Текст книги "Золотая змея. Голодные собаки"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

– А правда ли, что в масато примешивают слюну?

– Да, сеньор. Чтобы приготовить масато, надо хорошенько прожевать юкку, бросить жвачку в деревянное корыто и дать суслу перебродить. Это и будет масато. Ну, а поверите ли вы, что я сам пил его, и с удовольствием?

– Не может быть!

– Истинная правда, сеньор. Теперь я говорю «омерзительное масато», но однажды – и потом это повторялось не один раз – оно мне вовсе не показалось омерзительным. Впервые я отведал его, когда пробирался вверх по Уальяге. Ведь на каноэ можно плыть только вниз по течению, причем этих дикарей-индейцев совсем не пугают каньоны и пороги. А вверх по реке на каноэ не пройдешь, приходится вытаскивать его из воды и нести на себе. Однажды мы совсем выбились из сил, каноэ оттянуло руки, а кругом камни, лианы, короче говоря, сущий ад. Я так устал, что больше не мог идти. Тогда один индеец протянул мне свою флягу с масато, я глотнул раз, другой… И вовсе оно не показалось мне ни грязным, ни омерзительным. На вкус питье это сладкое, и оно меня как-то сразу подкрепило. Никак я не мог тогда вдоволь напиться, все хлебал и хлебал… С тех пор всякий раз, как попаду, бывало, в сельву, без масато обойтись не могу. Так что грязь, слюна – все это предрассудки…

Инженер больше ни о чем не спрашивает, старик тоже молчит. Оба думают об одном и том же: среди первозданной, дикой природы человек невольно и сам дичает, и может наступить такое время, когда он даже падаль будет есть, лишь бы выжить, ведь борьба за существование здесь идет жестокая, непримиримая.

– Итак, сеньор, – продолжает дон Хуан, – проводники не захотели оставаться в сельве. Да к тому же, что за охота служить пищей летучим мышам, а их там столько и такие они прожорливые, что нападают даже на людей, особенно в безлунные ночи. Когда же луна появляется, надо ложиться в том месте, куда падает ее свет, и тогда летучие мыши трогать не будут. Их самый надежный союзник – темнота, а уж ее-то в сельве всегда хватает. Путешественники, о которых я вам рассказываю, к утру находили у себя по две-три раны на шее или на ногах. Эти кровососы набрасываются даже на лесных птиц и кур, ведь нехристи-индейцы кур держат…

Инженер, с дотошностью, достойной бывшего ученика коллегии братьев-реколетов, тут же вставляет вопрос:

– Нехристи? Почему, разве они не верят в бога?

– Кто ж их разберет, сеньор… Они считают, что бог – это самое высокое дерево или самая широкая река, у них свои обряды и свои колдуны, которые все это им объясняют. А христианскую веру они принимают только корысти ради. В давние времена миссионеры старались привлечь дикарей подарками, потому что проповеди не давали никаких результатов, да к тому же миссионеры не знали местных наречий. Для дикарей непостижимы такие вещи, как непорочное зачатие девы Марии или святая троица, а чтобы человек пожертвовал собой ради спасения других – уж этого они и вовсе не в состоянии понять. Как-то раз индеец из племени гибитов получил в подарок нож, зеркальце и стеклянные бусы за то, что позволил окрестить своего сына… А на следующий день он опять пришел, просит еще раз окрестить мальчонку…

– Я вижу, дон Хуан, вы никогда не закончите рассказ про тех путешественников, – улыбается инженер.

– Так ведь вы все спрашиваете, волей-неволей отвлекаешься. Душа неприкаянная не требует столько молитв, сколько вы объяснений… Но я скоро кончу, наберитесь терпения. Чего только те гринго и Лескано не сулили своим проводникам, но они все равно ушли, оставив путешественникам все их винчестеры, револьверы, карты, планы, консервы, компасы и груду всяких побрякушек…

– И что же?..

– А то, что с тех пор никто больше о них ничего не слыхал. Они не появились ни на том берегу, где в некоторых местах живут белые поселенцы, ни на этом. Сельва есть сельва, сеньор…

Молодой инженер на сей раз, видно, более трезво воспринял слова дона Хуана; он долго молчит. А тот смотрит на него глазами древнего мудреца и нисколько не удивляется, когда слышит новое возражение:

– Так-то оно так, но они действовали не по системе…

– Может быть, сеньор. Но только тут своя наука. Что делать, если человека укусит змея или настигнет не знающая промаха стрела, как выбраться из лабиринтов сельвы или из шальных стремнин? Как удержаться на краю бездонной пропасти? Эту науку можно постичь только здесь, сеньор.

– Вот увидите, дорогой дон Хуан, я не отступлюсь, я доведу до конца это большое и нужное дело.

Дон Хуан – старый боевой петух – хочет прикончить свою жертву одним взмахом крыла. Он спрашивает как ни в чем не бывало:

– У вас уже есть какой-то определенный план?

– Что касается сельвы и Уайабамбы, то все это очень любопытно, я бы сказал, по-настоящему интересно… Может быть, стоит подумать о рудниках, говорят, здесь есть руда. Одним словом, там видно будет.

– Однако, друг мой, вы до сих пор в нерешительности. Ну что ж, потом вы мне сами все расскажете, а пока что я советую вам подняться на вершину Кампаны, оттуда все видно как на ладони. Для начала посмотрите… А потом изучайте, исследуйте, но только обдумывайте каждый свой шаг. Вы собираетесь посетить Бамбамарку? Так вот, как только придете туда, сразу же прикиньтесь больным…

– Вы шутите, дон Хуан!

– Нет, я говорю вполне серьезно. Индейцы Бамбамарки очень обидчивы и в любой мелочи готовы усмотреть неуважение к себе. Алькальд или сам губернатор вас встретят как родного – гостеприимства им не занимать, – вам подадут в огромных тыквенных плошках картофель, похлебку и вареную оку[25]25
  Ока – съедобный корнеплод, растущий в странах Южной Америки.


[Закрыть]. И все это вы должны будете съесть, иначе потом вас вообще кормить не станут. Им кажется, что все люди так же прожорливы, как они сами, и раз вы не съели всего, чем вас угостили, значит, вы их не уважаете. Так что, не мешкая, попросите, чтобы вам принесли питья, настоянного на мелиссе или апельсиновом цвете, – они покупают их в Калемаре, – и побожитесь, что с желудком у вас хуже некуда. Тогда, если даже вы будете есть совсем мало, дружба ваша не разладится…

Инженер смеется. Ох, уж эти дикари! Но его-то не проведешь, он достаточно наслышан о глупости индейцев. Ну да ничего, приберем мы их к рукам!

– Поверьте, дорогой дон Хуан, дело, которое я затеял, изменит даже здешние обычаи. Больше всего меня возмущает их дурацкая привычка жевать коку. Курить пусть курят, но кока – это ужасно! Они совсем дуреют от нее и ходят как сонные мухи. Я думаю, что кока пагубно сказалась на психике индейцев и метисов. Ведь они одурманивают себя испокон веков…

– Без сомнения, сеньор. Знаете что, я бы посоветовал вам обратить внимание на Мараньон. Разве плохо заняться промывкой золота? Оно там прямо под ногами валяется, нагибайся и бери… Не будь я так стар, я обязательно занялся бы промывкой, а теперь где мне! И климата не выдержу, и твари всякие заедят.

– Вот увидите, дон Хуан, что тут будет. Настанут новые времена…

В комнату входит старая индианка с землистым лицом. В открытую дверь врывается ветер. Индианка, похожая на черную тень, сгорбившись, прижав к груди руки и глядя в пол, говорит чуть слышно, что кушать подано. И мрак снова проглатывает ее.

– Я был бы очень рад… поверьте, очень… Но горы, сельва и река – это крепкие орешки, сеньор.

* * *

Чуть забрезжил рассвет, дон Освальдо, сильно задетый за живое рассказами о сельве, отправился в горы. Прежде всего он должен добраться вон до той вершины, – сейчас, прикрытая лохмотьями облаков, она еле-еле видна, – осмотреть сверху местность, прикинуть маршрут. Рудники! Сельва! Этой дикой и щедрой природой завладеет богатая компания, она будет здесь хозяйничать и насаждать цивилизацию, она проложит дороги, ее машины выкорчуют леса, врежутся в земные недра, промоют золотоносные пески, соберут дикие плоды – одним словом, человек возьмет в свои руки все то, чем он пренебрегал до сих пор.

Проводник – индеец с темной кожей, угловатый как скала, ровным привычным шагом идет впереди коня, на котором восседает инженер. Дону Освальдо очень хочется втянуть проводника в разговор, но тот скуп на слова, ему больше по душе постукивать по тыквенному горшочку с известью, да жевать свою милую коку. Инженеру остается лишь делать «умные» выводы из своих наблюдений, и он отмечает, что человек здесь полностью сливается с природой: в долине он разговорчив, под стать реке и деревьям, а чем выше поднимается пуна, тем он молчаливее. Навстречу попался индеец, погоняющий двух мохнатых осликов.

– Откуда ты идешь?

– Из Бамбамарки, тайта.

– А куда, к Мараньону?

– Да, тайта.

– За кокой и бананами?

– Да, тайта…

– Как ты думаешь, дождь сегодня будет?

Индеец медленно оглядывает небо:

– Не будет, тайта.

Пришпорив коня, инженер догоняет проводника, – все-таки надо заставить его разговориться.

– Скажи, почему бамбамаркинцы такие неразговорчивые?

– Уж такие они, тайта.

– А ты?

– И я такой же, тайта.

Этот индеец из поместья не собирается, видно, делиться ни секретами своей общины, ни своими собственными. Дон Освальдо хорошо знает, что индейцы вообще-то поговорить любят, но только не с белыми. Увидев светлую кожу или непривычную одежду, они плотно сжимают губы и разжимают их только для того, чтобы как можно короче ответить на вопрос. Но как только они усядутся в кружок перед чьей-нибудь хижиной, около гумна или на задворках хозяйского дома, сколько тогда можно услышать рассказов об их жизни, сколько чудесных легенд! Они знают, как плачет трава в засуху, как озеро покрывается пурпуром, вспоминая о гибели восставших когда-то воинов, обезглавленных и брошенных в его воды; они знают, что говорит солнце, проплывая над облаками, и как во время грозы святой Исидор, покровитель землепашцев, скачет на подкованном горячем жеребце через все небо, приказывая дождю полить хорошенько землю. Они знают прекрасную легенду о Тунгурба́о, юноше, который появился однажды в Чикитене, и никто не мог сказать, откуда он пришел и куда исчез потом, хотя жил он там долго и лунными ночами все играл на золотой флейте, очаровывая и соблазняя девушек своей волшебной музыкой, такой нежной, чистой и звонкой, – а звучала она на всю округу, – какой никогда еще никто не слыхал. Потом Тунгурбао исчез, может быть, не вынес слез обманутых им девушек, а может быть, кончился его контракт с дьяволом. Давно это было, очень давно…

Вершина Кампаны уходит в самое небе.

Путники огибают Бамбамарку, маленький городок на берегу зеркального озера, в воды которого смотрятся каменные домики с осевшими стенами и заостренными, как лезвие топора, крышами. Дальше начинается трудный, крутой подъем. Ландшафт изменился. Кустарники попадаются все реже. Посевы тоже, и по обе стороны каменистой тропы торчат, поблескивая росинками, одни только желтые стебли горных трав. Становится холодно, ветер сушит губы.

Скалы нависли над самой головой, острые камни усеяли крутой скат обрыва и тропу. Теперь гнедому предстоит карабкаться по этой узкой полоске, по скользким, как мыло, изломам тропинки. Среди скал бродят коровы, щиплют жесткие стебли ичу. Отсюда начнет несчастный гнедой свой крестный путь к далекой вершине. Бедняга оступается, скользит, останавливается. И тогда оба – конь и всадник – с опаской поглядывают вниз: чем выше, тем глубже пропасть, тем отвеснее кручи. И опять вперед, шаг за шагом, поворот за поворотом, уступ за уступом. Будет ли этому конец? Нет, не будет. Кто задумал отнять у пуны ее богатства, обречен на жестокие испытания.

Инженер оборачивается – маленькая Бамбамарка кажется теперь совсем игрушечной. Люди снуют там как муравьи, а голубое озеро – глаз земли – глядит, не моргая, любуясь величавыми просторами гор.

Но наползает густой туман. Городок, скалы, небо и тропу обволакивает белое руно. Только фигура проводника в темном пончо чернеет впереди, перед самой мордой коня.

– Если и дальше так будет, мы ничего не увидим.

Индеец, как всегда, краток:

– Это утренний туман, он разойдется…

Проводник снова принимается за свою коку, а инженера охватывает тревога – конь все чаще скользит и спотыкается. Вдруг где-то в густой ватной пелене заблеяли овцы и послышался печальный напев. Это пастушка бродит со своим стадом, и странным кажется инженеру, что совсем рядом есть какая-то жизнь, но он слышит лишь унылую песенку:

 
Кондор, улетай скорей,
моих овец не трогай,
моих овец не трог-а-ай…
 

Голосок звучит тоненько, нежно, в нем слезы и мольба. А потом сильнее, строже, хотя также печально:

 
Если ты их тронешь,
первым и умрешь,
первым и умре-е-ешь.
 

Грусть передалась и дону Освальдо. Очень заразительна печаль этих песен, в них боль целого народа, его страдание и терпение, его муки, порожденные жестокостью белых хозяев и беспощадной силой этих безмолвных круч. Песни эти – дети голода и плетки, скал и лесных хищников, снегов и туманов, одиночества и ветра.

Напев стал затихать, а потом и совсем замер где-то далеко внизу. Подъем делается все круче. Тропинка упрямо карабкается вверх, выступы скалы, задевая за стремена, тянут их вниз. Туман, туман… Уже не видно ни одной травинки. По краям тропы жмутся к земле широкие листья каких-то растений. Туман… Ага, оказывается, глаз постепенно привыкает, нужно только пристальнее вглядываться. В нескольких метрах от себя дон Освальдо различает черные и синие каменные глыбы и широкие кривые пласты горной породы. Но вот тропа исчезает в осыпи, и проводник останавливается.

– Лошадь останется здесь, ей дальше не пройти…

Гнедого привязывают к камню, и, глядя, как люди тают в тумане, он тоскливо ржет.

Когда приходится лазить по горам, по осыпям, по гладким откосам да острым камням, мягкие охоты гораздо удобнее, чем подбитые гвоздями сапоги. Инженеру трудно идти, ноги разъезжаются, и проводник все время шагает рядом, следит, чтоб тот не упал с отвесного обрыва и не сломал себе шею. У дона Освальдо гудит в ушах, и индеец чувствует, как рука инженера, которую он все время держит в своей, холодеет и деревенеет. Очень трудно дышать. А может быть, здесь вообще нет воздуха?

– Вернемся, пожалуй…

– Вершина совсем близко…

Они снова карабкаются по уступам. Туман все упрямее прячет обрывы, и чем дальше, тем страшнее и бездоннее они становятся. Еще одно усилие, и наконец вот он, голый гребень горы. Проводник пристально вглядывается в каждый выступ и каждую расщелину. Они делают еще несколько шагов, и, когда инженер начинает чувствовать, что ноги больше не держат его, перед ним вырастает, тускло поблескивая холодным стеклянным блеском, черный, обледенелый утес.

– Здесь, тайта.

– Вершина?

– Да, тайта.

Дон Освальдо садится рядом с проводником. Слоится туман, растревоженный ветром. Ветер треплет пончо индейца, стараясь сорвать его и острыми ледяными иглами впивается в тело инженера, пробиваясь сквозь толстый шерстяной свитер.

Юноша почувствовал, как бешено, в какой-то отчаянной тоске заколотилось сердце, как задрожала каждая жилка и больно застучало в висках. А когда из носа хлынула кровь, он не выдержал:

– Ты что же это, негодяй, решил меня угробить здесь?

Индеец убежал бы, но блеск револьвера останавливает его.

– Дикарь безмозглый, идиот, тупица! – не унимается инженер, между тем как платок, который он прижимает к носу дрожащими руками, все сильнее пропитывается кровью.

– Эта горная болезнь, тайта… Надо коку пожевать…

Индеец протягивает ему пестрый кисет с размельченным листом коки. Дон Освальдо хватает щепотку и торопливо жует, вместе с известью, скорее, скорее…

Взошло солнце яркое, но холодное. Своим ясным светом оно щедро озарило торопливо бегущие внизу облака. Проглотив горьковато-сладкую слюну, юноша закрыл глаза. Никаких ощущений – все поглотила тихая отрешенность, сознание растворилось в великом молчании вселенной… Разве здесь есть люди? Или это уже смерть?

Нет, это не смерть. Приоткрыв глаза, он смотрит вдаль на восток и медленно поднимается, повинуясь какому-то странному чувству. Там, за поредевшей пеленой облаков, раскинулся безбрежный, черный океан. Склон Кампаны уходит вниз крутыми отрогами и теряется в его темной массе, волнистой, густой, молчаливой, бездонной и неоглядной. В нем гаснут даже солнечные лучи. Это – океан ночи. Это – сельва.

Сизые тучи, встав над горизонтом, как бы обрисовали ее края, но она не кончается там, она уходит дальше, таинственная и неизведанная, и где предел этой тьмы – человеку знать не дано.

«Сельва!» Дон Освальдо произносит это слово, и оно странно звенит в тишине. Глядя вниз на удивительное черное сияние, он вздрагивает, дрожь пробегает по всему телу, с головы до пят, сердце замирает.

И в эту вечную ночь, теряясь в ней, уходит белая лента, сразу даже трудно понять, что это река. Сколько же вековых деревьев, одержимых жаждой жизни, сплетают там, внизу, свои ветви, а когда они падают (тут поневоле вспомнишь рассказы дона Хуана!), прокладывая длинные просеки, над ними тут же смыкается мрак, их тут же вбирает в себя безбрежная ширь, которая не знает, что такое время, – нужны века, чтобы пройти и покорить ее. Это – сельва.

Инженеру хочется поделиться с кем-нибудь своими впечатлениями, он оборачивается к индейцу, но тот нем и равнодушен, как камень. Как скалы, те, что виднеются вдалеке, и те, что уходят на север, вытянувшись в бесконечную цепь тесно прижатых друг к другу величественных хребтов, над которыми царственно возвышаются молчаливые и гордые колоссы – пик Кальянгате и сверкающая снегами вершина Кахамаркильи…

Но где же начало всему этому? Обернешься к югу, и там то же самое, тот же хаос остроконечных пиков, уходящих за горизонт. На склонах чуть заметно чернеют хижины селений. Бамбамарка кажется просто россыпью камней, а людей и стада даль совсем поглотила. Горизонт, как всегда, разрисован тучами. То же самое и на западе, те же каменные гиганты тянутся вверх своими неровными зубьями, стремясь проникнуть в ту таинственную высь, где люди ищут бога.

А далеко внизу петляет среди горных гряд, пересекая их с запада на восток, широкая белая лента. Она змеей обвилась вокруг подножий, соединяя и тесня их, стараясь увлечь за собой в своем торопливом беге. Это – Мараньон, могучая река, такая же могучая, как горы и сельва. Горы никак не могут спрятать ее; исчезая где-то за Кахамаркильей, она не раз напоминает о себе широкими излучинами, как бы давая понять, что путь ее лежит далеко, и где он закончится, никто, кроме самой реки, определить не властен.

«Горы, сельва и река – это крепкие орешки, сеньор».

Это – сама вечность.

V. РЫБЫ И НУТРИЯ

Вода пошла на убыль, и теперь нам со старым Матиасом уже не стоило никакого труда гонять наш плот от берега к берегу. Река совсем очистилась, и каждое бревно невзрачного плотика Рохелио будто говорило: «Теперь мне все нипочем!» Бесшумно, как прибрежная пена, наплывало ясное лето. Отступая к своему извечному руслу, река оставляла на берегу затоны, к которым нас влекло неудержимо. Там мы ставили верши. Старик радовался, как дитя, пристраивая эти воронкообразные, сплетенные из тростника или бамбука ловушки так, чтобы они не перевернулись и ни одной рыбешке не удалось от нас ускользнуть. А под обрывами в омутах мы глушили рыбу динамитом. Тут нужна сноровка, иначе уйдешь с пустыми руками. Сперва надо покрошить в воду кусочки вареной юкки и мяса, тоже вареного. Стайки рыбешек набрасываются на корм, торопятся, суетятся, вот тогда-то самое время бросать динамит. Рыбешки тучей налетают на серую гильзу с белым хвостиком – взрыв – и, глядишь, вся добыча лежит вверх брюхом. Надо еще и плавать хорошо, ведь вылавливать рыбу приходится при сильном течении, а она выскальзывает из рук, как ртуть, и если замешкаешься, на берег ничего не успеешь выбросить. Из тех рыб, что течением выносит в реку, мы ловим только самых крупных.

За этим занятием мы проводили много времени. Я совсем забросил свои бананы, а дон Матиас так и не собрался сходить в Рекодо-дель-Лобо. Однако, что с Артуро и Рохелио, где они пропадают так долго?

Старик время от времени вздыхает:

– Тяжело сейчас нашим ребяткам, уж верно, что тяжело. Если вода не поднимется, трудновато им будет проскочить Эскалеру… То, что вода спадает, это хорошо, но пора бы ей и остановиться.

И каждый раз после его слов я задумывался об Эскалере. Это длинная расщелина, дно реки там все сплошь в острых камнях, а отвесные, будто рассеченные ножом скалы стоят так тесно, что для русла остается только узкий проход. Это ворота реки. То тут, то там из воды высовываются каменные клыки, их приходится все время огибать, а кругом такой грохот, что даже крика человеческого не слышно. Если на плоту больше четырех человек, выбирают старшего, он встает или садится на корточки посредине плота, смотрит впереди командует: «Право!», «Лево!», «Еще!», и больше ни слова. Остальные же изо всех сил работают веслами. Вода кипит, а они гребут, стоя на коленях, будто молятся всемогущим силам природы. Когда воды много, дно со всеми его камнями уходит вглубь, и тогда главная забота – не разбиться на излучине, у выхода из этой чертовой ловушки, да не попасть в прибрежную быстрину. Течение там такое, что чуть не доглядишь – плот швыряет на скалы, крепления порвутся, и конец. Редко кому удается выбраться целым и невредимым. Поэтому лучше уж подождать, пока вода немного спадет. Тогда бояться нечего. Тогда можно растянуться на бревнышках и лежать себе как ни в чем не бывало, жевать коку, покуривать, поглядывать по сторонам – на деревья, скалы, кактусы да на горластых попугаев, суетливые стаи которых то и дело пролетают над самой головой.

И я отвечаю дону Матиасу:

– Ничего, приплывут. Артуро – плотовщик каких мало, а Рохе, в случае чего, тоже выберется.

Старик соглашается:

– Да, конечно.

Больше он ничего не говорит, только бросает на меня такой взгляд, будто хочет сказать с гордостью: «Вот, мол, какие у нас люди, какие у меня сыновья!»

А рыбалка идет как по маслу. Нельзя же зевать, если добыча сама плывет в руки. Ведь летом – нам ли этого не знать? – все эти затоны и заводи исчезнут, и река войдет в свое веками проложенное русло. Тогда только и останется, что нацепить на леску крючок, сидеть и ждать, пока клюнет какая-нибудь мелочь, хотя, по правде говоря, рыбы попадается все равно много – в чистой воде она издалека идет на приманку.

В тот раз мы рыбачили в глубокой впадине, вода туда проникает из речного рукава. Рыбы в этой впадине столько, что она там и повернуться не может. Сейчас мы ей зададим жару!

– Гляди, сколько энкарнят наплодил наш Энкарна!

Старик любит пошутить. У этих рыб огромные рты, за что мы их зовем «большеротиками». И чоло Энкарну, того, что живет в конце долины, тоже так зовем, потому что рот у него до самых ушей. Когда Энкарна заходит к дону Матиасу, тот всегда кричит своей старухе: «Эй, Мельча, поджарь-ка нам безротиков!» И всякий, кто не знает, в чем тут соль, удивленно смотрит на хозяина дома. А тот, подмигнув, смеется: «Не могу же я называть рыбу человечьим прозвищем!» Все хохочут, а Энкарна делает вид, что это его совсем не касается. Ох, уж этот старик!

Дон Матиас, в коротких штанах, спокойно стоял у самого края впадины, как вдруг я услышал его крик, и в ту же секунду он очень смешно, по-утиному, нырнул в воду. Вода почернела от ила, но все-таки я разглядел, что старый Матиас елозит по дну, точно рак, и старается схватить какой-то темный комок. Комок вывернулся, стрелой метнулся к протоке. Оказывается, это была нутрия, ее сразу можно узнать по блестящей жировой смазке, покрывающей светлую щетину. Старик ринулся за ней, а я встал в протоке, так что зверьку ничего другого не оставалось, как выскочить на берег и постараться добежать до реки. Но нутрия быстро бегает только по подводным камням, тут же камни были сухие, горячие, раскаленные на солнце, и старик без труда ее догнал. Зато удержать в руках скользкого зверька было не так легко. К тому же нутрия вцепилась старику в руку. Все произошло в одно мгновение: дон Матиас схватил ее за лапу, подпрыгнул, чтобы сильнее размахнуться, и размозжил голову зверька о камень. Нутрия дернулась и замерла.

Старый Матиас, высасывая кровь из раны, с улыбкой поглядывал на свою добычу.

– Шкурку отдам Рохе, пускай продаст ее. – Потом засмеялся, ткнув ногой в мягкий живот зверька: – Ишь чего выдумала, смотри-ка! Захотела нас без рыбы оставить!

Кровь из ранки часто капала на камень. Вдруг старик побледнел как полотно…

– Что, рука сильно болит?

– Нет, не рука. Сердце недоброе почуяло.

И глаза его остановились на реке, теперь уже совсем присмиревшей. Вода, отступая, журчала тихо, ласково. Приоткрытый рот старика как-то странно скривился.

Я поднял нутрию, и мы отправились домой. Шли молча, дома старик тоже не сказал ни слова, даже когда свежевали зверька. Шкурку мы посыпали солью, на солнце она быстро просохла и стала мягкой, шелковистой, так и хотелось ее погладить, но старик даже ни разу на нее не взглянул.