Текст книги "Профессор Влад (СИ)"

Автор книги: София Кульбицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Еще бы сердчишко у него не пошаливало: он же теперь заводился буквально с пол-оборота, из-за ничего!.. Иногда, бывало, сидим рядом, разговариваем вроде спокойно, и вдруг: – Не понимаю, почему вы мне все время тыкаете?! Кто вы – и кто я!.. Не забывайтес! – (Это характерное скрадывание мягкого знака в конце слова приводило меня в ярость: Влад, кажется, и не подозревал, что, помимо всех прочих радостей, вывез из санатория еще и своеобразное старческое арго, хорошо известное тем, у кого есть престарелые родители. Основано оно на пафосе, словоискажениях и перестановке ударений; примером (и апофеозом) его может служить слезоточивая фраза, произнесенная как-то Владом в пылу воспоминаний о тяжкой беременности не то Симочки Машей, не то Маши Верочкой, и звучащая почти как стихотворная строфа: «Я н А долго запомнил то, / Что п Е режила наша с Е мья!!!»). После таких экзерсисов я н А долго выпадала в осадок. А Влад, единожды начав, не в силах был уняться. – Вы, я вижу, не понимаете разницы между безалаберной пятикурсницей и ее научным руководителем, автором множества научных трудов и монографий, – надменно, сухо говорил он. – Давайте, пока не поздно, поставим на этой затее крест. Сейчас я вам запишу телефон моего коллеги, неплохого преподавателя… он как раз любит возиться со студентами… – С демонстративной деловитостью Влад принимался выдвигать один за другим ящики письменного стола, изображая, что ищет записную книжку, – и только тот прискорбный факт, что отыскать он ее не мог никоим образом – еще месяц назад она канула в небытие прямиком из антикварной тумбочки геронтологического Центра, о чем Влад сам неоднократно сокрушался перед отъездом в санаторий, – внушал мне слабую надежду на то, что еще как минимум день, может, два-три, а то и всю оставшуюся жизнь я буду ходить в его верных дипломницах…

Порой я спрашивала себя: зачем я терплю все это? Что, черт возьми, привязывает меня к противному, склочному, полубезумному старикашке, которому лечебный отдых явно не пошел на пользу – и который, в общем-то, плевать на меня хотел? Чего ради я мучаюсь?.. Пустая риторика… я тут же раскаивалась в ней, отлично зная, что никогда не смогу забыть это единственное в своем роде лицо – пусть даже уникальность его иллюзорна; одним словом, я любила его, и это все объясняет. Мы, аутисты – люди самодостатошныеи спокойно обходимся без общества себе подобных… но уж если привяжемся к кому-нибудь – то навсегда. Что говорить, если даже теперь, когда Влада давно нет на свете, я люблю его по-прежнему – и, как ни смешно это звучит, знаю, что буду любить до самой смерти.

6

Справедливости ради замечу, что Влад, когда на него «находило», цеплялся не только ко мне – любящей и безответной, – но зачастую и к людям куда более влиятельным, стоящим выше его по иерархической лестнице. Так, однажды мне довелось стать свидетельницей отвратительной сцены между ним и деканом Ольгой Валентиновной, которую он прямо-таки с грязью смешал. Все началось с того, что бедняжка, не ожидавшая от своего «дорогого Владимира Павловича» никакого подвоха, осмелилась предложить ему, как она выразилась, «с Нового года начать новую жизнь», – то есть, проще говоря, переселиться со своих недосягаемых высот на первый этаж, где как раз освободилось прекрасное уютное помещение, ранее служившее пристанищем маленькому магазинчику канцтоваров. Нехитрая эта рокировка позволила бы Ольге Валентиновне реализовать давнюю и очень соблазнительную задумку – отдать турагентству «Психея» (уже неплохо раскрутившемуся и понемногу расширяющему штат) весьчетвертый этаж, который – что немаловажно – приобретя автономию, значительно прибавил бы и в цене за кв.м/год...

Как бы не так!.. Профессор – видимо, для затравки – вежливо, но ядовито поинтересовался: уж не считает ли «милая Оленька», что пожилой, больной, усталый человек станет менять свои наработанные годами привычки ради ее запутанных, скользких и, по сути дела, противозаконных финансовых махинаций?.. В ответ Ольга Валентиновна попыталась логически – как говорится, на пальцах – доказать Владу, что «грязная сделка» и для него будет выгодной: кабинет на первом этаже гораздо просторнее и светлее, там шире окна, не говоря уж о том, что старому профессору не придется каждое утро преодолевать три крутых лестничных подъема…

Тут-то все и началось. Добрые пять минут Влад исходил воплем, не замечая, как меняется в лице Ольга Валентиновна – женщина вообще-то очень душевная, даром что бизнес-леди. Во-первых, орал он, у него врожденная агорафобия – «боязнь открытого пространства – если вы, Оленька, не забыли еще того билета, за который я двадцать пять лет назад влепил вам «уд»!!!». Во-вторых, он вовсе не так уж и стар. Сейчас, например, он чувствует себя в отличной физической форме: «Может быть, единственное, что меня до сих пор в ней держит – это ежедневная борьба со ступеньками!! Вам бы хотелось, чтобы я совсем тут с вами захирел!!!». В третьих, ему, занятому человеку, автору множества научных трудов, статей и монографий, нужна нормальная, спокойная обстановка для плодотворного труда, «а не щебет кумушек с педагогической кафедры! А не матерщина студентов, тусующихся у вас под окнами!!! Вы знаете, что у них там курилка? Нет?! А зря!!! Воспитание нравов молодежи – ваша прямая обязанность...» – и тд, и тп. В общем, сделка не состоялась – и Ольга Валентиновна осталась ни с чем, если, конечно, не считать морального, а, скорее всего, и материального ущерба. Было ли возмущение Влада искренним или он просто ухватился за удобный повод, чтобы поорать, – можно только догадываться… но, так или иначе, слава Богу, что он тогда не переехал и ни деканат, ни соседствующие друг с другом кафедры не стали свидетелями разразившейся вскоре грозы.

В тот вечер я шла к Владу противу обыкновения не как женщина к мужчине, а по серьезному делу – как студентка к преподавателю: вот уже больше недели он держал у себя черновой, но, увы, единственный вариант моей дипломной работы – держал и не отдавал, а у меня тем временем появились новые практические данные, и мне не терпелось освежить ими замученный, затхлый, залежавшийся в казенной папке научный текст... Итак, я постучалась – чего не делала обычно – и вошла. Мой руководитель, которому, по счастью, еще выпадали иногда блаженные часы душевного равновесия, встретил меня радушно: без лишних слов щелкнул «мышью», убирая с экрана верную подругу скучных рабочих часов – простенькую стрелялку, затем лихо крутанулся на вертком офисном стуле – и, пока я шла к нему, держал руки врастопырку, как бы зазывая меня в свои объятия… но, стоило мне заикнуться о цели своего прихода, как он повел себя очень странно: сморщил лоб в стиральную доску, снова расправил, умильно заулыбался и замурлыкал себе под нос:

– Диплом, дип-лом… Лом-лом-лом... Против лома нет приема, – если нет другого лома. Юлечка, а, может, коньячку?..

Коньячок – это, конечно, здорово, но мне в ту минуту было не до мелких житейских удовольствий. Спокойным, сдержанным тоном я повторила свою просьбу. Влад тяжело вздохнул, нехотя покопошился в ящиках стола – потом в шкафу – потом на самом столе, где были в хаотичном порядке разбросаны бумаги, – потом каким-то уж чересчур равнодушным тоном посоветовал мне подождать до завтра, так как сегодня у него «нет времени»… На что, собственно?.. И как это – нет?.. Я ведь только что своими глазами видела, как он гоняет «вервольфа»!.. Я собиралась уже возмутиться, как внезапно меня осенила неприятная, но единственно логичная догадка: он просто-напросто не может вспомнить, куда сунул мой труд!

– Что, Владимир Павлович, – старческий склероз? – добродушно спросила я, усаживаясь верхом на расшатанный стул. Вообще-то в мои намерения входило легко пошутить – и тем самым ободрить беднягу, возможно, и впрямь перетрудившегося до сомнамбулизма. Но то ли я недооценила степень коррозии и ржавчины, успевших за это время разьесть некогда блестящий ум моего друга, то ли шутка и впрямь вышла не совсем тактичной… в общем, профессор вдруг резко изменился в лице, – и сквозь овладевший мной испуг я увидела, что он прямо-таки трясется от обиды и гнева:

– Как вы смеете?.. – медленно, глухим шепотом проговорил он, меж тем как его крохотное высохшее личико заливалось грозной желтизной, – как смеете вы глумиться над человеком втрое старше вас годами? Кто дал вам такое право?!

Только тут я с ужасом осознала, какого труда стоило Владу все это время скрывать от меня, да и от себя, стремительность своего старения. Но слово не воробей… и вот несчастный старик, уличенный в старости, старится на глазах: миг – и его тонкие губы вконец сморщились и поджались, тусклые глаза ушли под верхние веки так, что остался видным лишь самый краешек радужной оболочки, а узкая бледная полоска между белком и нижним веком угрожающе покраснела. Показалось мне или нет, что на редких седых ресницах, словно стразы, сверкают слезинки?..

– Влад, – пролепетала я виновато, – я совсем не хотела тебя обидеть, что с тобой?.. – Я осторожно дотронулась до его руки, но он со злобой отдернул ее:

– Уж не думаете ли вы, что ваши недозрелые прелести стоят того, чтобы пожилой профессор, занятой человек бросал все свои дела и писал за безалаберную студентку-троешницу дипломную работу? – с убийственным сарказмом осведомился он, оскаливаясь в едкой, насмешливой гримасе, вмиг облекшей мое чувство вины в вакуумную упаковку слепой ярости.

Если он хотел унизить меня, то это было сделано очень профессионально. Влад был моей первой и единственной любовью; всю душу свою я вложила в это чувство; последние ростки нежности и страсти еще не успели окончательно в ней засохнуть, и все это время я старательно оберегала их – от деканата, от родителей, даже от своего названого брата Гарри! – а, выходит, опасаться-то надо было самого Влада, который теперь ничтоже сумняшеся втаптывал их в грязь своей ороговевшей стариковской пяткой. Чернейшая несправедливость, мерзостное предательство, прощения которому нет, не было и не будет!.. Я не могла больше сдерживаться. Мне вдруг до боли захотелось отомстить ему за все обиды, издевательства, выкрутасы, что он заставил меня вытерпеть в последний месяц; где-то в глубине сознания я понимала, что делать этого не стоит, что несчастный старик, погубленный излишней заботливостью доброхотов, в сущности, ни в чем не виноват, сам будучи жертвой механизмов собственного мозга… но горькое чувство унижения, обиды, смертельной несправедливости было сильнее меня. Что же ему ответить?.. Что?.. Откуда-то из подсознания вдруг всплыли гнусные, нарочито вульгарные интонации Гарри-подростка:

– Ну и скурвился же ты в последнее время, Вовчик!.. – бросила я, изо всех сил стараясь придать своему неверному голосу оскорбительную небрежность. Кажется, мне это удалось – в этот миг почтенный профессор, кандидат медицинских и психологических наук, специалист-клиницист с пятидесятилетним стажем был более чем страшен. Седые, всклокоченные волосы встали дыбом, обострившиеся лицевые кости казались каркасом, с которого жалко свисли, болтаясь, дряблые мешочки со слабостью и растерянностью, увядшие губы посинели и в бессильной ярости тряслись. Но что он мог мне сделать?.. Что?.. Не пожаловаться же в деканат?.. Единственная кара, которой он мог меня подвергнуть – это лишить меня удовольствия от его общества, чем он с лихвой и воспользовался в следующий миг:

– Убирайтес!– дрожа, надтреснутым голосом выкрикнул он, – мерзавка!!! Убирайтесс глаз моих долой!

Тут я с ужасом почувствовала, как меня, против моей воли, начинает сотрясать изнутри дурацкий нервный смех, вызванный адской смесью раздражения и жалости. А Влад еще и подлил масла в огонь, вытянув в сторону двери свой длинный, корявый, трясущийся перст указующий с пожелтевшим от времени ногтем и визгливо завопив:

– Во-он!!! Вон отсуда, развратная тварь!!!

На зоопсихологии нам как-то рассказывали, что защитное поведение животных в критической ситуации делится на три типа: а) злобное; б) трусливое; в) злобно-трусливое. Я относилась к третьей категории…

– Пошел ты знаешь куда, грязный, вонючий старик!!! – выкрикнула я, вскакивая со стула, который со страшным грохотом опрокинулся; не в силах больше сдерживать истерического хохота, я кинулась к двери, которой в следующий миг хлопнула так, что разномастные головы старательных студенток и блестящие лысины преподавателей должны были в одну секунду оказаться посыпанными пудрой, пеплом и перхотью (здание факультета очень старое и нуждается в капремонте). Хохоча и рыдая, я бросилась вниз по лестнице. К счастью, занятия у вечерников шли вовсю, а дневное население психфака давно разошлось по домам, – так что у моей истерики не было свидетелей, кроме группки приветливо улыбающихся сектанток с аляповатыми адаптированными Библиями в руках, с которыми я столкнулась в районе второго этажа и которые, несмотря на свою миротворческую миссию, мудро не стали делать попыток меня утешить.

К моменту, как я достигла холла, мне показалось, что я почти спокойна. Зайдя в гардеробную, я сняла с ржавого крюка свою старенькую дубленку, чтобы неторопливо облачиться в нее перед большим, почти в полный студенческий рост, тусклым настенным зеркалом. Наматывая на шею длинный, пушистый, серебристо-белый шарф (он предательски напомнил мне о великолепной шевелюре Владимира Павловича, лишь в последнее время начавшей потихоньку редеть), я насильственно улыбнулась тусклому отражению гладкого девичьего личика с растрепанной челкой. Как любой студент психфака, я знала, что, если минуты две-три подержать на лице деланную улыбку, настроение обязательно улучшится и улыбка станет натуральной, – поэтому продолжала стоять перед зеркалом с жуткой гримасой Гуинплена на лице вплоть до тех пор, пока не почувствовала приближение знакомого озноба, за которым, как я знала по опыту, последует мучительный жар, а затем и бред.

И верно: пока я шла к остановке, уличный холод, освежая мою голову, все еще удерживал ее в состоянии относительного покоя; но, стоило мне угнездиться на мягком сиденье трамвая, который, тихо покачиваясь, очень старался, да все никак не мог довезти меня до дома и теплой постели, как в ней зазвучал некий голос – кажется, мужской, который, как я вскоре поняла, принадлежал Гарри, моему названому брату; прислонившись виском к холодному стеклу и ощущая под дубленкой ровный гул жара, я с нарастающим удовольствием слушала знакомые интонации, мерные, трагические:

«У каждого из нас есть излюбленное место в родном городе, куда мы приходим в грустные или, наоборот, счастливые минуты жизни. Всякому обитателю мегаполиса, даже если он и не страдает аутизмом, порой хочется побыть наедине с самим собой. В детстве мама часто водила меня на набережную кормить уток. Летом они рассредоточиваются по всему водоему и к тому же сыты, так что наибольшую остроту эта забава приобретает с наступлением холодов, когда река замерзает и вся стая собирается возле сточной трубы в поисках тепла и корма. Наблюдая за ней тогда, можно увидеть много чего интересного и поучительного».

Кажется, это и впрямь было когда-то… Гарри заявился ко мне без звонка, его появление было весьма интригующим, а видок – под стать появлению: полы роскошного, длинного черного плаща развевались вкруг ног наподобие мантии, белоснежное кашне свисало чуть ли не до пола, черные волосы, не тронутые гелем, были слегка растрепаны и припорошены мелкими снежинками, которые, подтаяв, засверкали, будто крохотные стразы, – что окончательно довершило иллюзию, придав моему другу именно тот образ, которого он и добивался: сказочного принца, всемогущего, но доброго… С нейтральной миной, за которой – как я знала по опыту – могло скрываться все что угодно, он заявил, что поведет меня на экскурсию. А куда? Брат загадочно отмалчивался, и я, как обычно, повиновалась без вопросов. По дороге зашли в булочную, и Гарри, все так же ничего не объясняя, купил батон белого хлеба; я решила, что он, наверное, ведет меня в зоопарк, но мы шли совсем в другую сторону, и я вконец потерялась в догадках; наконец, выйдя на Озерковскую набережную, мы взошли на мост, и Гарри заявил, что это, собственно, и есть цель нашего путешествия. Перегнувшись через перила, он велел и мне взглянуть вниз.

Там, в широкой полынье, где вода не замерзает круглый год, плавала, уютно покрякивая, стая уток. На первый взгляд в них не было ничего особенного – и я все еще не понимала, зачем брат привел меня сюда. Но, приглядевшись как следует, ахнула. Как странно, мелькнуло у меня в голове. Никогда я особенно не любила белый цвет, – а, скажем, чаек, во множестве водящихся на Москва-реке, равно как и грязных лебедей из Парка Культуры, я с детства терпеть не могу: если уж на то пошло, изумрудный окрас селезневых головок нравится мне куда больше. Почему же теперь меня так и трясет от восторга, и совершенно белая, только с яркооранжевым клювом утка-альбинос, от которой я не в силах оторвать глаз, кажется мне живым воплощением Красоты?..

– Ага, заметила? – засмеялся Гарри, ласково обняв меня за плечи. – А теперь смотри, что будет…

Достав из пакета батон, он принялся крошить его и бросать кусочки вниз, в самую гущу возбужденно крякающей стаи.

Тут произошло нечто страшное. Альбинос, все это время предпочитавший держаться особняком – как мнилось мне по незнанию, из-за вполне естественного снобизма, – не выдержал искушения и, суетливо и неловко переваливаясь, сошел с насиженной льдины, чтобы подобраться поближе к кормушке; но, стоило ему чуть приблизиться к стае, как он получил от первой же встретившейся утки удар клювом. Бедняга ретировался и попытался подплыть с другой стороны – увы, с тем же результатом. Так он плавал и плавал вокруг, осторожничая и не решаясь вступить в драку; наконец, видно, голод взял верх над робостью – и он стрелой кинулся к упавшему неподалеку куску… В тот же миг своды моста огласились пронзительными криками и темная речная вода, казалось, закипела: разозленные утки с остервенением набросились на незваного гостя, гоня его прочь; полетели пух и перья; несчастный, забыв о хлебе насущном, пустился наутек, – но какой-то особо ретивый селезень – очевидно, вожак, – все никак не мог успокоиться – и, снова и снова налетая на альбиноса тараном, вопил, как в истерике; только отогнав наглеца на добрый десяток метров, он опомнился, отряхнулся и, вновь приняв вид спокойного достоинства, вернулся к своим собратьям, уже забывшим о досадном инциденте и жадно хватавшим невесть откуда падавшую на них небесную манну…

Я закричала от досады, пытаясь вырвать у Гарри батон, – но брат не давался, прятал руки за спину и, задыхаясь от хохота, объяснял мне, что, дескать, подлый поступок птиц вызван вовсе не их дурным характером или завистью к чужой красоте: это всего-навсего инстинкт, закон природной необходимости – ибо вызывающий вид альбиноса подвергает риску всю стаю, привлекая внимание гипотетических врагов – охотников, хищников, а то и просто бомжей, для которых утятинка – подчас единственная возможность выжить в зимний сезон; вот почему птицы инстинктивно стараются не подпускать к себе «инакомыслящих», помогая им как можно скорее отправиться на тот свет…

Всхлипывая, я, наконец, вырвала хлеб из рук ослабевшего от смеха брата – и, отломив кусок поувесистее, бросила туда, где прикорнул на льдине нахохлившийся, порядком потрепанный альбинос: – Ну, ну же, давай! Хватай!.. – Тщетные усилия! Утки были начеку, и вместо желанной пищи бедолага получил еще несколько увесистых ударов клювами; эта последняя попытка доконала его окончательно – и он, повидимому смирившись со своей несчастной судьбой, притворился спящим, от безысходности засунув голову под крыло.

– Дни его сочтены, – равнодушно произнес Гарри, бросая в грязную воду остатки батона. – Сутки, максимум трое – и конец.

–

V

1

Может, мы с Гарри внешне и непохожи – так, во всяком случае, утверждают наши общие знакомые, – а все-таки брат есть брат: в том, что мы с ним засинхронились всерьез и надолго, я лишний раз убедилась после одного случая – и печального и забавного одновременно, – произошедшего ровнехонько спустя три дня после моего великолепного разрыва с «гадом Владом», профессором Калмыковым тож.

Был уже вечер и наше семейство, кто как любил и умел, предавалось тихому послеужинному отдыху, – когда в прихожей вдруг раздался звонок; после недолгого шебуршения за дверью гостиной папа, стыдливо прикрывая свои широкие цветастые «семейки» свежим номером Elle, испуганным шепотком сообщил, что меня спрашивает «какая-то странная девушка». Что за девушка? Но папа опасливо прошептал, что имени ее не расслышал – его заглушили душившие гостью истерические рыдания. Делать нечего – пришлось оторваться от компьютера, по чьему экрану как раз в этот миг запрыгали веселые гусеницы карточных колод, и выйти к загадочной визитерше.

В прихожей было пусто – очевидно, отец не рискнул пригласить чересчур эмоциональную гостью войти! – но дверь на лестницу оказалась чуть приоткрытой, и оттуда и впрямь доносились сдавленные всхлипывания. Кто бы это мог быть?.. Я осторожно выглянула в щелку… и, прежде чем успела в испуге захлопнуть дверь, нечто похожее на только-только вылупившегося, еще необсохшего, мокрого, долгоногого, красноглазого страусенка с воем вскочило с грязных ступеней и кинулось мне на шею!.. Несколько секунд я в растерянности обнимала гостью, лихорадочно пытаясь сообразить, кем же она может нам приходиться, – и лишь после того, как «страусенок», чье лицо было безбожно выпачкано ярко-синими подтеками, отпрянул, чтобы с шумом высморкаться в тонкий бумажный платочек, я с изумлением смогла вычленить в его облике мелкие, но говорящие детали: трогательную шейку-стебелек, на которой так ловко сидит маленькая, плохо ощипанная, вся в каких-то струпьях головка… пушистое синтетическое боа… длинные, худые ноги в яркокрасных колготках, торчащие из-под короткого желтого манто… Господи! Да может ли это быть?! Анна!

То был первый раз, что она меня навестила, – честно говоря, я и не подозревала, что ей известен мой адрес... Но что привело ее сюда, да еще в таком состоянии?! Грешным делом я была уверена, что уж у кого-кого, а у нее-то все должно быть прекрасно: вот уже несколько месяцев Анюта жила у Гудилиных на правах официальной невесты (они с Гарри недавно расписались и теперь с нетерпением ждали дня свадьбы), и, кажется, Захира Бадриевна успела всей душой привязаться к доброй, домовитой девушке, которая тоже, в свою очередь, обожала будущую свекровь… Или не так?.. Так… Ну, а что же случилось?.. Но Анна только судорожно всхлипывала, утыкаясь носом мне в макушку, – и, даже когда я втащила ее в прихожую и помогла освободиться от цыплячьей шубейки, по-прежнему не могла толком выговорить ни слова. Не выдержав, я схватила ее за дергающиеся плечи и с силой затрясла. В чем дело? Подвывает. Не поладили с тетей Зарой?.. Мотает головой. Что-то с Гарри?.. Отчаянный кивок. Тут уж мне и впрямь стало не по себе. Да что случилось-то, Господи?.. Что?!

– О-он в-в-выгнал меня!.. – внезапно выкрикнула бедняжка сквозь душивший ее горловой спазм – и, словно этот вопль пробил в ней тщательно выстроенную плотину, вновь зарыдала в голос. Чувствуя одновременно изумление и облегчение, я отпустила ее. Меж тем в прихожую, привлеченные странными звуками, выползли мои родители – мама в красном шелковом кимоно, папа – в линялых джинсах и зеленой футболке, но по-прежнему с номером Elle в руках; оба разглядывали бывшую Русалочку с нескрываемым любопытством.

Анна беспрерывно плакала и тряслась, пока я вела ее в кухню, усаживала за стол, пыталась напоить вкусным жасминовым чаем вперемешку с валокордином; с горем пополам осилив несколько глотков, она, наконец, немного пришла в себя – и смогла почти связно объяснить, что произошло. Я просто ушам своим не верила: оказывается, час назад Гарри выставил ее из дому, не дав даже собрать вещи – и пообещав, что завтра же привезет их ей самолично (на этом месте лица моих родителей озарились мягкими ностальгическими улыбками). Он, мол, ни секунды больше не желает терпеть ее присутствие в квартире… Но почему?! Экс-Русалочка снова всхлипнула и затряслась: ей и самой хотелось бы понять – почему?.. Вроде бы она так хорошо вписалась в их семью – так скромно себя вела – никогда не позволяла себе лишнего – поддерживала в доме уют, научилась вкусненько стряпать – даже сама Захира Бадриевна, знатная кулинарка, ела да нахваливала! В общем, все шло замечательно, вот только сам Гарри в последнее время стал каким-то странным: вечно придирался к ней, Анне, изводил ее, требовал чего-то такого, что она не понимала и понять не могла – и все ее жалкие попытки угодить ему лишь сильнее его раздражали:

– Заставлял играть с ним в эти… как их там... ну, шашки... А я все никак не могу запомнить – как они ходят-то, эти шашки дурацкие?..

– Так он что же, из-за шаш… из-за шахмат тебя выгнал?! – спросил папа, от изумления чуть не выронив журнал, все это время подвергавшийся в его руках жестоким, хоть и бессознательным измывательствам. Анна протестующе замотала ощипанной головой:

– Да нет! Выгнал он меня за то, что я сосала у него энергию!..

– Что-о?!

– Так он сказал… – и бедняжка снова забилась в истерике, лихорадочно стуча зубами о край фарфоровой кружки.

В тот вечер мы еще долго утешали Анну – и в конце концов оставили ее у себя ночевать. Несчастная униженная девушка не отваживалась вот так, внезапно, вернуться домой, где все уже свыклись с ее скорым замужеством – и, так сказать, вычеркнули из списка жильцов: родители, наконец, признали, что дочка выросла, и подали на развод, а младший брат, с которым она раньше делила комнату, давно привел на ее место собственную герлфренд – такую же кинематографическую блондинку, только постервознее… Наутро – то была суббота – стало ясно, что надо что-то решать. За завтраком устроили семейный совет. Я всегда любила эти уютные домашние сходки, но тут, едва мы уселись за стол, мне стало не по себе – откуда-то появилось странное чувство, словно я в чем-то виновата, – и я тщетно искала причину этого, пока, наконец, не осознала, что на сей раз именно я – главный герой сборища и на меня со всех сторон устремлены испытующие взоры, где надежда смешана с укоризной. И то сказать: ведь я в их глазах была единственной, кто способен хоть как-то разобраться в загадочных Гарриных мотивах, а то и повлиять на них!.. Такое доверие мне льстило, да и Анну, глядевшую на меня, как на Господа Бога, было жаль, – может быть, потому-то я и не решилась признаться в том, что и сама давным-давно перестала понимать своего названого братца.

Я позвонила Гарри домой – но там никто не брал трубку, кроме автоответчика, металлическим тети-Зариным голосом приказавшего мне оставить сообщение после звукового сигнала. Позвонила на мобильник – тот был отключен. Анна, однако, уверяла, что Гарри дома: в субботу, сказала она, он обычно отсыпается после нелегкой трудовой недели – и до самого вечера никуда не выходит... Домашние вновь устремили на меня тяжелые, выразительные взгляды; расшифровывать их не было нужды – я и так уже поняла, что мне, хочешь не хочешь, а придется пилить через всю Москву с почетной миротворческой миссией…

Задыхаясь в ненавистном метро, я думала о том, что, хоть у меня и недостало храбрости и силы воли, чтобы противостоять объединившимся гаррифобам, я все-таки не могу не понимать всей степени идиотизма их претензий. Ну, что я скажу брату?.. Как объясню свое внезапное появление?.. На каком основании я вообще должна влезать в его личную жизнь?.. Поезд, тем не менее, неумолимо вез меня к нужной остановке, и так же неумолимо ноги несли меня к Гарриному дому. Консьержка. Лифт с антивандальным покрытием. Знакомый с детства этаж. Соловьиная трель. К моему удивлению, шаги за дверью раздались почти сразу же, как только я надавила на кнопку; очевидно, подумала я, Гарри все-таки был готов к тому, что к нему придут за объяснениями. Тем лучше: сейчас я прямо с порога выпалю, что, мол, абсолютно с ним солидарна, отлично его понимаю и, что бы он там не натворил, держу его сторону…

Но только я начала проговаривать про себя эту тронную речь, как дверь, наконец, распахнулась – и все, что я могла бы в идеальных условиях сказать или не сказать брату, застряло у меня в глотке.

Он стоял на пороге, одетый в черное – носки, джинсы, футболка, – и молча глядел на меня, – меж тем как с лицом его творилось что-то невообразимое. Как ни старалась я отвести глаза, взгляд мой, как магнитом, притягивало хаотично движущейся формой: рот, нос, веки, обе щеки, кожа на лбу – все так и ходило ходуном, точно Гарри представлял какой-то странный мимический спектакль… И страшнее всего было то, что брат, похоже, вовсе не хотелпрекращать весь этот ужас – и, холодно, мрачно ухмыляясь то правой, то левой половиной рта, явно наслаждался моим испугом и тем, что я не могу понять, улыбка это или тик. С минуту продолжалось это жуткое шоу, прервать которое я не осмеливалась, наконец, Гарри шагнул вперед, схватил меня за руку – и в следующий миг я оказалась в «Гудилин-холле», чья дверь гулко захлопнулась за моей спиной.

Атмосфера «второго дома» показалась мне на редкость мрачной – зловещие резные маски невесть когда успели вернуться на темно-багровые стены. Стараясь не глядеть на них – впрочем, они, по крайней мере, были неподвижны! – я сбросила дубленку, ботинки и засеменила вслед за Гарри в его кабинет. Тот, войдя, на мгновение отвернулся к окну, – а, когда снова взглянул на меня, лицо его уже хранило относительное спокойствие, лишь правый уголок рта слегка подергивался; небрежным кивком он указал мне на обтянутый черным велюром диван, – и я, как обычно, повиновалась, присев на краешек. Гарри плюхнулся рядом, перекатывая в ладонях хрустальный шар:

– Что, Анька наябедничала уже?.. – как ни в чем не бывало, спросил он, испытующе глядя на меня и ухмыляясь. Я грустно кивнула, все еще стыдясь навязанной мне глупой роли.

– Сама виновата, – холодно резюмировал брат, и я решила было, что слова эти относятся ко мне – но, видимо, ошиблась, ибо в следующий миг Гарри продолжил: – Никто не просил ее мешать мне работать. В конце концов, мое терпение тоже имеет предел…

– Да что ж такого она натворила-то? – не выдержала я, но Гарри только махнул рукой и досадливо вздохнул, как бы говоря: «Э, да что там…». Несколько секунд мы сидели молча, не глядя друг на друга, и брат машинально перекатывал хрустальный шар в ладонях, словно собираясь показать какой-нибудь хитроумный фокус с его исчезновением.