Текст книги "Профессор Влад (СИ)"

Автор книги: София Кульбицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Я, хоть и твердая хорошистка, тоже всегда побаивалась «Лизы» – настоящей дамы-пик, статной, элегантной, как умеют быть элегантными только женщины за сорок пять… впрочем, нет, «женщиной» я ее не назову – это именно «дама», Дама с прямой спиной и холодным взглядом, что при встрече служит мне даже лучшим ориентиром, нежели тугая коса, уложенная на макушке наподобие короны, или уже упомянутый зловеще-траурный стиль. Да вы и сами наверняка ее боитесь, коллеги, – весь факультет перед нею трепещет – так что можно вам всего этого не объяснять. В общем-то, я знала лишь одного человека, который относился к Карловой безо всякого пиетета и даже иногда позволял себе повышать на нее голос. Кто?.. ну, ну, коллеги, угадайте?… – ну, конечно же, правильно, конечно же, это был он, дважды кандидат наук, автор множества научных трудов и монографий, почтенный профессор В.П.Калмыков!

Порой ему взбредало на ум по-мальчишески созорничать, – от чего я чуть заикой не становилась. Вот, например, как-то раз, поздним вечером, спускаемся мы с ним рука об руку в пустой темный факультетский холл и натыкаемся… – на кого же?.. – да все на нее, Елизавету Львовну, которая, прихорашиваясь перед (хоть и тусклым) зеркалом, отлично видит, что происходит у нее за спиной. И тут этот дурак ничтоже сумняшеся хватает меня в объятия – и, как ни в чем не бывало, целует взасос!.. Я чуть ума не решилась от испуга, полагая, что у Елизаветы от такого зрелища должны, по меньшей мере, вылезти на лоб зеленые глаза; однако в следующий миг она подошла к нам, улыбаясь чуть натянуто, но любезно (весь препод– и админсостав души во Владе не чаял!), и с явным одобрением обратилась к моему кавалеру: – Что, Владимир Павлович, отчитываетесвоих студенток? Правильно-правильно, нечего им спуску давать, лентяйкам! – на что Влад, ничуть не смутившись (и даже не подумав отпустить мою талию), серьезно поддакнул: – Строг, но справедлив.

Когда минут пять спустя мы вышли на улицу и я – еще слегка смурная от пережитого шока – с досадой попеняла ему за идиотское лихачество, он успокоил меня, объяснив, что, мол, так уж устроена наша психика: люди в упор не видят того, что у них перед глазами, если оно хоть чуть-чуть не вписывается в привычную им картину мира, – так что мы с ним, в сущности, ничем не рискуем.

Он был прав. В день Владова шестидесятишестилетия – помню, я так ждала этой даты, готовилась, обдумывала подарок!.. – захожу по-свойски, без стука, в его кабинет… и с изумлением вижу, что попала в самый разгар застолья: компания из трех веселых деканатских теток (с размякшей Елизаветой Львовной во главе) вальяжно расселась вокруг нашегостола, на тарелке у каждой – мощный кусок бисквитного торта с кремом и розочками, и все за милую душу хлещут нашлюбимый коньячок «Хеннесси». Вот так сюрприз!.. Не успела я в испуге отступить за дверь, как дамы приветственно замахали руками, вразнобой заорав: – А вот и наша студенческая братия!!! – от выпитого у них, видимо, множилось в глазах, – и с оскорбительным либерализмом пригласили меня к столу; я нехотя повиновалась, не сообразив спрятать за спину свой подарок – нежную бледнорозовую орхидею, упакованную в изящную картонную коробочку с прозрачным целлулоидным окошком.

Орхидея, как известно, цветок агрессивно сексуальный и, я бы даже сказала, провокационный; однако истинного смысла подарка никто, как ни странно, не заподозрил – хотя я торжественно вручила его новорожденному прямо на глазах у изумленной публики; а уж когда я, расшалившись, чмокнула Влада прямо в бледнорозовые, почти в цвет моей орхидеи, губы, дамы вообще пришли в полный восторг: Елизавета Львовна, тщетно пытавшаяся хранить на лице строгость, не смогла сдержать благосклонной улыбки, секретарша Людочка захохотала и звонко зааплодировала, – а толстая, румяная Ольга Валентиновна, которой, на мою беду, вздумалось усесться за пиршественный стол бок о бок с Владом, и вовсе разошлась – одобрительно похлопала меня ладонью по заду и закричала игриво: – Так, так! А теперь зачетку ему подставляй, зачетку!!! – Вот дуры-то, с тоской думала я, глядя на их добродушные, простецкие, по-банному раскрасневшиеся лица, – дуры, и шутки у вас дурацкие: не могли придумать ничего остроумнее, чем выставить моего Влада объектом мелкой студенческой проституции – каковым он, в общем-то, и был, но только не в моем, не в моем случае, старые пошлячки!..

Но правильно говорил Влад, что никто не замечает очевидного: думаю, этим глупым теткам и в кошмарном сне не могло привидеться, что их уважаемого коллегу, без пяти минут доктора наук, может связывать с обычной студенткой-пятикурсницей нечто большее, нежели сухой росчерк в зачетной книжке, – ну, в крайнем случае, совместная работа над «практическим» отчетом… Что же до опасного совета Ольги Валентиновны, то я из чистого милосердия не стала шокировать ее признанием, что «отл» по патопсихологии автоматом – или, лучше сказать, аутоматом– поселился в моей зачетной книжке давным-давно, и это был не акт купли-продажи, а дар любви.

(К слову сказать, я и практику сдала на «отлично». Свой многострадальный отчет я озаглавила «История О.»; помнится, увидав это, профессор ухмыльнулся, покачал головой – и в тот же вечер отхлестал меня резиновыми прыгалками своего трехлетнего правнука Никиты – славного мальчугана, с которым я, по счастью, не была знакома лично, зато многое о нем слышала. По субботам его привозили Владу «на подержание», – и шаловливый, резвый бутуз носился со скакалкой по всей квартире, беспечно игнорируя занудливые дедулины доводы и вынуждая того потом с виноватым видом оправдываться перед разгневанными соседями, на головы которых (дом был старый, сталинский и нуждался в капремонте!) периодически сыпалась штукатурка. Этот чертов правнук был постоянным персонажем моих ночных кошмаров: мы с Владом один на один в его кабинете… действие развивается… и вдруг, в самый интересный момент, в комнату врывается, топая ножонками, краснощекий мальчуган с радостным воплем: «Здластвуй, дедуска!!!» – и шестидесятипятилетний «дедуска», еще секунду назад мужчина в полном соку, принимается умиленно гулить, ворковать и сюсюкать, вытянув губы трубочкой и забыв обо всем на свете, а я никак не могу найти свою одежду и не знаю, куда деться от стыда. Впрочем, дед и наяву обожал внука до беспамятства. – Умнющий пацан, – с придыханием говорил он, накручивая зеленый каучуковый жгут на свою узловатую кисть, – всего три года, а уже знаком с Достоевским – правда, пока только в комиксах.)

В начале пятого курса я наведалась в деканат с не совсем невинной целью – официально оформиться в качестве Владовой дипломницы.

Что-то вроде законного брака – я начинала понимать, почему люди придают такое значение штампу в паспорте. Во всяком случае, волновалась перед встречей с Ольгой Валентиновной так, словно и впрямь шла в загс. К счастью, добрая женщина и тут ничего не заподозрила. Даже наоборот – страшно обрадовалась: ну, наконец-то, заявила она, хоть кто-то сподобился. А то Владимир Павлович давно твердит, что с удовольствием взял бы парочку дипломников, – да только они почему-то к нему не идут. К другим преподавателям аж толпами ломятся, а у нашего дорогого Владимира Павловича – до сих пор ни одного завалященького студентика. А тут как раз вы, Юлечка, да еще такая интересная тема («Аутизм: некоторые особенности психологической адаптации»), – то-то обрадуется бедный старик!.. Вот вам его домашний телефон, созвонитесь как можно скорее, а то время бежит, пора приступать к работе, не успеете оглянуться, как проскочите пятый курс.

Пользоваться для этой цели телефоном показалось мне, как выразилась бы Эдичка, «не клево», – и в тот же вечер я сообщила Владу о его новом статусе прямо дома, в постели. Тот отнюдь не возражал против нашего юридически закрепленного союза – и даже поприветствовал мою инициативу, звонко чмокнув меня в висок:

– Не мучьте себя теорией, – добродушно посоветовал он. – Поезжайте в Химкинский библиотечный филиал, полистайте мою кандидатскую диссертацию, – она имеет схожую тематику и может помочь вам в вашем труде. Налегайте на практические исследования. А уж потом и я воспользуюсь ими в качестве материала для докторской, как это делают все мои коллеги, – с тонкой улыбкой добавил он.

В Химки я, конечно же, съездила – мне были интересны все мысли моего научного руководителя! – но была слегка разочарована тем кондовым, тяжелым, старосоветскимслогом, который, царя в его диссертации, обезличивал ее, делая похожей на все научные работы сразу. Я посмотрела год – работа была датирована семьдесят третьим, больше всего ссылок было на труды Маркса, Энгельса и Ленина (Влад сухо одернул меня, когда я попыталась глупо сострить над формулировкой «использованная литература»); впрочем, исходя из того, что дипломная комиссия (пардон, коллеги!) обещала состоять из ностальгирующих Владовых ровесников, именно такого стиля мне и нужно было придерживаться. Еще там было множество заковыристых формул, из которых я мало что поняла, запомнив лишь часто повторяющуюся букву е – надо бы спросить у родителей, что оно значит; потом пошли графики, с помощью которых Калмыков наглядно показывал открытые им закономерности и корреляции: тут были и квадратные параболы с устремленными в бесконечную высь ветвями; и кубические – похожие на ручку мясорубки; и гиперболы – несчастные, разлученные навек сестры-близняшки; и уже знакомая мне асимптота; и даже один очень величественный колокол Гаусса, показывающий, насколько я поняла, распространенность разных степеней адаптированности аутистов в социуме.

Как и советовал мне Влад, всю теоретическую часть работы я благополучно позаимствовала из его диссертации, попросту сняв с нее ксерокопию и для очистки совести понатыкав в текст цитат из современных авторов – отечественных и зарубежных, – что заняло у меня не больше трех часов в читальном зале РГБ, Ленинки тож; признаться, я не сомневалась, что и все остальное мой ласковый друг с успехом напишет сам. Однако Влад быстро охладил мой пыл, заявив, что, дескать, в том, что касается практических исследований, я буду у него «трудиться как бобик»: это теория вечна, сказал он, а реальная жизнь течет и изменяется с каждой секундой – не говоря уж о годах и десятилетиях; вот почему хороший специалист должен быть настороже и ежечасно, ежеминутно, ежесекундно ожидать свежих данных о ненадежной реальности, где волею судеб вынужден жить...

– К тому же, – добавил он, – вам пора привыкать к самостоятельной работе. Боюсь, мне скоро придется ненадолго вас покинуть…

Тут-то я и услышала от него впервые это неприятное слово – «обследование». То был запоздалый подарок деканата к недавней дате: милые дамы, посовещавшись, пришли к выводу, что их обожаемый коллега до такой степени погряз в трудах праведных, что изрядно подзапустил свое здоровье, позаботиться о котором – их святой долг. Иначе говоря, ему предоставляется направление в некий Центр Современной Геронтологии, где бедный, расшатанный организм получит полное-полное обследование, как изнутри, так и снаружи, со всех возможных сторон и ракурсов. Сам он, конечно, предпочел бы пройти диспансеризацию в амбулаторном режиме, не отрываясь от дел, но, увы, правила Центра предписывают делать это строго стационарно, так что… На этом месте я, наконец, вникла в то, что он говорит, и пришла в ужас:

– Лежать в больнице?.. В одной палате с трясущимися, гниющими заживо старцами?! А то, чего доброго, в коридоре…

– Ну что вы, Юлечка, роскошная, престижнейшая клиника, отдельный бокс с японским видеомагнитофоном (я закатила глаза), кнопочным телефоном и шелковыми шторами – и все полностью оплачено. Это Елизавета Львовна постаралась. (Вы знаете, Юлечка, кто у нее муж?.. Очень крупная шишка!). Да вы не печальтесь, моя прелесть, это займет-то всего дня три…

– Геронтология, значит, – задумчиво сказала я. – Сволочи.

Меня так и подмывало сообщить этим умницам из деканата, что их «уважаемый коллега», которого они вот так, походя, записали в глубокие старцы, делит со мной ложе наслаждения не менее трех раз в неделю – а иногда и по нескольку раз за один присест!! То-то бы они удивились, наверное!.. А ведь он даже не любил меня по-настоящему. Случись на моем месте кто другой, помоложе, он бы, наверное, только обрадовался подмене; я поняла это еще в самом начале нашей связи, когда однажды он назвал меня своим «эликсиром юности». Уходящая, утекающая сквозь сухие старческие пальцы молодость – вот что было его истинной страстью, идеей-фикс; в слепой погоне за ней он позволял себе становиться смешным и даже страшным, навязчиво ухаживая за молоденькими студентками и при случае покупая их благосклонность кругленькими «отлами» в зачетных листах. Он и в этот-то проклятый Центр Геронтологии согласился лечь лишь потому, что все еще надеялся повернуть время вспять… Иногда я думаю – как все-таки странно, что мой Влад, истинный «профи», квалифицированный медик и великолепный психолог-клиницист, мог так легко дать Смерти себя провести.

2

Несмотря на все те радужные, пионерски-бодрые тона, в которых профессор Калмыков обрисовывал мне предстоящее испытание, в глубине души он, конечно же, отчаянно трусил – и все прикидывал, не окажется ли деканатовский подарок Троянским конем? и не заставят ли его врачи, пригрозив смертельным исходом, отречься от излюбленных удовольствий – моей любви, например, или там компьютерных игр, коньяка, преподавания?.. Были у него, впрочем, и другие страхи, посерьезнее. Помню тот вечер, когда пугающая перспектива разлуки (все это время казавшаяся мне если не чисто гипотетической, то, по крайней мере, весьма отдаленной!) вновь напомнила о себе – на сей раз куда более реальным и зловещим образом: в виде черных окон в сетке расписания занятий для четвертого курса, куда мой взгляд упал случайно, по прошлогодней привычке (четкость и старательность штриховки выдавали твердую руку Елизаветы Львовны, замдекана); не успев еще толком осмыслить увиденное, я тут же со всех ног бросилась на четвертый этаж – поинтересоваться у Влада лично: что все это, собственно, значит?.. – А то, – ровным голосом отвечал профессор, сосредоточенно разворачивая на столе длинный лист «миллиметровой» бумаги с прыгающим на ней рисунком электроэнцефалограммы, – а то, Юлечка, что сегодня у нас с вами – прощальный вечер; пожелайте мне ни пуха, ни пера. – Он, оказывается, все это время скрывал от меня точную дату – боялся, видите ли, лишний раз травмировать мою психику…

Ну ладно, чего уж там – к черту; короче, в тот вечер мы с ним устроили «проводы» и нахлестались «Хеннесси» вдрызг. Тогда-то он, наконец, и признался напрямик, что ему, мол, слегка не по себе: опытным врачам наверняка предстоит обнаружить в его организме массу всевозможных красот – хорошо, если только тех, о чьем существовании он и раньше смутно догадывался (предпочитая, впрочем, особо о них не задумываться), – но, чего доброго, и тех, о которых он до сих пор не знал и, может статься, так никогда и не узнал бы без постороннего вмешательства. Помнится, как-то раз, затеяв в квартире ремонт, он отвернул в кухне дряхлый, вечно текущий водопроводный кран, чтобы призвать его к порядку; отвернуть-то отвернул, а назад привертеть не смог – слишком уж все там прогнило и проржавело, так что при первом же грубом прикосновении посыпалась труха, в которую, оказывается, давно уже превратился металлический корпус… в общем, в конце концов пришлось менять не один только кран, но и вообще всю сантехнику, и слесари недоумевали, как, на каких соплях все это до сих пор держалось. Ясно было одно – держалось, пока не трогали; вот так же, Юлечка, и человеческий организм… – и, кстати, раз уж мы заговорили о кранах, мойсегодня не заработает, и не пытайтесь, – у меня всегда так бывало в юности накануне экзаменов… – Тут-то меня впервые и охватило знобящее предчувствие недоброго: никогда раньше я не видела, чтобы Влад до такойстепени чего-то боялся. Так, может… может, лучше отказаться?.. – Поздно! Дареному коню, Юлечка, пусть даже и Троянскому, в зубы не смотрят… будем надеяться, что медики поставят мне зачет аутоматом…

В первый же вечер я навестила его. Шторы на окнах и впрямь оказались шелковыми, теплого желто-золотистого оттенка, с пышными кистями на уголках; осторожно отведя их рукой, я увидела чудный тихий скверик – с желтеющими тополями, уютными скамеечками и заасфальтированной окружной дорожкой, по которой рука об руку прогуливались трогательные пожилые парочки. Порадовал меня и внутренний антураж бокса – тут был мягкий диван с черной кожаной обивкой, и «видак» на передвижном столике, и два белых венских стула, и явно антикварная прикроватная тумба красного дерева, на которую я, удивляясь собственной дерзости, выложила «гостинцы» – букет садовых ромашек, пакет с апельсинами и три остросюжетных детектива в ярких, соблазнительных обложках. Впрочем, очень скоро мне пришлось обнаружить, что Влад и без меня тут явно не скучает. Кто-то – я так никогда и не узнала имя героя – снабдил его увесистой стопкой порнокассет, которые хранились ныне в тумбочке и которыми он, благодаря пресловутому «Панасонику», мог наслаждаться целыми часами – в промежутках между процедурами; кто бы это ни был, спасибо ему, так как обещанные «три дня» в конце концов растянулись до двух недель – в организме Влада и впрямь оказалось полным-полно всяческих болячек, требующих тщательного рассмотрения. Что именно это были за болячки, Влад не пожелал со мной обсуждать; лишь однажды в палату влетел улыбающийся белозубый рентгенолог с пачкой негативов и с порога радостно завопил: «Нехорошее затемненьице у вас, Владимир Павлович!!!» – но ему пришлось тут же умолкнуть, сникнуть и ретироваться под воздействием страшной гримасы и выразительной жестикуляции стеснительного Влада.

Мои ромашки успели засохнуть, когда профессор, наконец, засобирался на выписку – правда, не с пустыми руками, а с месячной путевкой в спецсанаторий, куда направил его Центр Геронтологии; вот тут-то я, все это время старавшаяся, подобно профессору, делать хорошую мину при плохой игре, и сломалась, и впала в уныние – заведение располагалось где-то под Ногинском, где я при всем желании не могла навещать своего любезного. Тот утешал меня как мог, лукаво намекая, что, дескать, его подлеченный организм сулит нам в будущем массу сладостных утех. Я поддакивала и крепилась до последней секунды, бегая по магазинам в поисках удобоприемлемой бутылки для главврача, помогая Владу стирать, гладить и упаковывать вещи и провожая его до остановки, откуда ходил фирменный рейсовый автобус Центра, – но, стоило тому скрыться из виду, не выдержала и дала волю слезам. Хорошо, что Влад не видел их – я вряд ли смогла бы объяснить ему, почему мне так грустно. «Подумаешь, месяц!» – сказал он, забираясь в автобус. Да, месяц можно пережить, но что-то во всем этом присутствовало куда худшее, чем просто тоска разлуки: отчего-то у меня было чувство, что отъездом его завершается очень важный для нас и, может быть, счастливейший период; что нам уже не удастся перекинуть мостик через этот временной разлом; что мы с Владом встретимся уже не теми, какими расстались, – а, значит… значит, мы простились навсегда…

Эти настроения весьма сказались на моей успеваемости: растущий с каждым днем груз пропущенных лекций грозил лавиной обрушиться на мою голову в самый разгар осенней сессии. Но до нее надо было еще дожить. А пока я, не в силах ни на чем сосредоточиться и все больше погружаясь в сомнамбулическое состояние пассивного ожидания, прогуливала занятия – и в неурочное (то есть как раз в самое что ни на есть урочное!) время привидением бродила по гулким коридорам факультета, словно надеясь встретить там Владимира Павловича или хотя бы его тень. Но, к моему отчаянному сожалению, она мне так ни разу и не попалась. Зато несколько раз я наткнулась на пиковую даму, коронованную собственной косой – Елизавету Львовну, которая в третью нашу встречу молча, но выразительно покачала головой, что для тех, кто знал ее, было гораздо страшнее любых слов и угроз.

Даже Гарри, у которого было много своих проблем, стал замечать неладное. После той незапамятной встречи в ресторане – я, кажется, забыла рассказать об этом, коллеги? – последовала недолгая, в несколько дней, но тяжелая пауза, которую я, понятное дело, не решалась нарушить первой, – а затем мой непредсказуемый брат снова, как ни в чем не бывало, возник на горизонте и, так и не задав мне ни единого (!) вопроса о Калмыкове и наших с ним отношениях (по-моему, он вообще избегал поминать имя своего врага всуе), стал зато внимателен ко мне почти как в детстве – и все чаще звонил и зазывал в гости, сыграть партейку-другую. В первое время я принимала эти приглашения с опаской, резонно боясь, что Гарри, всегда щедрый на сюрпризы, и на сей раз готовит мне какой-нибудь хитрый психологический капкан; но, так и не дождавшись, пока он покажет зубы, позволила себе, наконец, расслабиться – и поверить, что он, попросту устав от своих бурных страстей, соскучился по нашим уютным тихим посиделкам. Вот только оказалось, что шахматный партнер из меня теперь неважнецкий – я все время думала о чем-то другом и беззастенчиво «зевала» фигуры. Поначалу брат списывал мою рассеянность на обычный предзимний психоз, но как-то раз, когда я, сидя у него в гостях, в самый разгар напряженной шахматной партии ничтоже сумняшеся взяла пешкой собственную ладью, он не выдержал:

– Да что с тобой происходит, черт подери?! Ты как сомнамбула!

– А с тобой что происходит? – в ответ спросила я. В последнее время с Гарри и впрямь творилось что-то неладное: все чаще я слышала от него странные, пугающие меня рассуждения, – например, вот уже несколько раз он серьезным тоном знатока принимался утверждать, что, дескать, моя аура «свищет, как незаклеенное стекло» и что меня «не иначе как сглазили». А тут еще вот что отчебучил: заставил Анну обрезать ее роскошные волосы под самый корешок (и хорошо еще, что меня об этом предупредил!), мотивируя тем, что, дескать, не может больше выносить приставших к ним грязных взглядов, прикосновений, мыслей и помыслов некоего профессора, выглядящих – если смотреть на них третьим глазом – как отвратительные липкие комья и сталактиты дерьма. Бедняжка Анна, ни минуты не сомневаясь в аномальных Гарриных способностях (и даже свято в них веруя!), с готовностью повиновалась, утратив, по моим прикидкам, не менее семидесяти процентов своей прелести, – после чего Гарри, вымочив осиротевшие русалочьи волосы-водоросли в тазу с «Тайдом» и хлоркой, а потом как следует просушив феном, заложил их в основу очередной фамильной подушки-думки. Тех, кто был в курсе его семейных традиций, это логически наводило на захватывающую мысль о том, что дело идет к свадьбе.

3

Еще в первые дни Владова отъезда я прибегла к извечному способу самоутешения бедолаг, обреченных на томительное ожидание. Вычертив на большом куске ватмана таблицу – семь граф поперек, пять вдоль! – я украсила ее числами, каждое с причудливыми завитушками и финтифлюшками, а клеточки выходных дней еще и закрасила алым маркером; этот великолепный календарь я повесила над изголовьем своей кровати… и время пошло. Ежевечерне – не припомню, чтобы я хоть раз пропустила этот важнейший ритуал! – я зачеркивала одну из клеток аккуратным черным крестом: таким образом, казалось мне, я убиваю время разлуки, приближая нашу с Владом счастливую встречу. Но это плохо помогало, дни, хоть и расцвеченные веселыми кислотными оттенками, все равно походили друг на друга, словно человеческие лица – и тянулись, тянулись мучительно долго…

Я устроила себе маленькое торжество, когда в один прекрасный день количество «похеренных» клеток в моем календаре сравнялось с числом нетронутых; праздник этот был снабжен всей необходимой атрибутикой – дорогие сигареты с ментолом, бутылка «Токайского», небольшой самодельный плакат на стене: «Ура! Сегодня – Пиковый День!!!». Черный кофе с лимоном и ликером и торт «Прага» удачно ознаменовали Праздник Вступления в Последний Недельный Цикл; Великая Трехдневка заслужила похода в парикмахерскую, а Всего Лишь Сутки – покупки нового, перламутрового лака для ногтей. Ну, а когда, наконец, в календаре осталась незачеркнутой только одна, последняя, клетка – Возвращение Владулая, – мне и раздумывать не пришлось: цветы, конечно же, цветы!..

Поздняя осень – неблагодарное время для выражения чувств к человеку намного старше себя: везде так и чудится недобрый намек. Ох, и пришлось же мне в то утро попотеть в маленьком цветочном павильончике близ метро «Чистые пруды»! Изо всех углов на меня мрачно глядели… нет, не цветы – замаскированные лики старости и смерти; я чуть не психанула, ища чего-нибудь понейтральнее. Пожалуй, Владу подошел бы гладиолус – такой же стройный, статный, суровый и седоголовый; но все-таки он был уж слишком осенним цветком, сам вид которого, казалось, говорил о кончине лета, приближении зимы, близком прощании, торжественной печали; гладиолус пришлось отвергнуть. Еще хуже были астры – кладбищенские звезды, пахнущие крематорием; под стать им пышные белые хризантемы и – вне всякого сомнения! – маргаритки. Гвоздики были бы, в общем, еще ничего, так себе – вот только их демонстративно-революционный имидж все портил: эдакое «как молоды мы были…». Что нам оставалось? Только розы – приятные во всех отношениях, кроме одного: как сказал бы Гарри, «такая дороговизна!»

Устроив смотр своим скудным, сэкономленным на студенческих завтраках финансам, я с радостью обнаружила, что их как раз хватает на два цветка – любой окраски, любой степени распущенности. Тут уж мне стало совсем тошно. А что, пожалуй, это было бы круто – подарить старому профессору четноеколичество роз!!! Пришлось взять одну – красивую, сильную, шипастую, с длинным толстым стеблем и еще не начавшим раскрываться алым бутоном (малодушная перестраховка, вызванная возникшим в последний момент опасением – вдруг цветок увянет слишком рано и тем самым напомнит профессору о стремительно убегающих годах?!). Зато уж на упаковке и прочих прибамбасиках – таких, как спиралевидно закрученная золотистая лента и декоративная укропная растительность – я оттянулась в полной мере: все это стоило дешево и, кажется, не таило в себе никакого подвоха. Веселая толстая блондинистая цветошница, профессионально придавшая растению презентабельный вид, с приветливой улыбкой предположила, что у меня сегодня «не иначе как экзамен»; что ж, отчасти она была права, – роза моя и впрямь предназначалась преподавателю...

Я несла ее по Трубной опасливо, бережно, боясь, как бы лютый октябрьский «норд-ост», жестоко хлещущий меня по щекам, не повредил нежного бутона, в котором, казалось, были запрятаны, словно Кощеева смерть в яйце, моя любовь, тоска ожидания, страх перед неминуемой неловкостью первых минут. Добираюсь до факультета, вхожу внутрь и первое, что вижу – шумную компанию а-ля «среди баб один прораб»: две веселые пожилые тетеньки, по виду преподавательницы, щебетунья Людочка, суетливая, перекрывающая своим писклявым голосом общий гвалт Ольга Валентиновна, загадочно-молчаливая Елизавета Львовна… и в центре мой Влад – похудевший, пожелтевший, весь какой-то пришибленный, в дурацкой синей лыжной шапочке, старившей его лет на десять. Первым моим желанием было вновь, пока не поздно, скрыться за входной дверью: пошлые тетки не должны были лапать сальными пальцами мою выношенную долгими днями ожидания радость, я предпочла бы поздравить Влада с возвращением наедине… но увы, ярко-алый бутон на длинном стебле был не той вещью, которую могли бы пропустить цепкие глаза деканата. Прежде чем я успела отступить к дверям, дамы уже восторженно кричали: – Ах, Боже мой, какой роскошный цветок! Кому это, Юлечка? Неужели нашему дорогому Владимиру Палычу?!

Ничего не поделаешь, пришлось приблизиться. «Владимир Палыч» – чужой, старообразный, с необычно маленькой головкой в тускло-синей обтягивающей шапчонке – пошевелил бледными, вялыми губами – и, молча кивнув, принял из моих столь же вялых рук злополучный цветок, который мне ничего не оставалось, как вручить ему тут же, на месте, не отходя, как говорится, от кассы. Конечно, слова, которые я хотела бы произнести, не шли мне на язык, да и были, пожалуй, неуместны. Но никто не мог помешать мне за несколько кратких секунд приема-передачи розы разглядеть его лицо, которое я так жаждала увидеть весь этот месяц. – Помолодел, похорошел!.. – в кокетливом экстазе кричала громогласная Ольга Валентиновна.

Увы, наши представления о молодости и красоте явно не совпадали. Влад (который упорно отводил глаза и чье лицо выглядело озабоченным) произвел на меня странное, гнетущее впечатление. С опустевшими руками поднимаясь на второй этаж, где меня ожидали обычные студенческие будни, я не переставала спрашивать себя: что же случилось, почему же он выглядит таким уставшим, больным и старым?.. Возможно, виной всему – дурацкая адидасовская шапочка... Впрочем, что это я? – подумала я, достигая двери аудитории, – известное дело, акклиматизация, я зря беспокоюсь. И потом, он же прямо с дороги… Конечно, дорогого цветка немного жаль – и встреча смазалась; но ничего, говорила я себе, уж после занятий-то мы с Владом останемся наедине – и отпразнуем его приезд честь по чести.

Как бы не так!.. Мерзкие деканофурии, не удовольствовавшись отнятым у меня цветком, одна мысль о цене которого вызывала у меня дрожь досады, устроили еще и так называемый «вечер встречи», – а попросту говоря, пьянку, чьи характерные звуки – визгливый смех и разудалые выкрики почтенных педагогесс – раздавались из Владова кабинета до темноты. Наконец, я устала ждать и несолоно хлебавши отправилась домой. Телефон профессора мне в тот вечер так и не ответил: видимо, он засиделся с дамами допоздна. В начале первого часа я, по застарелой и уже ненужной привычке положив крупный «хер» на день «икс», сорвала календарь со стены – и, со злобой смяв его, отправила за спинку дивана, где у меня скапливался разный мелкий мусор.

Ночь прошла неспокойно. Наутро я специально вышла на остановку пораньше, чтобы встретить его, – но безуспешно: домой он, судя по всему, вчера так и не вернулся, ночевал на раскладушечке… Что ж, ладно. Невыспавшаяся, раздраженная, томимая самыми мрачными предчувствиями, добираюсь до факультета; даже не сняв дубленки, поднимаюсь на четвертый этаж, миную коридор, стучу в заветную дверь – и уже по неприязненному «Да-да!» в ответ понимаю, что профессор пребывает далеко не в лучшем расположении духа. Все-таки вхожу – и с дурацкой неуверенной улыбкой обвожу глазами кабинет. Весь интерьер вроде бы на месте – включая и самого Влада, сидящего за компьютером с гордо выпрямленной спиной, – но розы – моей розы! – нигде нет; не знаю почему, но в тот миг я не нашла ничего остроумнее, как поинтересоваться – куда он дел мой цветок?..