Текст книги "Профессор Влад (СИ)"

Автор книги: София Кульбицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

– Достатошно, достатошно,спасибо!..

Песня оборвалась; женщина оскорбленно выпрямилась на стуле.

– Вам что же, Владимир Палыч, не нравится, как я пою?! – спросила она надрывно, со слезой в голосе.

Точно с такой же фальшиво-драматичной интонацией говорила и шульженковская героиня в возрасте последнего куплета, – видно, певица не совсем еще вышла из роли. Калмыков попытался было ее успокоить – дескать, очень нравится, но, видите ли, регламент… – и он выразительно постучал пальцем по запястью, но сделал только хуже: ахнув, бедняжка Ирина Львовна закрыла лицо руками и затряслась в судорожных рыданиях.

– Ну, ну, милая, – наклонился к ней смущенный старик. – Ну же, достатошно. Вы сегодня прекрасно пели. Ну, достатошно, достатошно…

Наконец, женщина, пресытившись лаской мужской руки, успокоилась, размякла, повеселела; достала из кармашка носовой платочек, утерла черные от туши слезы и, в последний раз ударив по подолу, словно беря финальный аккорд, громко, с вызовом сказала:

– Трям-трям!!! -

– после чего с достоинством поднялась, красивой, легкой, чуть вихлястой походкой сошла со сцены и, послав зрителям воздушный поцелуй, как ни в чем не бывало скрылась за дверью. Избавленный от нужды сдерживать чувства зал восторженно взвыл. Особенно ликовала экстремальная Аделина, тут же заявившая, что «берет эту тетеньку себе» – ей, мол, не так уж и часто удается повеселиться от души; профессор довольно кисло заулыбался, но, в который раз не устояв перед Эдичкиным обаянием, махнул рукой и «дал добро».

Назавтра пришел и наш с Саньком черед. «Единственный среди нас джентльмен», как язвительно обозвал его Калмыков, взял под свое крыло тоже «джентльмена»: трагически тряся сальными седыми патлами, Валерий Иваныч (облезлый, косматый, беззубый и злобный дед в синем спортивном костюме) хриплым шепотом поведал нам страшную тайну, до которой дошел своим умом: так называемый «кабинет трудотерапии», где мы сидим сейчас как ни в чем не бывало, представляет собой не что иное, как газовую камеру, – здесь уничтожают пациентов, неугодных властям. «Вон, видите, – указал он корявым пальцем куда-то вверх, – трубка торчит?..» И впрямь, в правом верхнем углу «душегубки» виднелось нечто, похожее на выхлопную трубу.

Мне досталось тихое, робкое, полноватое, стриженое «под горшок» существо в розовом халате и огромных с толстенными линзами очках; оно как-то сразу понравилось мне своей застенчивостью, – а также тем, что, единственное из всех, обошлось без мелодраматических эффектов, назвав лишь свое имя (Ольга) и возраст (сорок два года). Я сразу почувствовала в ней что-то близкое себе. Но профессор сказал, чтобы я не особенно-то обольщалась: работать с ней, предупредил он, будет ой как непросто – если вообще удастся ее разговорить; ибо молчит она не из соображений хорошего вкуса и такта, а просто потому, что страдает шизофренией с симптоматическим бредом преследования в очень острой форме.

3

История О. (как принято выражаться в нашем узком научном кругу), становится интересной начиная с ее тридцати восьми; до этого, если верить показаниям близких, никаких ярко выраженных странностей за ней не водилось… ну, разве что какая-то неестественная, истерическая привязанность к матери, старухе на редкость капризной и вечнобольной, как бывают вечнозеленые деревья. Ольга до того боялась хоть на полчаса оставить ее без присмотра, что в один прекрасный день уволилась с хорошей, высокооплачиваемой работы (она была учительницей в начальных классах престижного лицея, дети ее обожали!) и переквалифицировалась в надомницы, научившись вязать крючком тончайшие ажурные шали: таким образом она обрела счастливую, давно вымечтанную возможность не отходить от «мамулечки» ни на шаг.

Идиллия продолжалась вплоть до того дня, как вредная старушенция, демонстративно оскальзывающаяся на кухонном линолеуме или гладком кафеле ванной всякий раз, как дочери случалось отвернуться, добилась, наконец, своего, неожиданно для себя самой рухнув посреди прихожей и, как вскоре выяснилось, сломав шейку бедра. Спустя несколько месяцев она скончалась, – а несчастная дочь, считавшая себя материубийцей, не покончила с собой разве что потому, что как раз в те дни брат с женой, уехавшие лечиться от стресса на пляжи Шарм-эль-Шейха, подкинули ей на подержание двух малолетних племянников – старшую девочку и младшего мальчика (которым, может, и стоило бы такую жабу подложить, чтоб не изводили добрую тетю разными мелкими пакостями – Ю.С.). Давние, еще по лицею, подруги – дамы не Бог весть какой тонкой душевной организации – в один голос подзуживали Ольгу «учиться наслаждаться свободой», что в их понимании значило удариться в грубый разврат; несчастная, никем не понятая сирота вскоре устала отмахиваться от их лобовых намеков и, чтобы не вводить себя в искушение, попросту перестала впускать в свою жизнь назойливых доброжелателей – купила себе телефонный аппарат с АОНом, поставила всех в «черный список», да и сама старалась пореже выходить из дому.

Признаться, в первые дни она частенько ловила себя на чувстве редкостного, никогда прежде не испытываемого блаженства, причины которого сперва не понимала, и лишь потом до нее дошло, что это – одиночество; она еще долго с ужасом корила себя за невольное предательство, и вот тогда-то, кажется, и началось то странное, что стало началом ее болезни: время от времени Ольга будто бы ощущала на себе чей-то пристальный взгляд, зоркий, оценивающий и, пожалуй, недружелюбный. Это случалось все чаще, и в конце концов дошло до того, что она почти физически чувствовала, как невидимые щупальца шарят по ее телу. Будучи натурой впечатлительной и склонной к мистике, она поначалу решила, что, повидимому, за ней таким образом присматривает покойная мать – что само по себе и неплохо: получалось, что она, Ольга, вовсе и не осиротела, «мамулечка» по-прежнему живет где-то рядом, а если как следует напрячь воображение, то с ней, пожалуй, можно даже перемолвиться словечком…

Но вскоре Ольге пришлось отказаться от этой благостной иллюзии, ибо невнятное бормотание, которое исподволь начало преследовать ее днем и ночью, едва ли могло принадлежать ее матери: у той, что греха таить, голос всегда был немного визгливый, а этот – низкий, басовитый, одним словом, мужской; вслушиваясь, Ольга научилась различать даже два голоса – бас и баритон. Со временем к ним присоединился еще и тенор… Силясь понять причину странного явления, Ольга напрягала слух до предела. Впрочем, навязчивое бормотание и без того с каждым днем становилось все отчетливее, и вскоре Ольга начала разбирать отдельные слова, а затем и целые фразы, которыми обменивались невидимые собеседники. Поначалу это даже забавляло ее, как забавляет подслушивание чужих телефонных разговоров, но как же она была испугана, когда в один прекрасный день услышала: «А вы знаете, что она до сих пор девственница?..» – и еще много такого, чего она впоследствии не решилась повторить даже главврачу – там были очень интимные подробности. Так значит, это не она подслушивает, а за ней подглядывают – подглядывают мужчины!.. Но кто они, эти наглецы?.. Зачем наблюдают за ней?.. И где прячутся?..

Некоторое время Ольга грешила на соседа: к нему и впрямь часто заходили друзья пропустить рюмашку-другую, – и веселые их голоса, то и дело доносившиеся с лестничной клетки, в какой-то момент показались ей знакомыми. Несколько раз она даже почти собралась с духом, чтобы вызвать милицию, но что-то ее удерживало. И слава Богу – ибо говорливые бас и баритон вскоре стали сопровождать ее в магазин, и в сберкассу, и даже на прогулки в березовую рощу, расположенную близ дома. Бедная Ольга вся извертелась, пытаясь их обнаружить. Как бы не так!.. Притом с каждым днем голоса делались громче, а реплики – оскорбительнее: сначала мужчины попросту глумливо комментировали каждый ее шаг, каждое движение («О-о, смотри, пошла дура!»), затем принялись с мерзкими смешками обсуждать внешность («Н-да, ну и морда у нее… – Да что морда? Задница зато гляди какая!»), а ближе к осени до того обнаглели, что начали указывать ей, как вести себя в публичных местах («Разденься догола!» «Улыбнись вон тому парню, улыбнись, улыбнись ему, хи-хи-хи!»). Разумеется, Ольга по мере сил старалась их игнорировать – пусть хоть круглосуточно звучит в ушах грязная матерная брань! – но в мозгу, наконец, забрезжила догадка: ну конечно, никакие это не соседи… Милиция тут не поможет… Забирай выше… Это КГБ! Тут все стало на свои места. Конечно, для такой мощной организации нет ничего невозможного, она прекрасно оснащена технически – тут тебе и приборы слежения, и подслушивания, и дальнего и ночного видения, и рентгеновского просвечивания, и спутниковой связи; а ведь она, Ольга, и раньше слышала – только почему-то не обращала внимания, – как жужжат в ее одежде вшитые туда «жучки» (она представляла их себе в виде крохотных, в миллиметр длиной, металлических букашек) и как тенор – ей почему-то казалось, что он главный во всей троице – тихо выкликает: «Роза, роза, я тюльпан! Прием!..»

Когда неделю спустя Ольгин брат зашел к сестре по какому-то мелкому делу, то был поражен переменами в ее укладе: сперва он просто решил, что попал невовремя и Ольга не одна – так странно беззвучно, на цыпочках, ощупью перемещалась она в тесном пространстве прихожей, погруженной в кромешный мрак, – но, когда он попытался пробормотать запоздалое извинение, сестра одернула его: «Т-с-с!». Шепотом, приблизив губы к его уху, она объяснила, что он должен вести себя осторожно – квартира просматривается и прослушивается со всех сторон. Да и вообще зря он сюда пришел – теперь тоже попадет под колпак... Вернувшись домой удрученный, он рассказал обо всем жене, которая даже не сразу поверила в такой ужас; еще долго думали они-думали, как поступить, смекали-смекали. Как уговорить Ольгу лечь в клинику?.. Наконец, кому-то из них в голову пришла гениальная мысль. Ни в чем не противоречить, не разубеждать, а просто сослаться на старую, добрую российскую традицию – испокон веку люди, уставшие от преследований «госужаса», находят себе надежные укрытия в уютных палатах психиатрических больниц; Ольга, бывший педагог, то есть человек образованный (ну уж Мастера-то с Маргаритой мы все читали!), сама попросится в кузовок. И что же вы думаете? – так оно и вышло; в сущности, эти двое (оба технари) были готовыми психологами – хоть сейчас в наш вуз преподавать!

Чего никак не скажешь обо мне! Владимир Павлович был прав: эта чертова «О.», с виду такая добрая и кроткая, оказалась мне не по зубам! С первой же встречи рассекретив меня – плохо замаскированную агентку КГБ, – она стала изворотлива хуже Гарри и на все мои коварные, заковыристые психологические заезды отвечала коротко «да» или «нет», – если только не пожимала плечами, – а то и вовсе имитировала кататонический ступор, тупо уставляясь на подол замызганного розового халата… Не спасало и тестирование – палочка-выручалочка начинающего психолога. В анкетах и опросниках Ольга, недолго думая, ставила унылые прочерки; там, где нужно было выбрать один из трех вариантов ответа, ей, конечно, некуда было деваться, но при обработке результатов «коэффициент лживости» оказывался неприлично огромен; на мою просьбу изобразить на листе бумаги фантастическое животное она заявила, что, мол, не умеет рисовать (лгала!), – а когда я предложила ей ассоциативный тест «Пятна Роршаха», оказалось, что картинки эти больше всего напоминают ей… чернильные кляксы. Но вот тут-то она и прокололась. Вынужденная скрести по сусекам, я, конечно, сразу же сделала вывод, что она все еще втайне тоскует по своему учительскому прошлому – прошлому, отнятому у нее старухой-матерью, – а, стало быть, имеет все основания, чтобы неосознанно, скрываясь от себя самой, радоваться ее смерти; это, в свою очередь, порождает в ней чувство вины, за которым следует страх наказания, отсюда и бред преследования…

Эти смутные выкладки немало выручили меня на грянувшем вскоре судилище, где Калмыков, величественный и грозный, как Нептун, в своей язвительной манере пройдясь по «супернаивности» моих выводов, все же поставил меня в пример будущим коллегам, чьи дела, оказывается, шли и того хуже, – Эдичка жаловалась, что все никак не может систематизировать вселенский хаос разноречивых данных, ежедневно, ежечасно вываливаемых на нее говорливой пациенткой, а Санек запальчиво крикнул, что, мол, вообще сомневается в том, что его подопечный болен, зато с каждым днем все больше опасается «жидомасонов» и сионистского заговора, – и глянул на профессора с ненавистью. Ободренная тем, что единственная из всех сохранила лицо, я некстати расслабилась и переключилась на другое лицо, которое тоже не прочь была сохранить для себя – так оно меня интересовало; испытанный прием сработал моментально, подкинув прочную ассоциацию – яблоко «гольден», старое, лежалое, морщинистое, но еще вполне аппетитное; точно такое же я нынче утром обнаружила в холодильнике и кинула в сумку, чтобы съесть в перерыв, но теперь, не удержавшись от соблазна, украдкой извлекла жалкую копию на свет, чтобы сравнить с оригиналом, – на что последний, к моему стыду, отозвался сухим и крайне едким тоном:

– Вы проголодались? Кафе-бар «Ласточка», что за углом, работает круглосутошно…

Я испуганно спрятала плод обратно в сумку – и до самого конца собрания больше не высовывалась со своими научными изысканиями. Но что происходит? Как объяснить, что личность руководителя занимает меня куда больше, чем Ольгин психологический портрет? Неужели я до сих пор вижу в этом седом, костистом, занудном и не слишком-то доброжелательном старикане моего давнего друга – потерянного, но не забытого, виртуального, но – пусть он и не подозревает об этом – такого близкого?.. Неужели до сих пор тоскую по нему?.. Нет…

4

Зима всегда была для меня тяжелым временем: люди, и так-то не балующие внешними различиями, вдруг словно окукливаются, окончательно утрачивая индивидуальные признаки, их разномастные головы надежно прячутся под капюшонами, кепками, а то и шапками из натурального меха. Эти шапки, жутко неудобные на вид, я особенно не люблю, – против них никакое овеществление не помогает. Есть они, конечно, и у моих родителей – кажется, они называют их «колонок», – и подчас я глупейшим образом попадаю из-за них впросак.

Так случилось и на сей раз, когда в нашу дверь вдруг позвонили, и я, прошлепав к ней полусонная – прямо как была, в трусах и растянутой футболке, – углядела сквозь глазок мужскую фигуру в знакомом «колонке», из-под которого не менее знакомо поблескивали круглые очки. Решив, что папа, повидимому, забыл ключ, я поспешно впустила его в прихожую… и каков же был мой ужас, когда отец снял мокрую шапку, и на короткий страшный миг мне показалось, что его голова, много лет назад бесповоротно облысевшая, каким-то образом успела всего за одну ночь зарасти буйной рыжей курчавой шевелюрой!.. Лишь в следующую секунду, заметив у него в руке специфический чемоданчик, я сообразила, что это всего-навсего дядя Паша, сантехник из нашего ЖЭКа. Откуда он взялся? Мы его не вызывали. Недоразумение разъяснилось чуть позже, когда из спальни неохотно выползла заспанная мама. Оказывается, в ЖЭК позвонила от нашего имени соседка сверху, у которой с моим отцом, кажется, был неудачный роман: месть – кстати сказать, весьма изощренная – заключалась в непомерной скрупулезности специалиста, которому мы так и не смогли доказать, что произошла ошибка, и который еще добрых полчаса скитался по квартире, проповедуя нам осторожность и миллиметр за миллиметром прощупывая трубы в поисках несуществующей протечки.

«Колонковая» эпопея на этом, однако, не заканчивается… Часом позже я вновь увидела его на трамвайной остановке, куда присеменила с большим опозданием – задержал-таки, проклятый спец, а, кроме того, на дорогах в тот день стояла жуткая гололедица! – однако на сей раз шапке-обманщице не удалось ввести меня в заблуждение: слишком высокого роста был ее теперешний владелец, мой папа куда приземистее. Туда-сюда, туда-сюда, то и дело ежась, притоптывая ногами и потирая кожаной перчаткой покрасневший нос… бедняга, даже длинное драповое пальто его не греет; интересно, давно ли он дожидается? Если давно, то, может, не стоит рисковать, а лучше разок проехаться в ненавистном, вызывающем приступы клаустрофобии, зато надежном и теплом метро?.. Я вновь засеменила вперед, стараясь не поскользнуться, но вдруг застыла как вкопанная, поняв, что передо мной – не кто иной, как профессор Калмыков!..

Нет, сама по себе эта встреча вовсе не была удивительной: дядя Ося ведь рассказывал мне о нашем близком соседстве, да и где ж еще и жить пожилому профессору, если не в одном из старых московских двориков. Поразило меня другое. Каким-то непонятным и чудесным образом я узнала его в лицо, – несмотря на то, что яблоко-«гольден», на две трети скрытое шапкой и шарфом, из-за холода слегка изменило оттенок, а вместе с ним и сорт: нос слегка покраснел, губы полиловели, на щеках появились сизые пятна. Коринка?.. Королек?.. Нет, скорее, антоновка – уж больно кислым было выражение профессорского лица.

Или это не он?.. Единственный способ хоть как-то проверить это заключался в том, чтобы все-таки подойти и поздороваться; Калмыков – если это, конечно, был он, – сухо кивнул, тем самым отчасти подтвердив свое тождество, и тут же вновь забыл о моем присутствии, отчаянно затопав ногами и захлопав перчаткой о перчатку.

Тут, на наше счастье, вдали, за хитросплетением ветвей, красиво припорошенных снежком, затрещало и заискрило, – и в тот же миг из-за поворота выползла долгожданная желтая, рогатая, круглоглазая гусеница; глаза старика тоже округлились, – а секундой позже, когда Калмыков (я все-таки решила считать, что это он!) разглядел на лбу трамвая заветную буковку «А», в его мимике появилось даже что-то сладострастное: похожая гримаса обычно появлялась на лице Гарри, когда он рассказывал мне о своих самых грязных любовных похождениях. Выражение физиологической радости и предвкушения удовольствия, которое вот-вот должно было доставить старику мягкое сиденье и уютное тепло вагона, вдруг сделало лицо профессора настолько живым и подвижным, что мне никак не удавалось четко сфокусировать на нем взгляд – так бывает во сне, когда пристально смотришь на какой-нибудь предмет, а он вдруг начинает неудержимо и причудливо изменяться, и ты никак не можешь понять, что перед тобой – вольтметр, пепельница или колодыр.

Меж тем наш «А», наконец, добрался до остановки и двери его гостеприимно разъехались; с достоинством придерживая длинные полы пальто – на которые я иначе могла бы ненароком и наступить, – профессор поднялся в салон и уверенным шагом направился к тому единственно пустующему местечку, что развернуто на 90° и предназначается для престарелых и инвалидов. На меня он по-прежнему не обращал никакого внимания, и внезапно я сообразила, что он просто-напросто не узналсвою практикантку… Это уязвило меня – вообще-то я привыкла к обратному: стоит мне выйти в коридор или спуститься в холл к стенду с расписанием, как люди, абсолютно мне незнакомые, кидаются на меня с радостными криками: «Юлечка, Юлечка!» – и давай тискать и тормошить; а вот теперь я сама оказалась на месте человека, которого не узнали в лицо,– и ощущение, надо сказать, было не из приятных. Зато профессор, как ни в чем не бывало, уютно устроился на сиденье – и, сняв шапку-«колонок» (да! под ней оказалась слегка примятая, чуть взмокшая, но все-таки заметно густая серебристая шевелюра!), блаженно прикрыл глаза, как бы разрешая мне бродить взглядом по его удивительному лицу, сколько душе угодно.

В пути нас ждало маленькое приключение. На «Яузских Воротах» в салон, чертыхаясь и матеря каждую ступеньку, забрался инвалид – пьяный расхристанный старикан в потрепанном ватнике; самодельная суковатая клюка крепилась к его запястью обрывком засаленной веревки, растрепанные седые космы кое-где слиплись в черные колтуны, а лицо было все в ссадинах – очевидно, несколько минут назад несчастный хромец потерпел поражение в неравной битве с гололедицей. Тяжко, с присвистом дыша, злобно бормоча что-то себе под нос, старик поковылял вдоль салона, ища свободного места; так ничего и не нашел, остановился подле дремлющего Калмыкова – и начал хрипло ругаться, размахивая руками: грубообструганная палка так и ходила ходуном – взад-вперед, взад-вперед…

Тут мне (стоящей чуть поодаль и с интересом наблюдающей сцену) вдруг пришло в голову, что эти двое, спящий и бодрствующий, до жути похожи друг на друга – не только ростом и комплекцией, но и статью, и даже характерной брюзгливой мимикой; вот только шевелюра новоприбывшего (густотою, если вглядеться, не уступившая бы Владовой!), утратив цвет и форму, превратилась в замызганную, раскисшую мочалку, – но, если ее как следует промыть, а самого старикашку подлечить и приодеть, сходство будет разительным. Так почему же, спросила я себя, израненное лицо инвалида кажется мне тем не менее стандартным, абстрактно-стариковским, тогда как лицо Калмыкова, морщинистое, но ухоженное, изумляет конкретностью, уникальностью, чьей сути я, однако, все еще не могу уловить?.. В чем же разница?.. В чем?.. Если бы подойти поближе… я могла бы… я, наверное, могла бы…

Внезапно инвалид, все это время злобно бормочущий под нос что-то бессвязное, замолчал и уставился прямо на меня; в следующий миг его красные, воспаленные глазки злобно сверкнули, суковатая палка вновь заходила ходуном, – и он, угрожающе матерясь, двинулся в мою сторону. Спасло меня лишь чудо. В элегантной даме в мехах, сидящей чуть поодаль, вдруг заговорила совесть – чувство вины тож, – и она, секунду помедлив, встала, уступая старику заветное место; тот заворчал было, досадуя, что его сбивают с толку, но, поразмыслив, сдался и с кряхтением опустился на сиденье.

Я не могла сдержать облегченного вздоха: честно говоря, я плохо себе представляла, чего ожидать от полубезумного старика. Университетские лекции на этот счет молчали. Геронтопсихологию мы прошли мельком, так сказать, по касательной, с закрытыми от уважения глазами; чувствовалось, что тема старости слегка пугает преподавательницу, которая и сама была уже немолода, – и единственным, что мне из этого занятия запомнилось, был каверзный вопрос одной из самых чопорных и суровых жриц, еще на первом курсе намертво застолбившей для себя место напротив преподавательского стула: каким образом пожилым человеком ощущается – если, конечно, ощущается – краткость отпущенного ему отрезка, и как это осознание влияет на его психику?.. Тема смерти, скользнувшая в вопросе, вызвала у аудитории нездоровый интерес, и мы навострили уши, – но ответ педагога нас разочаровал. Краткость «отрезка», сказала она, на психику вовсе не влияет, ведь подсознательно он воспринимается не как отрезок, а, скорее, как луч: это прошлое с каждым днем увеличивается в размерах, а будущее всегда бесконечно, сколько бы лет тебе ни было – пятнадцать, шестьдесят пять или девяносто… Вспомнив эти слова, я подумала, что, коли так, то Владимир Павлович, который в эту минуту блаженно подремывает, прислонившись головой к стеклу, рискует проехать свою остановку, – если, конечно, я вовремя о нем не позабочусь.

Но тут металлический голос объявил ее название, и мы с профессором Калмыковым, бодрым и свеженьким, как огурчик, вместе и в то же время порознь, в числе прочих пассажиров покинули трамвай.

5

Воскресенье, traditional family partу: сидим втроем на кухне, пьем чай с вареньем, смеемся, болтаем; вдруг папа роняет ложечку, мама: – Ха-ха, баба спешит (женщина, то есть, торопится в гости)! Такая примета! – Папа, с нарочитой серьезностью: – А может, она просто позвонит или пришлет SMS? Нет, правда, все эти приметы когда появились? – тыщу лет назад, люди, небось, еще и не подозревали о возможности общения на расстоянии; но нельзя же требовать, чтобы теперь, в наш атомный век, мы ходили друг к другу в гости с той же регулярностью, как роняем столовые приборы! Да еще в огромном мегаполисе!.. – Мы с мамой: – Хе-хе-хе, точно!.. – Вдруг: дзы-ы-нь! – телефонный звонок; мама: – О-о-о! Ну ты как в воду глядел!.. – Бежит в комнату, где аппарат, и секунду спустя возвращается с мрачным лицом: – Юля, тебя. – Папа, заинтересованно: – Что, никак ошибка вышла? Мужик?.. – Мама: молчит. Иду в гостиную, беру трубку: – Але?.. – Нет, правда, вроде женский голос: – Здравствуй, Юлечка!.. (Кто бы это мог быть?..) Как живешь, милая?.. (Ничего, спасибо…) Что к нам не заходишь?.. – А-а, так вот почему сникла мама, теперь-то я поняла: ну, конечно же, тетя Зара!.. Вот только голос у нее какой-то странный, потому-то я и не признала его поначалу (богатой будет!): глухой, сдавленный, словно бедняжка еле сдерживает рыдания… О господи! Да уж не случилось ли чего с Гарри?..

– Да, – грустно подтвердила тетя Зара, – да, Юлечка, случилось. (Боже мой, что?!) А вот что: несколько дней назад он приобрел двухнедельную путевку на Крит…

Ох ты, господи!.. Да что ж тут плохого?.. В кои-то веки критический настрой изменил брату! Наконец-то хоть одна гетера удовлетворяет его строгим критериям!.. Я, поначалу и впрямь слегка струхнувшая, от облегчения развеселилась и принялась каламбурить – это у меня папино. Но тетя Зара: – Ох, Юлечка, Юлечка!.. Беда-то какая!.. И ведь он всегда так потешался над своими друзьями-идиотами, – что те, мол, вечно «ездят в Тулу со своим самоваром»! Так ловко отбивал у них эти «самовары», то есть возлюбленных – это называлось у него «борьба с глупостью»! Так трогательно хвастался своими победами!.. А теперь молчит как партизан, и даже с матерью не поделится, – как ни подъезжала она с разных сторон, как ни пыталась выведать подробности, единственным, что ей все-таки удалось узнать, было имя: Анна… Нет, ты только вслушайся: Анна! Очень даже красноречивое имя, не какая-нибудь там «Юля»! Услышишь его и сразу чуешь – попахивает чем-то серьезным…

– Юлечка! – уже не сдерживаясь, рыдала Захира Бадриевна, – миленькая моя! Ты же дружишь с моим Игоречком, – в детстве, помню, уж такие были друзья, не разлей-вода!!! Может, хоть ты мне откроешь глаза – что это за Анна такая, откуда она взялась на мою голову?!..

– Ой, кто-то в дверь звонит! – испуганно ответила я – и поспешила повесить трубку: уж конечно, мне было известно многое, даже, наверное, больше, чем она могла предположить, – но, раз сам Гарри считал нужным хранить свою тайну, я и подавно не собиралась ее выбалтывать. Да ничего не случится с тетей Зарой, пусть поволнуется. Когда она встретится со своим страхом лицом к лицу – сама поймет, как повезло ее Игоречку: все, кто хоть раз видел Русалочку, в один голос поют, что, помимо дивной красоты, эта чудо-девушка одарена еще и фантастическим обаянием, тонким вкусом, а также скромностью, кротостью и доходящей до святости добротой…

О том, что моего названого брата, циника и шарлатана, угораздило наконец-то влюбиться всерьез, я узнала недавно от него же самого: с детских лет Гарри привык поверять мне все свои самые страшные тайны, вот и на сей раз не утерпел. Правда, теперь это вышло нечаянно, само собой: в тот вечер я напросилась к нему в гости – совсем ненадолго, хотела только взять у него прошлогодние конспекты по посттравматическому стрессу (а кстати и полистать зачитанный до дыр, истрепанный еще дяди-Осиными руками «Сексуальный Гороскоп» – кто-то сказал мне, что профессор Калмыков Дева), – но как-то так вышло, что мы, завороженные шаманской пляской слабого огонька одинокой свечи, истомленные вкрадчивой лаской богатого и утонченного старика «Хеннесси», выпали из времени, заговорились, заностальгировались и засиделись в братнином кабинете допоздна.

Обиталище Гарри давно уже ничем не напоминало былую комнату октябренка из букваря: теперь здесь не было люстры и небольшое пространство узкого «пенала» освещалось натыканными по углам бра, что с приходом сумерек создавало в комнате таинственно-мрачную атмосферу. У окна, плотно занавешенного тяжелыми, багровыми до черноты шторами, по-прежнему стоял письменный стол, но теперь на нем красовался – о ужас! – череп, выкраденный Гарри из кабинета анатомии; справа от этого мрачного экспоната стояло тусклое настольное зеркало в вычурной бронзовой раме на массивной подставке, а слева – оплывшая свеча, вставленная в почти неузнаваемую под застывшей коркой восковой лавы бутылку из-под «Хеннесси»; у ее подножия загадочно поигрывал бликами хрустальный шар. Тут же располагался и компьютер, почти нелепый в своей прозаичности, впрочем, Гарри накрывал его темным полотном, отчего тот превращался в черный ящик, таинственный и жутковатый, как и все предметы в этой концептуальной комнате. Расшатанную тахту сменил уютный диванчик, обитый черным велюром; на нем-то мы теперь и сидели, перешептываясь (тетя Зара, отправляясь на боковую, предупредила нас, чтобы не шумели) и потягивая душистый коньяк из больших, круглых хрустальных бокалов.

– Да, кстати, – сказал вдруг Гарри, – ты ведь перезваниваешься с Оскаром Ильичом. Не знаешь, он в Москву в ближайшее время не собирается?..

Еще с минуту я бурно откашливалась, подняв руки кверху, а брат заботливо похлопывал меня по спине: если бы дядя Ося каким-то чудом мог слышать, что его обожаемый экс-пасынок им интересуется, он, наверное, от счастья подпрыгнул бы до потолка… И разбил свою лысую голову: уж я-то знала, что Гарри ничего не говорит и не делает просто так. Ну, так что ему на сей раз нужно от моего бедного дяди?..

– Да ты понимаешь, – нехотя объяснил названый брат, – тут один человек работу ищет… психологом в школе… Анютка… Помнишь ее?.. Ну, блондинка, красивая такая, на русалочку похожа?.. Хотя бы на пол-ставки…

– Это которую Калмыков… – начала я и тут же прикусила язык: брат стиснул свой бокал так, что, казалось, вот-вот раздавит, а по лицу его пробежала уже знакомая мне нервическая судорога. К счастью, он тут же взял себя в руки, глубоко вздохнул, отхлебнул коньяку и почти спокойно сказал:

– Ну да, именно. Так вот, я подумал, может, у Ильича остались какие-нибудь концы? Он ведь работал в школе…

Что за ерунда?.. Устроиться в общеобразовательную школу, да еще на пол-ставки – да ведь это раз плюнуть!.. Ан нет, возразил Гарри, с Аннет случилось иначе: в поисках места она обошла пол-Москвы, и все бестолку; причина отказа везде одна и та же – «слишком эффектная внешность»; а как-то раз, выйдя за дверь учительской, Анна услышала даже: «Какая-то авантюристка». А она просто очень любит детишек и с ранних лет мечтает помогать обиженным и слабым, – потому-то и рвется в простую бюджетную школу, а не какой-нибудь там элитарный колледж; но разве кто в это поверит, увидев ее длинные ноги и роскошный бюст?!