в «Геронтуме» вообще не было принято обижаться на пациентов; но с тех пор всякий раз, стоило ему только завидеть профессора идущим в столовую или в спортзал, он еще издали кричал: «Салют, молодая гвардия! Так держать!! Мы еще повоюем!!!» – и, поравнявшись с Владом, с хохотом тыкал его жестким пальцем в живот, а то и под ребро, после чего, страшно довольный собой, удалялся восвояси, оставляя Влада в бессильной ярости скрежетать зубами.

Да, кстати, зубы!.. Он вряд ли мог бы сосчитать, сколько раз та или иная трухлявая партнерша по игре в преферанс отлавливала его в очереди за свежим номером газеты или столовским кипятком, чтобы, очаровательно смущаясь, вполголоса спросить: «Скажите, где вам зубы делали?». К концу срока Влад привык лгать им, и лгать цинично, изощряясь в названиях супердорогих клиник, известных ему лишь понаслышке: он уже по опыту знал, что, если сказать правду, в ответ неминуемо услышишь: «Надо же, какой вы молодец! В нашем с вами возрастеэто такая редкость!» Никогда в жизни, жаловался Влад, его не беспокоили стоматологические проблемы – в этом смысле ему повезло с наследственностью, у всей его семьи зубы были, что называется, Богом даденные, – но тут, впервые за последние шестьдесят лет, он начал ощущать в деснах неприятное нытье, и лишь богатый клинический опыт помог ему с горем пополам справиться с подступающим неврозом, – что не помешало ему (как говорится, «на всякий пожарный») посетить санаторского дантиста и две-три минуты с отвращением слушать, как тот восхищенно ахает, ковыряясь в его ротовой полости.

А фильмы, ежевечерне идущие в стареньком кинозале на первом этаже столового корпуса!.. Черно-белые или радующие взор красками, выцветшими, как глаза соседей по столу; призванные вызывать слезливую ностальгию – или, наоборот, повышать тонус бодрыми названиями: «Старики-разбойники»; «В бой идут одни старики»; «Верные друзья» (Влад, конечно, не рассчитывал на ассортимент, предоставленный ему неизвестным другом в Центре Геронтологии – но уж Дикую-то Орхидею могли бы показать, возмущался он.) Чего стоили «культмассовые мероприятия», список которых ежедневно вывешивался на стенде в холле того же столового корпуса! Один из таких списков Влад даже переписал на тетрадный листочек – специально, чтобы позабавить меня по возвращении; честно говоря, ничего забавного я тут не увидела:

«12.00. (библиотечный корпус). «Осень жизни»: Встреча с православным священником о. Виктором.».

«15.30. (стадион). Конкурс ретро-шлягера «Моя морячка».

«18.15. (актовый зал). Конференция. Специалист по сердечно-сосудистым заболеваниям отвечает на ваши вопросы.».

«20.00. Всем, всем, всем!!! Сегодня в нашем кафе – вечер знакомств «для тех, кому за …дцать»! Будет концерт, викторина с призами и танцы до упаду!». «Вечер знакомств» Влад все-таки решил посетить – хотя бы ради праздного любопытства; свое намерение он выполнил, но долго просидеть там не смог – и покинул кафе задолго до окончания шоу, поняв, что «не вписывается в его стилистику». Впрочем, это была его последняя попытка бунта. Уже через неделю скука и безысходность окончательно заели его – и он перестал брезговать даже таким развлечением, как: «Веселая дискотека «Кому за …дцать»! Обучение танцу «Летка-енка» и пляски до упаду!!!»

В сущности, все эти мелкие эпизодики сами по себе были не так уж страшны – в особенности для человека, наделенного иронией (а, тем более, аутоиронией), которой Владу было не занимать стать. Но гораздо хуже была сама атмосфера «Геронтума» – поначалу почти неощутимая, но постепенно проникающая через поры в кровь и мозг даже самых моложавых постояльцев: тошная, гнетущая атмосфера старости, которая, несмотря на то, что все лозунги «Геронтума» призывали бороться с ней до полной победы, явно была возведена в этом заведении в культ. Вот и он, Влад, уже к середине срока обнаружил, что безвкусные и грубые подколки массовика-затейника доставляют ему тайное удовольствие, – а в конце месяца поймал себя на том, что во время ностальгического сеанса в кинозале его нос становится мокрым…

Влад описывал мне все это с тихим смехом, – но, чем дольше я его слушала, тем страшнее мне становилось. Смех его звучал как-то неестественно; я явственно слышала, что в его голосе сквозит неуверенность и, пожалуй, страх. В глазах его читался вопрос: «Не постарел ли я, не превратился ли и впрямь в глубокого старца?»; я понимала, что Влад ждет от меня ответа или хотя бы знака. Но что я могла ему сказать? Любые проявления сочувствия, попытки разубедить тут же превратились бы в свою противоположность – он сразу почувствовал бы фальшь. У меня был лишь один способ доказать, что в его пороховницах еще не закончился порох, – к нему-то я и прибегла, когда история о зверствах «Геронтума», наконец, подошла к концу. В спальне, на тумбочке, в массивной вазе стояла моя роза – она уже полностью распустилась, но я без сомнения узнала ее по ярко-алому окрасу, огромным шипам и валяющемуся внизу, на полированной поверхности, спиралевидному обрывку золотистой ленты.

5

В начале зимы мы с Владом, решив придать нашим отношениям культурный оттенок, собрались в театр. На что, куда идти – мне, не ахти какой театралке, было в сущности все равно, – так что, выбирая (Влад с удовольствием препоручил мне инициативу), я руководствовалась, в основном, соображениями удобства – не своего, профессорского. А то он вечно ворчал, что, мол, терпеть не может «тащиться куда-то за тридевять земель», – и даже старый добрый «Современник» его теперь не устраивал: «Такое ощущение, что на работу едешь».

В итоге у меня в кармане оказалось два билета в крохотный «молодежный» театрик – юный, бедненький, малоизвестный, ютящийся в тесном подвальчике с плохой акустикой, – зато в соседнем Калмыкову доме, что, по-моему, с лихвой искупало все недостатки. Зрелище, можно сказать, преподносилось Владу в постель, на блюдечке с золотой каемочкой, – пусть-ка теперь попробует, торжествующе думала я, отговориться нехваткой времени, усталостью или там скверным самочувствием!.. (Тем более что идея была его!). И все-таки без легких осложнений не обошлось: когда я выложила перед Владом два кривоватых, аляповатых кусочка бумаги, тот деловито спросил:

– На что?

– На «Мастера и Маргариту», – с гордостью ответила я.

– Терпеть не могу Мастера и Марга… – начал было профессор – но, взглянув на мое лицо, осекся, закашлялся – и, внимательно вчитавшись в набранный микроскопическим шрифтом текст на обороте, бодро проговорил: – О-о, мюзикл!.. Обожаю. Встречаемся в фойе?.. Только, пожалуйста, – тут голос его стал строгим, – никаких джинсов и свитеров: на вас должны быть туфли и классическое вечернее платье. У вас есть вечернее платье, Юлечка?..

Платье, разумеется, нашлось – длинное, темно-вишневое, шерстяное, с глубоким у-образным вырезом: мама милостиво согласилась дать мне его поносить на вечер, равно как и черные лакированные туфли на высоком каблуке, купленные специально для торжеств. Сам Влад, всегда любивший принарядиться, тоже явился при полном параде – в элегантном темношоколадном костюме-тройке, красиво оттенявшем его серебристую шевелюру, при (зеленоватом с искрой) галстуке, в начищенных до блеска тупоносых ботинках. Отраженная в узких зеркалах, укрепленных на стенках прямоугольных колонн, наша пара показалась мне умопомрачительно эффектной, чему, кстати, не в последнюю очередь способствовала и пресловутая разница в возрасте, на сей раз отнюдь не превратившая нас, как обычно, в банальных дедушку с внучкой, а, напротив, как бы изящно намекнувшая на некое оставшееся за кадром Владово благосостояние. Кстати, как он находит мое декольте, украшенное тонкой бриллиантовой подвеской на черном бархатном шнурке?.. Влад одобрительно кивнул головой, галантным жестом подставил мне локоть – и мы чинно, не спеша, об руку направились к загадочному, темному, прикрытому тяжелой портьерой дверному проему, где уже поджидала нас, лукаво и гостеприимно улыбаясь, вполне одетая, но с искусственным багровым шрамом вокруг шеи Гелла-билетер.

«Мастера и Маргариту» давали в оригинальной, осовремененной – собственно говоря, то был даже не мюзикл, а рок-опера, – почти пародийной форме: действие было перенесено в наши дни, что серьезно сказалось на сюжете, из которого режиссеру пришлось выкинуть все характерные бытовые сцены. В результате фабула спектакля выглядела примерно следующим образом. Некто по фамилии Латунский наотрез отказывается публиковать роман Мастера, мотивируя это тем, что (козлиным тенором): «коммерчески невыгоден, невыгоден проект!»; а роман-то называется – «Иисус Христос Суперзвезда», не больше не меньше (арии для цитат из него режиссер позаимствовал у известного композитора Andrew Lloyd Webber’а, о чем было честно предупреждено в программке). В конце первого действия у Мастера, творившего, как и полагается, за компьютером,

В довершение беды

Вдруг заглючили винды, -

– чем спровоцировали режиссера на пятиминутный балетный номер в исполнении семи юношей в черных, усыпанных разноцветными окошками трико, – танцовщиков, изображавших вышеупомянутые «винды», которые в конце концов окончательно «гробанулись», в красивых позах расположившись на полу.

Маргарите – не только любимой женщине главного героя, но и его системному оператору – удается спасти лишь несколько файлов (арии Магдалины, Петра и Иуды из «Иисуса Христа Суперзвезды»); их-то она и перекидывает на дискету, которую перевязывает розовой ленточкой и на протяжении всего действия носит на шее. Меж тем несчастный Мастер, чей мозг не в состоянии выдержать стольких ударов судьбы, попадает в психиатрическую клинику (на этом месте Влад поморщился, и мы с ним невольно переглянулись), где его соседом оказывается литератор Иван Бомж, представившийся Мастеру следующим образом:

Я – автор книг-боевиков

Про сексуальных маньяк о в, -

– после чего идет как бы рассказываемая им сцена попадания Берлиоза (его незадачливого издателя) под Аннушку, – момент, заставивший нас с профессором переглянуться вновь.

Но самое интересное началось после антракта, когда Маргарита получила по электронной почте (тут мы с профессором переглянулись в третий раз!!!) письмо с приглашением на бал сатаны (здесь шла трехминутная ария с рефреном: «Азазелло, Азазелло/Азазелло точка ру!»). Чтобы попасть на бал, Маргарите пришлось присоединить к своему «компу» жуткого вида шлем, нахлобучив который на голову, она очутилась в виртуальной реальности – прием, для выполнения которого режиссер нашел остроумнейшее решение: зал и сцена вдруг погрузились во мрак, и в следующий миг, под дикую трансовую музыку, по стенам и потолку стремительно побежало широкое, блестящее асфальтовое полотно. Аэрофотосъемки!.. Зрители вокруг нас истошно и радостно заверещали.

Лицо Влада, на время отнявшего от глаз изящный бинокль, осталось спокойным и непроницаемым. Честно говоря, я куда больше смотрела на него, чем на импровизированный экран, – где возникал то сияющий миллионами огней ночной город с высоты птичьего полета, то освещенная ярким солнцем чаша гор с маячившей то слева, то справа крохотной, но отчетливой тенью вертолета, то сверкающий и переливающийся всеми цветами радуги тоннель явно компьютерного происхождения, по которому камера мчалась просто-таки с дикой скоростью, – что, хоть и действовало на нервы, но было, на мой взгляд, все-таки лучше, чем отставшая от жизни Маргарита традиционных театров, непритязательно раскачивающаяся над залом на веревочных качелях (в свое время дядя Ося в образовательных целях водил меня на Таганку). Весь видеофильм был щедро разбавлен спецэффектами – резкими остановками, падениями в обрыв, молоденькими женщинами, выскакивающими невесть откуда с детской коляской, чтобы перерезать вам дорогу на полном ходу под жуткий скрип тормозов и вопли восторженных соседей… но и в этом, очевидно, был хорошо продуманный психологический маневр – чтобы мы, как следует разогревшись, не почувствовали ни испуга, ни смущения, обнаружив, что сатана устраивает свой бал вовсе не на сцене, как мы ожидали, а прямо в зрительном зале… Зато кончилось все счастливо: в последнем акте Воланд, весело напевая «Рукописи не горят!», преподнес Маргарите новехонький блестящий диск диаметром в метр, – и главная героиня, вставив его в столь же внушительный дисковод, с радостью обнаружила все утерянные Мастером файлы, вновь вызвав к жизни несколько Webber’овских мелодий. Ну, а «шампанского и тарталеток», обещанных в конце программки, мы с профессором – парочка презирающих халяву снобов – дожидаться не стали и, получив в гардеробе пальто, вышли на темную, морозную улицу.

Как ни странно, Владу спектакль понравился: он сказал, что любит все эти модерновые штучки. – Да ладно?! Неужели я в кои-то веки сумела хоть чем-то тебе угодить?.. Быть того не может! Но ты все-таки признай: бинокли понадобились нам не больше, чем ставшей ведьмой Марго – виртуальный шлем, потому что ведь народу и так было немного, ну, правда же?..

– Правда, правда, – с защитным раздражением виноватого буркнул Влад, да так и ушел, насупленный. Обиделся… А между тем обижаться скорее стоило бы мне, – ведь это он еще перед началом спектакля обрушил на меня шквал старчески-маразматической злобы – один из тех жутких нервических припадков, которым было суждено впоследствии так измучить нас. Это произошло у гардеробной стойки, когда мы сдавали пальто, и Влад, взяв номерки, попросил у юркой, деловитой старушки два бинокля; я, без всякой задней мысли:

– Надо же, Влад, а я и не знала, что ты плохо видишь (наши места были в шестом ряду)...

Черт меня дернул за язык!.. Влад так и взбеленился:

– Что вы несете?.. Это я-топлохо вижу?! Я?! Да у меня зрение поострее вашего, дорогуша!!!

– А зачем же тебе тогда бинокль?..

– Вот и видно, что вы некультурная – редко бываете в театрах! Вы что, не понимаете? С биноклями нам потом без очереди выдадут вещи!

Чуть спокойнее он добавил, что, мол, слишком стар и болен для очередей, – и вот с этим я, к сожалению, уже не могла поспорить.

Бедный старик так и не оправился после своего геронтосанатория. Выглядел он в последнее время – хуже некуда. Одрябшее лицо пожелтело и, казалось, усохло; морщины стали глубже; на правой щеке появилось темное, с гривенник пигментное пятно; под выцветшими глазами, которые то и дело слезились и казались воспаленными, набрякли бурые мешки, – а страдальческие складки, ведущие от уголков губ к подбородку, поселились на лице, видимо, навсегда. Рот напоминал теперь отрицательную квадратную параболу, ветви которой грустно смотрели вниз – параболу, чья формула приблизительно равнялась минус иксу квадрат, деленному на шесть (и хорошо еще, что не кубическую параболу, в которую он неминуемо превратился бы, вздумай Влад доиграться до инсульта!). Время от времени на «точках экстремума» этой параболы появлялась белая пена предательской слюны, которую я, боясь унизить профессора, незаметно снимала поцелуем.

Впрочем, тот уже ни к чему его не обязывал. Ночи наши, когда-то столь разнообразные, были теперь похожи одна на другую, словно человеческие лица, – и тихие, неторопливые, словно бы из мрака ткущиеся беседы все чаще сводились к банальным стариковским жалобам на правительство, больную печень, высокие цены и хамство трамвайных попутчиков. Конечно, порой я нет-нет, да и забывалась, пытаясь возродить былую страсть, но Влад, как правило, сурово пресекал эти попытки – его-де в последнее время беспокоило сердце: – Кстати, Юлечка, вы не помните, выпил ли я свои тридцать капель валокордина?..

Да-да, и память его, когда-то столь цепкая и вместительная, начала сдавать. Он вечно что-то терял, что-то путал, вечно метался по кабинету в каких-то лихорадочных поисках, ни к чему, кроме слепящей вспышки бессильного гнева, не приводящих, – и кое-что из утраченного (к примеру, увесистая стопка закапанных студенческим п отом курсовых, которую я сама же, своими глазами видела на столе!) так безвозвратно и кануло в Лету. Он не помнил, когда у него кафедра, а когда – ученый совет, когда визит к эндокринологу, а когда – корпоративное торжество… да что там! – проще было бы перечислить, что он помнил. Я, конечно, старалась по мере сил помочь ему – даже завела специальный еженедельник для его «дел», – но эта хилая контрмера помогала ровно настолько, насколько сам Влад находил нужным оповещать меня о своих планах.

А как чудовищно изменился его характер!.. Задеть его за живое было теперь проще простого: всегда присущая ему холодная ирония – может быть, одна из интереснейших черт его уникальной личности! – переродилась ныне в злобную язвительность, которая все чаще выплескивалась на самого близкого человека: на меня. Тот случай в театре был, кажется, одним из самых безобидных в моей коллекции; дальше – больше. Как-то раз я пришла к нему в страшнейшую метель – закутанная с головы до ног и все равно замерзшая; стоя в теплой, светлой прихожей, я не торопилась раздеваться – хотелось хоть немного отдышаться и придти в себя. Стягивая с меня шерстяные перчатки, Влад небрежно и, как мне показалось, без особого интереса спросил:

– Что, холодно на улице?..

– 7 градусов ниже нуля, – со знанием дела ответила я – и на всякий случай добавила:

– По Цельсию…

Как раз в то утро я добросовестно выслушала прогноз погоды по радио; это меня и погубило. Как его тут понесло! – Да плевать я хотел на вашего идиотского Цельсия!!! У меня у самого есть термометр!!! Я спросил, холодноли, холодноли вам?! Ваше личное, субъективное восприятие, ощущение, чувство… – и пошло, и пошло; когда он, наконец, иссяк, отвечать на вопрос было уже бессмысленно – от неловкости за него и за себя меня аж в пот бросило, и я вынуждена была снять не только шубу, но и свитер, под которым была поддета старая дядина футболка.

А однажды… нет, вы слушайте, слушайте, коллеги!.. – произошел вот какой случай: мы сидели за его рабочим столом – разбирали мои дипломные наработки; «Пентиум» Влада не был включен, – и в мертвом, пустом экране неожиданно отразились, как в зеркале, наши лица: мое, самое обыкновенное, гладкое, стандартно-девичье, в обрамлении прямого каре – и его, уникальное, единственное в своем роде, полное всевозможных впадин, рытвин, вмятин и бугров. Сама не знаю, как это я подумала вслух: скорее бы состариться, может, тогда и мое лицо покроется морщинами и станет таким же красивым и значительным, как у него, – но, так или иначе, Влад вдруг разъярился и, брызгая слюной, завопил, чтобы я заткнулась!.. перестала глумиться над его почтенным возрастом!.. Тут он, кстати, прошелся и по Гарри, которого с некоторых пор называл не иначе как «этот пучеглазый»: «вот уж кому морщины точно не грозят, – язвительно заметил он, – слишком уж он туп, ваш тайный возлюбленный». А это-то к чему, хотела спросить я, но Влада было уже не остановить: он завелся.

В ту пору у него выработалась очень оригинальная, единственная в своем роде манера шутить, которая была хуже любых, самых откровенных злобствований: прицепившись к чему-нибудь, он все утрировал и утрировал сказанное, усугублял и усугублял соль своей остроты, пока, наконец, сам не приходил от нее в ярость, и тогда начинался новый виток спирали – Влад принимался ковыряться уже в собственных язвах, словно намеренно доводя себя до крайней степени раздражения, пока то, что изначально было шуткой, не доходило, наконец, до полного абсурда, гротеска, оскорбительного не столько для вышучиваемой жертвы, сколько для самого шутника; на сей раз Влад дошел до кондиции очень быстро, вдвое быстрее обычного, и его фантазийные описания непристойностей, которым мы с Гарри якобы предаемся в свободное от учебы время, завершились тем, что мне же и пришлось отпаивать его валокордином.