Текст книги "Золотая змея. Голодные собаки"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Когда рассвело, Хулиан остановился у дороги. Собака и винчестер – вот все, что у него осталось в жизни. Элису и ребенка отняли враги, это он знал. Ах, да! Еще была кока, которая уносит все печали. Он вытащил из кармана кисет и принялся жевать.

– Тощий, Тощенький, если б не ты, они бы окружили дом и схватили меня…

Шли часы. Наконец вдали показался всадник. Человек и собака спрятались за камнями. Всадник ничего не замечал. Когда он подъехал ближе, они услышали, что он насвистывает. Конь у него был красивый, вороной.

– Эй, приятель, слезай, – закричал Хулиан, выскочил на дорогу и прицелился.

Лошадь встала как вкопанная. Незнакомец побледнел от испуга, но сопротивляться вроде бы не думал.

– Что, не слышишь? Слезай! – повторил Хулиан.

Человек испуганно спешился. Хулиан вскочил на лошадь и сказал, бросая притороченную к седлу сумку:

– Держи, это мне не нужно. А вот пончо я заберу. Видишь, мое-то отняли.

И умчался галопом.

Вот так Хулиан разжился новой лошадью. Тот, кто не считается с законом, и изгой и господин.

Теперь братья поняли, что за ними неусыпно следят, и решили впредь не разлучаться.

– Вдвоем против беды – что вчетвером.

А по правде говоря, если так считать, их было восемь: два человека да еще две собаки. Так, борясь с невзгодами, всегда начеку, шли навстречу своей судьбе Хулиан и Тощий, Блас и Дружок. На какое время, на сколько дней их хватит?

VII. СОВЕТ ЦАРЯ СОЛОМОНА

Предсказания сестер в тот памятный день, когда украли Тощего, не сбылись. Год оказался плохим. А мы уже знаем, что на крестьянском языке, которым мы и пользуемся, плохой год – это год неурожайный. Приходится подтягивать живот, а про того, кому удается поесть досыта, говорят: «Брюхо год обмануло».

В год, о котором идет речь, дождей было мало, и колосья не успели налиться. Зато уж воздуха в закромах хватало, да и пустой соломы на гумне. Крестьяне вглядывались в беспощадную синеву неба и думали о том, где взять семена и как дожить до следующего урожая. Еды стало куда меньше.

Не исполнилось и другое обещание – Антука не получила песика Гвоздичку.

Симон сказал:

– Нечем их кормить, сейчас никто щенков не оставляет.

И когда Ванка ощенилась, он сразу забрал щенков и бросил их в бездонный поток, мчавшийся по ущелью. А Ванка долго выла, глядя в глубину темных стремительных вод.

Все это натворила засуха. Без Тощего было плохо и людям и собакам, но быстрая смена света и тьмы, которую называют временем, скоро принесла беды посерьезней. Вообще-то хорошо быть и человеком и собакой, но только когда есть еда. А что делать Роблесу и другим крестьянам, если живешь впроголодь? Чертыхаться, потуже затягивать цветной пояс да слоняться по печальным полям – больше ничего. В здешних местах привыкли, что щедрый дождь никогда не подводит, и не засеяли земли, которые можно оросить. Да и воды в ущельях было мало, и текла она очень глубоко.

– А что у Мартины? – спросил как-то вечером Симон.

– Там тоже все пропало, – ответил Тимотео. – И еще беда – пришла невестка, она с мужем поссорилась. И не хочет уходить домой…

Разговор угас. Все ели и думали о том, что зерно подходит к концу. Последнюю курицу давно зарезали. За далекими холмами садилось солнце, и огненное небо бросало красные отблески на обреченные поля. Хуана и дочери молчали, хотя новость надо было бы обсудить.

– Эй, Тимотео, бери! Чего сидишь, как мокрая курица? – сказал Симон, протягивая сыну кисет с кокой.

Оба слепили большие шарики. Наступала ночь, но угли в очаге еще слабо светились.

Симон снова заговорил – то ли, чтобы потешить себя, то ли просто, чтобы нарушить печальное, тягостное молчание. Правда, он не виноват в случившемся, а все-таки он привык, что в его доме и животы и амбары всегда полны, и ему было как-то не по себе.

– Значит, с мужем поругалась? Ну и дурень!

Он подождал, но никто не спросил его, почему же тот все-таки дурень.

– Давно-давно, – сказал он, – жил-был один человек. Женился он на вдове, и плохо ему пришлось, бедняге, от этой вдовы. Чуть что, вспомнит она своего покойного мужа и ну плакать: «Ой-ой-ой, ой-ой-ой, до чего же ты нехороший. А какой хороший был мой муж. Ой-ой-ой!» Несчастный из кожи лез, чтобы ублажить жену, и все-таки с покойным не мог сравняться. А жена поплачет-поплачет да все норовит убежать из дому. «Ухожу я, хватит, ухожу». Муж слезами изойдет, пока уговорит ее остаться. Так они и жили. У бедняги уж сил не было. И как-то раз вздумал он попросить совета у царя Соломона. Всем известно, что царь Соломон был мудрым. Он все знал и далеко видел. И вот добрался тот несчастный муж до царя и рассказал ему про свои беды. А царь и говорит: «До чего ж ты глуп!» Тот спрашивает: «Почему, ваше величество?» Царям всегда так говорят. Ну, царь ему объяснил и дал совет: «Ты, мол, не знаешь того, что знает любой погонщик. Пойди-ка на такую-то дорогу и сядь у перекрестка. Там проедет человек на осле. Послушай, что он скажет, и повтори жене». Сказано – сделано. Отправился бедняга на перекресток, уселся на камень и ждет. Видит, едет человек на осле. У самого распутья всадник стал сворачивать в одну сторону, а ослу захотелось в другую. Тогда всадник слез и потащил осла, но только он снова сел верхом, осел повернулся и пошел, куда ему хотелось. Слез человек опять, срезал палку…

– A-а, – прервала Хуана. – Это я слышала. Не учи Тимотео глупостям.

– Не вмешивайся, – рассердился рассказчик. – Это дело мужское. – И продолжал: – Взял он палку, сел на осла и, когда тот повернул не в ту сторону, задал ему трепку. И осел пошел, куда нужно, а всадник сказал: «Ослов и женщин надо палкой учить». Тут несчастный муж все понял. Срезал он себе хорошую палку и отправился домой. Жена опять принялась причитать: «Ой-ой-ой, куда ты ходил? Меня одну оставил. Мой покойник муж никогда так не делал. Он был хороший, ой-ой-ой!» А когда устала она от этой песенки, принялась за другую: «Ухожу я от тебя. Не могу с тобой жить». Вот тут-то муж за нее и взялся: «Значит, уйти собираешься? Ну-ка, получай!» Ну и задал же он ей… А потом расхрабрился и добавил: «Хочешь идти – иди». И стукнул еще разок. Тут уж она взмолилась: «Да нет, не хочу я уходить, только не бей!» А он все никак не остановится, пока совсем ее не измочалил. Вот и все. Больше она не ныла, больше не хвалила покойного мужа и не норовила уйти… Недаром говорят, что царь Соломон был великий мудрец…

Дочки посмеялись рассказу отца, Тимотео его похвалил, да и Хуана хмурилась только для виду. Все повеселели. И чтобы поддержать настроение, Симон сказал:

– Тимотео, завтра зарежешь овцу…

VIII. МАИСОВОЕ ПОЛЕ

А как жили полуголодные собаки? Они ведь не могли ни слушать, ни рассказывать историй. Им полагалось охранять овец, но не резать их. Покончив со скудной трапезой, – им едва перепадала кость-другая, – собаки протяжно выли и тщетно рыскали по полям.

Правда, самые умные кое-что находили. Дом и угодья Паукар лежали, как мы знаем, в низине, среди зеленых полей люцерны; был там и большой участок, засеянный маисом. Чтобы поливать люцерну, одно ущелье перегородили плотиной, и вот накопленная вода спасала господские посевы.

Презирая раскаленные небеса, они гордо тянулись вверх, – вода омывала и питала их корни. Среди всеобщего запустения эти пышно цветущие поля словно бросали вызов природе. Особенно удался маис – высокий, крепкий, шелестящий, как лес, он подставлял солнцу свои желтоватые султаны и веселые зеленые листья. А у самых Стеблей наливались, тяжелели початки.

Сюда-то и повадились собаки.

Однажды ночью Ванка и Шапра, выбежавшие из загона, увидели, что Манолия и Молния уверенно идут куда-то. Этих собак они знали хорошо, особенно Шапра. И он, и Самбо, и Косматый – гроза окрестностей – забывали о вражде, когда появлялась Манолия (она, как и Молния, жила неподалеку, у одного крестьянина, и от нее так приятно, остро пахло). Тогда они заключали мир, и Манолия становилась покорной. Все остальное время они тиранили округу, кусали и преследовали любого встречного пса, кроме Рафлеса и других злющих собак из большого дома. Сейчас Шапра был в хорошем настроении и драться не собирался. Но старая, мудрая Ванка заметила, что Манолия и Молния не только куда-то решительно идут, но и, видно, хорошо поели. И то и другое было весьма подозрительно. Нужно было не упускать их из виду. И вот по той же тропинке собаки добрались до маисового поля. Шапра шел за Манолией, но не любовь вела его. Осторожно пробирались они по полю. Над головой шелестели листья. Вдруг Манолия остановилась, грудью свалила стебель, разорвала когтями и зубами оболочку початка и жадно впилась в него. Шапра последовал ее примеру, а Ванка примеру Молнии. Молодой початок был нежный, сладкий, молочный, и собаки наелись до отвала.

На другой день Самбо и Косматый заметили, что их товарищи выглядят сытыми и довольными, и решили присоединиться к ним. Они скромно подождали, пока пройдут Манолия и Молния, и побежали следом. Конечно, честь открытия принадлежала соседским собакам, и Ванка с друзьями еще робела. А в остальном все шло, как накануне; и пока они грызли молодые початки, в большом доме хрипло лаяли собаки.

На поле, защищенное плотной изгородью колючих кустарников, попадали через хитроумную калитку. В землю были врыты два бревна, а в них всунуты деревянные поперечины. Когда человеку нужно было пройти или провести скотину, он сдвигал эти поперечины. Собаки же спокойно пролезали под нижней перекладиной, распластавшись на брюхе.

Но этой ночью Ванка забеспокоилась. Она почуяла у калитки свежий запах человека. Тут прошел дон Ромуло Мендес, управляющий из Паукара. Она его хорошо знала. Остальные собаки тоже учуяли запах. Манолия, которая гордо шествовала впереди стаи, остановилась. Что-то было не так. От нижней перекладины тянулась веревка, спрятанная в траве; к одному из бревен была прислонена жердь, а к ней привязан огромный камень. Собаки, привыкшие к темноте, все хорошо разглядели. Да, люди соорудили что-то нехорошее! И еще этот свежий запах дона Ромуло! Ванка вспомнила высокого худого человека с черными усами.

Собаки стояли в нерешительности. Потом Молния набралась храбрости. Она распласталась и поползла, но, пролезая под перекладиной, задела веревку. Жердь с силой обрушилась на собаку и придавила ее, на спину свалился камень. Молния пронзительно завыла, а ее товарищи в ужасе бросились бежать. Снова наступила тишина, и медленно, недоверчиво, едва ступая, собаки вернулись. Бедная Молния неподвижно лежала на земле. Значит, для них это и подстроили. Что ж, попытаемся снова? Они опять заколебались. Время шло, а собаки не двигались, беспокойно выжидали; их слух и зрение обострились до предела. Но все было спокойно. Жердь? Не может же она подняться! А больше ничего опасного нет.

Зато там, за оградой, сладкие, сочные початки.

Шапра – он был смелее всех – решительно вышел вперед. Ободренные его примером, остальные последовали за ним. Плохо одно: когда идешь по маисовому полю, даже не слышишь шагов товарища. Листья громко шуршат и заглушают звуки. Вот почему собаки почуяли человека, только когда он был уже совсем рядом. Раздался выстрел, сверкнуло пламя. Вой Шапры прорезал ночь. Скорее к калитке! Но там другой человек держал грохочущую, огнедышащую трубку. На этот раз завыла Манолия. Люди все стреляли, и собаки помчались со всех ног. Лишь добежав до загона, до соломенной подстилки, они остановились и принялись лаять, все сразу, угрожающе и злобно. Им ответили собаки из большого дома.

Вскоре тишина и тьма спустились на поля, только в загоне Роблесов беспокойно ждали утра. Наконец рассвело, но Шапра так и не пришел. Окоченевший, черный, он валялся у ограды маисового поля. Рядом лежала бедная Манолия, в последний раз красуясь своими шоколадными и белыми пятнами; тут же распростерлась и Молния со спутанной желтоватой шерстью. К ним уже подбирались ястребы.

Те, кто остался в живых, больше не ходили на маисовоо поле. Снова потянулась тоскливая, мрачная жизнь.

Собаки в голодной тоске выли по тем, кто уже не вернется.

IX. ПАПАЙИ[36]36
  Папайя – плод дынного дерева.


[Закрыть]

Однажды утром субпрефект провинции дон Фернан Фриас-и-Кортес и прочая и прочая был не в духе. Накануне вечером он получил неприятное письмо из Лимы от крестного отца, расстроился, не спал, и к утру глаза его были воспалены, волосы спутаны.

Ни свет ни заря он пошел на службу. Встречавшиеся по дороге индейцы робко кланялись и смиренно желали ему здоровья, но он сухо бормотал: «Ладно, ладно», – и шел дальше, не глядя на них. Не будь он так озабочен, он с удовольствием пнул бы кого-нибудь ногой. Дон Фернан принадлежал к тем бездарным счастливцам, которых Лима, столица, владычица, колыбель достойных и дельных людей, рождает сотнями и посылает в провинцию, чтобы избавиться от честолюбивых бездельников. Разумеется, могут они одно: бить баклуши в префектурах да выкачивать налоги. В провинции они стараются всеми правдами и неправдами «накопить деньжонок», чтобы потом вернуться в Лиму, промотать все на портных и девок и опять обивать пороги в поисках места. Вот и получается, что провинциалы считают всех столичных ни на что не годными лощеными плутами и не без оснований питают к столице стойкую неприязнь.

Теперь нам легко понять, почему захандрил дон Фернан: его конкуренты, опираясь на «влиятельную руку», строили против него козни. И он рисковал потерять обжитое местечко. Надо было сделать что-нибудь особенное и показать себя.

Но что же сделать? Он уже отправил в Лиму всех подозрительных – то есть метисов, попавшихся ему под руку. Многие из них тяжко провинились тем, что поддержали кандидата оппозиции. Направил он и множество верноподданнических посланий, подписанных всеми под страхом тюрьмы: «…спасительный режим… гений сеньора президента…» – и тому подобное.

Заметим мимоходом, что не стоит долго раздумывать над тем, кто именно из двух или трех даровитых правителей Перу мог удостоиться такой похвалы. К короткому списку гениев, порожденных человечеством, нужно было бы добавить длинный перечень перуанских президентов. Из раболепия или из-под палки их всех называли гениями до тех пор, пока они были у власти. Некоторые – например, Леги́а – сознательно позволяли себе кадить и, сардонически улыбаясь, поощряли всякое подхалимство; другие серьезно верили в свою гениальность и оказывались в смешном или печальном положении.

Однако же что делать? Вот над чем ломал голову дон Фернан ясным утром, когда солнечные блики лежали на булыжной мостовой кривых улиц, окаймленных желтыми домами с красными черепичными крышами. Над площадью гордо вздымались церковные башни, звенели надтреснутые колокола, а сбоку красовался белый фасад двухэтажной префектуры. На втором этаже был балкон с витыми перилами.

Что делать? Сеньор субпрефект важно восседал в кабинете, за письменным столом, заваленным бумагами. Он глядел сквозь ржавую решетку на заросшую травой площадь и на пересекавшую ее желтую тропинку. Дон Мамерто уже открыл свою лавку и теперь стоял в дверях, выставив толстый живот и глазея от нечего делать на хилых свиней, рывших землю. Две богомолки в черных накидках прошли под балконом и исчезли в беззубой пасти храма, и снова на площади остались только жирный дон Мамерто да хилые свиньи. «Дрянной городишко!» – проворчал субпрефект и, чтобы стало легче, выпил две рюмки хорошего рому. А все же место терять не стоит. По воскресеньям чоло и индейцы наводняли городок, и просителей было достаточно. Проситель за просителем, штраф за штрафом, и дон Фернан, помимо положенного жалованья, сколотил изрядную сумму, которую намеревался увеличить до возвращения в Лиму. Иначе – зачем же мучиться! Кроме того, когда в сорок лет все еще не удалось, как говорится, схватить судьбу за хвост, надо как-то обеспечить будущее.

Что делать? Эта неотвязная мысль билась в мозгу дона Фернана, точно зверь в клетке, а в это самое время из-за угла показался тощий, долговязый лейтенант Чумпи, прозванный Ужаком. Лейтенант направлялся в префектуру. В глазах дона Фернана молнией сверкнула счастливая мысль, и губы под черными подстриженными усами растянулись в улыбке.

– Прибыл в ваше распоряжение, – сказал лейтенант, отдав честь, как положено, и вытянувшись от порога до потолка. К своему удивлению, на этот раз он не услышал обычного: «Ладно… Проходите, пропустим по рюмочке…»

– Сеньор лейтенант, – сказал субпрефект. – Мне кажется, довольно сидеть сложа руки и считать ворон.

– Слушаю, сеньор.

– Да, да. – Голос субпрефекта стал торжественным. – Надо покончить с бандитизмом, друг мой… Входите, есть разговор.

Чумпи вошел, грохоча коваными сапогами.

– Вот что, лейтенант, – сказал субпрефект, – отправляйтесь-ка вы в Ущелье и доставьте сюда братьев Селедонов живыми или мертвыми. Слышите? Живыми или мертвыми.

Смуглое угловатое лицо Чумпи стало еще суровее. Он помолчал, его редкие усы дрогнули, и он произнес густым басом:

– Доставлю, сеньор…

Тогда субпрефект спустился с высот своего сана и по-приятельски хлопнул Чумпи по крепкой спине. Воспользовавшись дружелюбием начальства, лейтенант поспешил вставить:

– Только надо бы подкрепление… Еще четырех полицейских.

Дон Фернан испугался.

– Что вы! Ни в коем случае! У префектуры и так дел полно, надо преследовать смутьянов. Все правительство только тем и занято. Они все равно никого не дадут. А вообще-то, между нами говоря, я там кое-кого знаю. Все это мои приятели. Если справитесь с делом, мы из них что-нибудь выжмем. Да, лейтенант, меня так просто не спихнешь… Долго еще будете тут терпеть вашего покорного слугу. – И добавил: – А что касается Селедонов, друг мой, – вам и карты в руки… Я доложу обо всем в лучшей форме, так что в накладе не останетесь.

Наступило неловкое молчание. Чумпи в обещания не верил и даже не поблагодарил. Он презрительно скривил губы и сморщил нос. Дон Фернан вдруг почувствовал себя беспомощным. Неужели и на этот раз Чумпи постигнет неудача? Бледное лицо субпрефекта, зарумянившееся было от сознания собственной важности, снова побледнело. Он посмотрел в серые глаза высокого, крепкого метиса, скрестившего руки на груди. Лейтенант мог бы раздавить начальника любой из этих громадных ручищ, на одной из которых блестел амулет – толстое стальное кольцо. Но Чумпи отвел глаза и уставился в бумаги, разбросанные по столу. Дон Фернан улыбнулся. К нему вернулась уверенность, и он пустил в ход хитрость столичного деляги, искушенного в искусстве лести.

– Вижу, вы смотрите с недоверием. Запомните твердо: поймать или уничтожить этих братьев – дело нешуточное. Заговорят газеты… Открытое сражение, а, недурно?.. Вот вам мое честное слово… Да и потом, долг прежде всего.

Чумпи на минуту задумался. Он не мог возразить, не мог даже все это осмыслить и сказал просто:

– Мне за это платят… Будут вам бандиты.

А дон Фернан почувствовал, будто после ненастья наконец засияло солнце. Он бросил взгляд на бутылку, обнял Чумпи за плечи, подвел к столу и любезно предложил:

– Выпьем-ка по рюмочке, подкрепимся немножко. Что-то похолодало, а?..

Не одну – много рюмок пропустили субпрефект с лейтенантом. Начальник соизволил пошутить для пользы дела:

– Да, да, Чумпи, только и слышишь: Ужак – бездельник, братцы Селедоны гуляют у него перед самым носом… Так и умрет лейтенантом, куда ему! Ужак то, Ужак се… По всему городу суды да пересуды. По всему городу! А я вот думаю, что этот Ужак одним ударом покончит с бандитами, да и с болтунами, попадись они под руку…

Оба дружно захохотали.

– Вот увидите, дон Фернан, я приволоку сюда этих болтунов и не отпущу, пока штраф не заплатят…

– Так им и надо. Только сначала братцев, а?

– Живыми или мертвыми…

– Вот, вот, живыми или мертвыми…

– Снаряжу своих людей и денька через два отправлюсь. До самого Ущелья доберусь. На этот раз бандитам не улизнуть.

Они все пили. Одной бутылки оказалось мало, послали за другой. Чумпи спускался по лестнице, держась обеими руками за перила. Он раскачивался из стороны в сторону, останавливался через каждые две-три ступеньки и оглушительно хохотал. «Значит, бездельник Ужак?.. Значит, то да се? Ха, ха, ха, ха!»

Смех этот был недобр и невесел. Чумпи кубарем скатился с лестницы и, шатаясь, поплелся по кривому переулку. «Ха, ха, ха, ха!» Булыжники мостовой радостно блестели на солнце. А смех Ужака был мрачен. В городе знали этот смех. Какая-то старуха, услышав его, вышла из дверей, взглянула на Ужака и скрылась, хлопнув дверью. Раскаты хохота отдавались в кривом русле залитого солнцем проулка.

* * *

Наутро третьего дня жители главного города провинции увидели небольшую кавалькаду во главе с Чумпи, который ехал верхом на гнедом норовистом жеребце. Местные землевладельцы решили ему помочь, так что лошади были отличные. На них горбились унылые, косматые полицейские в синих формах в зеленую полоску и в старых фуражках с изломанными козырьками. Стволы закинутых за спину карабинов, сверкая, целились в восходящее солнце.

– Ужак себе зад натрет на таком жеребце!

– Да! Видно, хозяева сговорились покончить с Селедонами!

– Ерунда! Таких молодцов и на крючок не поймаешь!

Так толковали жители, глядя на скакунов, бодро цокавших копытами.

– Вы знаете? – шипел сквозь гнилые зубы сапожник. – Вчера Ужак что-то купил в аптеке.

– Арнику для примочек…

– Что ты, валерьянку от нервов…

И все хохотали.

Только сам Ужак знал, что он купил. Недаром он долго шептался с аптекарем, а потом взял у него какой-то сверток и поспешно спрятал под поношенным зеленоватым плащом. Сейчас лейтенант надменно гарцевал – он гордился собой – и слегка пришпоривал коня, натянув поводья, чтобы тот покруче выгибал шею. Жеребец гордо выступал впереди отряда, мотая головой; на мостовую летели клочья белой пены. Полицейские, не привыкшие к породистым коням, то резко натягивали поводья – и кони останавливались как вкопанные, то вонзали шпоры – и кони кидались вперед. Народ смеялся.

– Кто так ездит, олухи! – выговаривал Чумпи, то и дело поворачиваясь к своим подчиненным. Но утешался тем, что сам был ловким наездником. Его гнедой, перуанский жеребец арабских кровей, шел то боком, то прямо, грациозно вскидывая ноги, чутко повинуясь поводьям, шпорам и шенкелям.

Выехав за город, все отпустили поводья, и лошади пошли рысью. Вскоре зазмеилась дорога в пуну. Порой на всадников лаяли собаки, сторожившие загон или хижину.

– Шпоры, шпоры давайте! – покрикивал Чумпи.

И сам вонзал шпоры. Жеребец бежал бодро. Стараясь не слишком растягивать цепь, полицейские дергали поводья, а если кто-нибудь замахивался плетью, горячая лошадь пускалась во весь опор, не разбирая дороги.

Сейчас полицейские даже не глядели по сторонам. Вот вылавливать рекрутов – дело хорошее, легкое: едешь шагом на кляче, отобранной у индейцев, высматриваешь молодых парней, а заодно и на красивые места наглядишься, и на то, как крестьяне в поле работают. Иногда остановишься у дома с красным флажком – там торгуют чичей – и, спешившись, пропустишь стаканчик. Сейчас не то. Сейчас надо трястись за Чумпи. Подниматься выше, выше. Лента дороги петляет между скал, теряясь за деревьями, идет все круче вверх, пока не углубляется в расщелину, ведущую к вершине.

Когда достигли гребня, Чумпи остановился. Всадники карательного отряда окружили его. Шумно храпели взмыленные кони, молча ждали хмурые полицейские, и Чумпи заговорил:

– Кого увидите – «стой!», а если не остановится – стреляйте. Ясно? Зарядите карабины и глядите в оба: тут они обычно и рыщут…

Карабины сняты с плеч – торопливо щелкнули затворы – и положены на луку седла.

Глаза полицейских и длинный бинокль лейтенанта внимательно обследовали бескрайние дали пуны. Вокруг острые скалы да желтые сухие травы на крутых, почти отвесных склонах, по которым медленно карабкаются костлявые коровы.

Ехали молча. Слышны были только протяжные крики горных птиц, какое-то странное мычание, повторенное эхом, да стук копыт по черной тропе, огибающей холмы. За каждым поворотом могла таиться засада, но всадники сворачивали снова и снова и не встречали ни одной живой души. Чумпи ехал впереди, обдумывая план облавы. Много раз постигала его неудача, но на этот раз… на этот раз… Он мрачно улыбался, а крепкий горный ветер раздувал полы его плаща. Позади тянулись полицейские, уже надевшие цветистые индейские пончо. Им было невесело. Эти братья Селедоны метко стреляют, так что кто-нибудь да останется гнить в этих горах, не удостоившись и приличной могилы. Что поделаешь: начальник едет впереди!

Пуна по-прежнему была тиха и пустынна; там и сям ее разнообразили острые горные пики. К вечеру отряд достиг того места, где дорога, круто петляя, начинала спускаться к Мараньону. А чтобы дойти до Ущелья, надо было переплыть реку. Черта с два достанешь этих братцев!

Чумпи приказал полицейским:

– А ну, сгоните-ка побольше коров. Живо, живо! – прикрикнул он, видя, что полицейские повинуются неохотно.

Долго лазали они по крутым склонам и расщелинам, и когда на небе уже загорелся закат, собрали стадо голов в двадцать.

– Теперь гоните их, гоните к реке…

Полицейские послушно погнали стадо, и гнали до тех пор, пока не испугались, что их заметят Селедоны: ночь наступала светлая. Когда они возвращались, взошла луна и посеребрила редкие облака.

– Готово, сеньор лейтенант.

– А коровы пошли дальше?

– Да, сеньор лейтенант. Мы стали швырять в них камнями, они и побежали.

– Отлично, отлично, – одобрил Чумпи, потирая руки.

Полицейские прилегли у большого камня и затихли, выжидая. Лошади ходили взад и вперед, насколько позволяли недоуздки, привязанные к уступам скалы или к крепким пучкам бурьяна.

– Так, – сказал Чумпи, – теперь надо переплыть реку. Ухватите коней за шеи… Смотрите, не сорвитесь.

Потом он вынул из своей сумы несколько бутылок рому. Луна медленно плыла по небу, заливая горы спокойным светом. Но этот серебристый мирный свет не успокоил людей. Пройдет еще несколько часов, и смерть, быть может, настигнет многих. Черные скалы, словно призраки, застыли в погребальном песнопении, которое то и дело заводил ветер.

* * *

– Слышь, что это собаки все лают?

– В самом деле… И долго уж лают.

Так говорили Хулиан и Блас, меж тем как обе собаки заливались лаем, повернув морды к берегу. В Ущелье на галерее своей хижины братья сидели у очага; они только что поужинали копченым мясом и печеной юккой. Пришел чоло Крисанто Хулка и сказал, что можно увести стадо с пастбищ Сунчу и пригнать на базар в какое-нибудь далекое селение или же продать по дешевке торговцам, которые спускаются к берегу. Можно было погнать стадо и в Чонат – где люди тем и живут, что коптят мясо ворованных коров, купленных за бесценок. Превратив свою добычу в шкуры и копчености, они идут в города на побережье и там продают все втридорога. Так легче обмануть власти.

– Этот скот заблудился, – уверял Крисанто братьев.

– Что ж, сходим, раз так.

– Сходим, соберем, что ему зря пропадать.

Больше они об этом не говорили; условились отправиться в путь на следующий же день и весь вечер чистили и смазывали винчестеры. Дело было решенное. Они жевали коку, курили сигары – самокрутки из табака, что рос на небольшой делянке рядом с хижиной, и слушали, как Крисанто рассказывает о своих приключениях. Вдруг он прервал рассказ и заметил:

– Лают на коров… Когда я шел сюда, они были по ту сторону. Видать, спустились к реке.

Ночь была лунной, и никому бы не пришло в голову напасть на братьев теперь, тем более проклятому Ужаку, этой помеси лиса с гадюкой. Хотя собаки все лаяли, Крисанто продолжал свой рассказ:

– Да, невесело бродить одному по свету, но когда я начал брать бесхозную скотину, я еще ничего не подозревал… Однажды забрел я в пуну Яукарбамба. Большое там паслось стадо: коров тех зовут злыми псами, потому что они бросаются на людей, точно и в самом деле псы… Ладно, приготовил я лассо, а одна стерва, гляжу, все роет, роет копытом землю да как кинется на меня. И что же – догнала, подцепила моего конягу рогом, он взбрыкнул и сбросил меня. Хорошо еще, что она, подлая, погналась за лошадью и я успел залезть на скалу… И что бы вы думали? Стала, проклятая, у камня и не дает мне слезть. Два дня сторожила. Остальные коровы пасутся в стороне, точно все понимают. Я уж жрать хочу, а она не уходит, да и все тут: и лошадка моя бродит, волочит поводья, исхитряется травы пощипать…

Собаки бросились к берегу. Они все лаяли и лаяли. Надо было бы встать и пойти посмотреть, что там такое.

– Поди ты, Крисанто, что-то неладно.

– Так уж и быть, ради вас…

Крисанто поднялся и вскоре скрылся за деревьями. Он подошел к реке и стал пристально всматриваться в противоположный берег, ощупывая взглядом каждый камень, каждый куст. Видно было довольно хорошо. Несколько коров бродили у самого берега, другие спускались по склону к реке. Две или три стояли неподвижно и медленно пили воду. Когда Крисанто возвращался, мощный рев заполнил все Ущелье.

– Говорил я! – сказал он, подходя к галерее. – Это коровы. Бродят там по берегу, а другие еще спускаются.

Братья заложили за щеку шарики коки и приготовились слушать прерванный рассказ.

– Так вот, корова не хотела уходить, а я уже помирал с голоду. Только от голода в голове чище становится… Снял я, значит, свое пончо и спустил его со скалы. Корова всадила в него рога, тут я и воткнул ей нож в самый загривок. Она повалилась на землю и дрожит, а я пошел к своей лошади, вскочил – и наутек. На обратном пути коровы мне попались смирные, да я уж не стал их ловить. Проголодался я страшно, думал только об одном: поскорее бы кто протянул кусочек копченого мяса…

Потом каждый рассказал что-нибудь свое, кто что вспомнил, а потом все вошли в хижину и улеглись спать. На следующий день они поднимутся в горы и угонят то самое «заблудившееся стадо», о котором говорил Крисанто. Ночь была жаркой, и люди ничем не накрылись. Рядом лежали собаки и стерегли их. Чуть дальше, на расстоянии вытянутой руки, в лунном свете, пробивавшемся сквозь плетеную стену хижины, блестели винчестеры. Мерный шум реки навевал сон.

И чоло заснули.

* * *

Неистовый, яростный лай разбудил Хулиана. Собаки стремглав бросились к берегу, возвратились, словно спасаясь от кого-то, снова бросились вперед и снова возвратились. Хулиан толкнул в грудь брата и приятеля.

– Проснитесь, эй, что-то неладно…

Селедоны схватили винчестеры. Крисанто вытащил большой заржавленный револьвер. Рассветало. В лиловом полусвете виднелась дорога на том берегу. Там никого не было. Значит, они уже спустились к Ущелью. Собаки подбегали, кружили вокруг хозяев и опять бросались вперед, неистово лая.

– Пошли вверх, – посоветовал Блас, вспомнив случай, когда они пробрались в лесистую расщелину и полицейские не решились их там преследовать.