Текст книги "Золотая змея. Голодные собаки"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

IX. РАССКАЗ АРТУРО

Артуро пролежал долго. Бился в лихорадке, в бреду кричал, что сильно печет солнце, и звал Рохелио. Старая Мельча растирала его настоем из трав, а дон Матиас, с трудом раздвигая челюсти сына, время от времени вливал ему в рот глоток-другой куриного бульона.

И вот как-то вечером глядим, Артуро приподнялся и озирается по сторонам. Нашел глазами нас и, видно, узнал. Значит, пришел в себя, значит, остались позади бред и кошмары. Он перевел взгляд на стену, оглядел ее так, будто хотел сосчитать, из скольких тростниковых стеблей она сплетена. Да, он и в самом деле дома, в Калемаре, и рядом с ним тайта Матиас, и мама Мельча, и его Люсинда, и маленький Адан, и чоло Лукас Вилька, сосед. Значит, он действительно спасся! Мы подсели ближе. И от нетерпения вид у нас был такой, будто мы выследили добычу и вот-вот бросимся на нее. Артуро открыл рот и еле слышно произнес только два слова:

– Рохе погиб.

Конечно, мы и сами догадались, что Рохе погиб, но при этих словах у стариков захолонуло сердце и дрогнули морщинки на лице. И тогда Артуро стал рассказывать; говорил он с трудом, часто останавливался, чтобы перевести дух и выпить воды, а по лицу у пето текли крупные капли холодного пота.

Увидев, как река проглотила брата, Артуро потерял сознание. Он плохо помнит, что случилось потом. Последней его мыслью было засунуть руку в просвет между бревнами. Сколько прошло часов или дней? Кто знает! Только вдруг он почувствовал толчок, плот как будто стал выравниваться, и какой-то голос, очень похожий на его собственный, подсказал ему: «Спасайся!» Тогда он приподнялся на руках, хотя сил уже совсем не было, и увидел, что вода прибывает. Река почернела, вздулась, и Артуро взялся за весло, отдавшись на волю божью. От воды шел тяжелый запах, плот качнулся, будто стряхивая с себя сон, и поплыл, подхваченный течением. Скоро его вынесло на самую середину потока. Вода ревела, как стадо обезумевших коров. Промелькнули с одной и с другой стороны остроконечные утесы. Вот и водоворот, и в середине его острый каменный клык… Значит, сейчас будет излучина, та самая, где река круто огибает большую скалу. Артуро хотел повернуть плот, но одному человеку, да еще совсем ослабевшему, это было не под силу. Плот помчался прямо на камни. Неужели разобьется? «Дева Мария, заступница, не оставь меня!» – вырвалось у Артуро из самой глубины сердца. Он выставил вперед весло, чтобы смягчить удар, и чуть не упал в воду, но зато плот, ткнувшись в скалу, задержался. Поток прижал его к камню, и секунду спустя швырнул вправо, хотя Артуро изо всех сил отталкивался, стараясь выбраться на быстрину. Но здесь, у самой излучины, водоворот подхватил плот и закружил, как щепку. Мимо проносились огромные коряги, Артуро молил бога, чтобы они зацепили плот, но они проплывали стороной, а вокруг плясали на волнах только мелкие сучья. Между тем плот все кружило, все быстрей затягивало в омут, вот он попал в ловушку и отчаянно, судорожно забился. Но водовороту тоже не легко справиться с таким большим да к тому же новым плотом. Порой его заливало, – тогда Артуро оказывался по колено в воде, – потом швыряло в сторону. И каждый раз, когда казалось, что омут уже остался позади, плот, ударившись о скалу, опять отскакивал назад и опять начинал бешено кружиться. «Дева Мария, заступница, не оставь!» – шептал Артуро, видя, что водоворот снова угрожает ему. Стоя уже по пояс в воде, не различая больше никаких звуков, кроме скрипа бревен, он как будто цепенел, глох, и в эти минуты перед ним проносилась вся его жизнь.

Умереть, как Рохе? А Калемар, а мама Мельча, тайта Матиас? Теперь уже зазеленела кока… Когда они уезжали, начинал краснеть перец. И почему так хорошо, так красиво поет река? Ай, Люсинда, милая моя, разве ты можешь себе все это представить! Малыш Адан останется без отца!.. А бедный старик, ведь он и в самом деле уже очень стар! Как он будет убиваться по своим сыновьям, без них ему ни за что не справиться с этой осатанелой рекой!..

И опять плот отбросило в сторону, опять закружило, казалось, этому не будет конца. Артуро все шептал: «Если погибну, значит, на то воля божья… воля божья», – как вдруг в тот момент, когда плот описывал круг, он увидел совсем рядом черный ствол огромного дерева. Ствол чуть было не проскочил мимо, но Артуро все-таки успел зацепиться за него веслом. На какое-то мгновенье ему почудилось, что водоворот затягивает и этот ствол, но течение повернуло его, подтолкнуло, и он поплыл дальше, увлекая за собой плот. Наконец-то! Вырвавшись из расселины, река широко разливалась. Артуро отпустил ствол. Увидеть эти берега – все равно, что обрести жизнь. Он ударил веслом раз, другой… Уж теперь-то надо спастись во что бы то ни стало!.. Но плот все плыл посередине реки, и подчинить его своей воле не было сил. Вот тогда впереди он увидел Калемар… Свою долину, свой дом!..

И Артуро закричал.

– Что было дальше, вы и сами знаете, – закончил он свой рассказ.

– А когда же смыло пончо твое и всю поклажу? – спросила Люсинда.

– Разве ее смыло? – удивился Артуро. И добавил после короткой паузы: – Не знаю…

Он снова опустился на пеструю фланель. Старая Мельча заплакала, дон Матиас, сидя на корточках, молчал – точь-в-точь каменный истукан. Артуро опять забылся, а я все не мог отвести от него восхищенного взгляда.

– С таким молодцом – не шути! – сказал я, обращаясь к дону Матиасу.

Старик посмотрел мне прямо в глаза мудрым, как сама жизнь, взглядом и ответил:

– С рекой тоже шутить нельзя. И кто не знает меры своим силам – погибает. Но ничего не поделаешь, мы – дети реки, и вся наша жизнь – в ней.

X. ПРАЗДНИК!

Какими только путями-дорогами не идет наша жизнь! Она может больно ранить тебя, все дать и все отнять, она может обрушить потоки горя, бросить в бездну смерти и отчаяния; она то налетает шквалом ненависти, то озаряет светом радости, она дает созреть плодам и наполняет сердца любовью; она заставляет нас петь и плакать…

Но один раз в году – всего две недели – все мы живем одной жизнью, и судьбы наши смешиваются в хмельном угаре. Праздник!

Вот он, пришел!

Калемар полон гостей, полон веселья. Все – свои и чужие – в новых платьях, пестрых, ярких, особенно ярких на фоне густой зелени садов. Тут и торгуют, и пьют, и едят, и пляшут. Господи, как хорошо!

Священник, дон Касимиро Бальтодано, тоже здесь. В эти дни он отслужит торжественную мессу в честь девы Марии и несколько заупокойных молебнов. Приход его в Патасе, но к нам он приезжает каждый год, мы всегда приглашаем именно его, потому что лучшего священника нам все равно не найти: только послушать, как он поет, когда служит праздничную мессу! И, между прочим, потанцевать или пропустить чарочку тоже при случае не откажется.

Его встречают шумно, с музыкой и фейерверком, не говоря уже о положенных по этому случаю возлияниях.

– Слава нашему тайте!

– Слава-а-а!

Священник едет по деревне на сером муле, – старому мулу нипочем вся эта праздничная суета, сутолока, вопли флейт, грохот барабанов и вспышки шутих, – и время от времени останавливается, чтобы опрокинуть кружку чичи или хлебнуть чего-нибудь «поядренее». Иногда он дает пригубить и своему ризничему, тщедушному человечку, который всегда трусит за святым отцом на тощей кляче.

– Слава тайте!

– Слава-а-а!

Вчера он отслужил торжественную мессу, обвенчал десять пар и окрестил двадцать младенцев. И уж так-то хорошо пел, что слышно было во всей округе, а ризничий своим кадилом напустил столько дыму – не продохнешь, в общем, все были очень довольны.

Сегодня священник отслужил панихиду, и тоже с пеньем, за покойных родственников дона Хуана Пласы, который, как и в прежние годы, приехал к нам, чтобы заказать заупокойную мессу. А под конец дон Касимиро Бальтодано разом обвенчал всех помолвленных и окрестил всех еще не крещенных младенцев. Остальными панихидами святой отец займется завтра, а пока он просто ходит из дома в дом: где поест, где выпьет, а где и попляшет с приглянувшейся ему красоткой.

– Слава тайте!

– Слава-а-а!

Конечно, из чужих у нас в эти дни не один Хуан Пласа. Кого тут только нет! Индейцы из Бамбамарки, Кондомарки и из других мест и, само собой, торговцы из Селендина – у этих ноги никогда не знают покоя, а кошельки всегда туго набиты, – приехал даже какой-то хозяин поместья, с мулами и погонщиками, закупать коку.

В домах полно людей, галереи завалены тюками со всякой всячиной для обмена. Над некоторыми хижинами ветерок развевает флажки. Значит, там что-нибудь продается: если флажок красный – продается чича, если зеленый – кока, синий – каньясо и гуарапо, белый – хлеб. А во дворах, где расположились селендинцы со своими товарами, пестреют ситцы, сверкают зеркальца и лезвия ножей, белеют шляпы… Одним словом, всего полно.

Звенят гитары, гремят барабаны, с одной стороны доносится мелодия маринеры[26]26
  Маринера – перуанский народный танец.


[Закрыть], с другой – кашуа.

Поздно вечером, после ужина, веселье ненадолго прерывается. И тогда небо, в котором к этому часу загораются все до единой звездочки, может полюбоваться такой картиной: кто только есть в деревне, и свои и гости, длинной цепочкой тянутся в церковь.

Пресвятая дева Мария, заступница Калемара, стоит в глубине церкви, в самой середине алтаря, а по обе стороны от нее ступеньками поднимаются ряды свечей, разливая вокруг красноватый свет. Пахнет воском и ладаном. Наша крохотная чудотворица наряжена в блестящие шелка, шитые золотой нитью, и голова ее слегка приподнята. Глаза голубые, щеки румяные, рот пурпурный. Одна ее рука теряется в складках одежды, а другая – розовая, тонкая, щедрая на благословенья – протянута к пастве, столпившейся у ее ног.

У пресвятой девы с таким небесным личиком можно просить все, что угодно! Вот люди и просят, и за себя, и за души умерших. Одна из молящихся, стоя на коленях у самых ног богородицы, читает первую половину «Отче наш», а вторую тянут все вместе, хором. Голоса сливаются в глубокий, жалобный, монотонный гул:

– За упокой души Педро Руиса помолимся…

Хор жалуется, плачет.

– За упокой души Мартина Бласа помолимся…

Сколько поминаний, столько раз читается молитва. Вот и Рохе помянули. «А-а-а… и-и-и… о-о-о… а-а-ами-и-нь». Над неподвижной плотной массой голов, платков и пончо голоса, слившись с густым запахом ладана, поднимаются к деве Марии, к богу, поют им хвалу, молят о прощении живых и спасении усопших.

А потом снова танцы.

Песни и музыка наполняют ночную долину, ветер раскачивает деревья, и кажется, что они тоже танцуют, что река весело смеется, а эхо, вторящее нашим ликующим крикам, – это голос самих скал, которые радуются вместе с нами.

Мимо домов пробегают и быстро теряются в темноте парочки, – кого уже повенчали, а кого еще и нет, – чтобы под шатром сверкающих звезд, на земляном ложе, остерегаясь змей, опьянев от вина и любви, отдать друг другу огонь своих тел и сердце, огонь жарких мараньояских ночей.

* * *

Много хлопот в эти дни у Флоренсио Обандо, – ведь он у нас самая главная власть, – много у него неприятностей и забот. Наш староста, как всегда перед праздником, выбрал себе помощников – двух здоровенных парней. Чуть кто-нибудь не в меру разбушуется, крепкая затрещина быстро уложит его на землю – пусть проспится.

Все очень уважают Флоренсио. Прошло много лет с тех пор, как жители долины единодушно выбрали его своим старостой, а до него начальники менялись один за другим. Власти одобрили наш выбор, и дон Флоренсио получил титул «лейтенанта-губернатора»[27]27
  «Лейтенант-губернатор» – помощник губернатора; здесь: сельский староста.


[Закрыть] Калемара. Ему вручили гербовую бумагу и печать, которыми он, между прочим, почти никогда не пользуется, за что и завоевал всеобщую любовь.

Да что и говорить, он свое дело знает. И никому еще не удалось склонить его на свою сторону подношениями – курицей, например, или тыквой с каньясо, – когда речь шла о том, чтобы арестовать или, наоборот, освободить кого-нибудь. В главный город нашей провинции он тоже никого не отправляет – запрет виноватого в церкви, конечно, если там нет службы, и на том дело кончается. А когда приключилась эта история с бальсовым деревом, как быстро он сумел разобраться, что Мартин сам толкнул Пабло на убийство! А как соврал, что понятия не имеет, где братья Ромеро, когда их разыскивали полицейские! Вот потому-то его все и уважают. Но особенно полюбили Флоренсио после того, как он сочинил песенку, которую теперь распевают по всей округе на мотив маринеры:

 
Я – это раз,
я – это два,
я – губернатор
и лейтенант.
 

Лет ему уже немало, меньше пятидесяти не дашь, и как посмотришь на него, сразу скажешь – с головой человек. Перечисляя его достоинства, нельзя не упомянуть и о том, как он ловко устраивается, не умея ни читать, ни писать. Когда ему приходится посылать какую-нибудь бумагу своему начальству, губернатору Бамбамарки, с просьбой не судить слишком строго людей из нашей долины, или с объяснением, почему он не арестовал какого-нибудь бедокура, выводить каракули садится его сын, а сам староста, то ли желая подчеркнуть особую важность документа, то ли просто, чтобы подтвердить свое согласие с тем, что в нем написано, ставит печать на всех четырех углах страницы.

Сейчас Флоренсио Обандо в сопровождении своих помощников ходит взад-вперед по деревне: надо присмотреть, чтобы у селендинцев чего-нибудь не украли, надо и драчунов разнять, и крикунов утихомирить. Ну и, само собой, промочить горло тоже не мешает.

В эти дни, когда церковь открыта круглые сутки и приспособить ее под тюрьму никак нельзя, нужно особенно строго следить за порядком и вовремя принимать меры. Если кто забыл, что следует уважать начальство и вести себя как положено, «помощники» живо напомнят, какова власть Флоренсио Обандо, старосты Калемара.

* * *

Сегодня утром в церкви опять была служба, третья по счету и первая поминальная, из тех, что заказывали наши прихожане. И хотя нас мучила отрыжка и икота, – сколько было съедено и выпито за ночь, сколько коки пережевано! – и хотя устали мы порядком, молились все очень усердно. Да ниспошлет господь мир и благодать душам наших покойничков!

Но скоро народ стал поговаривать, что у священника в чаше было не красное вино, а смесь тростниковой водки с маисовой и что будто привезенную с собой бутылку вина он распил вчера вечером вместе с Хуаном Пласой.

Как все всполошились! А один бамбамаркинец пошел к святому отцу спросить, когда тот будет служить заказанный им молебен.

– Я отслужил его сегодня, сын мой, – услышал он в ответ.

Тогда к нему отправились и другие с тем же вопросом, и всем он отвечал одно и то же:

– Я отслужил его сегодня, сын мой.

Пошли суды да пересуды – что это, мол, за молебен такой был? Люди удивлялись, возмущались и наконец решили послать несколько человек к святому отцу выяснить, что же все-таки произошло.

Священник, выйдя на галерею домика Мануэля Кампоса, – они с Кампосом старые приятели, оба родом из Патаса, – выслушал посланных с очень серьезным видом, надув щеки и высоко вскинув густые брови. Он снизошел до объяснений и, воздевая руки к небу, сказал:

– Смысл молебнов, дети мои, в божьей благодати… Можно ли отслужить одну службу и разом помянуть всех? Конечно, можно. Ведь когда просишь господа ниспослать вечный покой, так не все ли равно, за каждого в отдельности просить или за всех вместе?.. Это разрешено святой церковью, во главе которой стоит сам папа, тот, что живет в Риме и заменяет нам господа бога, пребывающего на небесах…

Из общего ропота вырвалось несколько голосов погромче:

– Тайта, но ведь в прошлом году было по-другому. Вы поминали каждого в отдельности, как мы и договаривались… Ведь и вчера вы отдельно поминали родственников дона Хуана Пласы… Уж так заведено.

Дон Касимиро Бальтодано скрестил на груди руки, откинулся назад, еще больше выпятив живот, и произнес строгим голосом:

– Заведено, да неправильно… А если вы непременно хотите, чтобы я служил отдельно каждый молебен, платите по пять солей…

Женщины жалобно взмолились:

– Да разве так можно, тайта… Пожалейте покойничков-то наших…

– Что скажет вам господь бог, тайта, в день Страшного суда?..

Но священник, застыв в важной позе, не уступал:

– Если хотите, чтобы я служил молебны отдельно, платите по пять солей, я вам уже сказал. Потому что двух солей мне и на вино не хватит…

От возмущения у нас даже дух перехватило! И мы давай все наперебой честить святого отца:

– У него сегодня водка была, а не вино!..

– Обманщик!

– Обманщик и есть!

Видя, как его авторитет падает прямо на глазах, священник решил поскорее убраться подобру-поздорову, но перед этим еще раз воздел руки к небу и возвел очи горе:

– Видит бог, я вас не обманываю!..

Быстро повернувшись, он одним прыжком пересек галерею и ловко втиснул в дверной проем свое грузное тело, облаченное в просторную сутану. Чоло же отправились, восвояси, обсуждая поступок священника, и, решив, что тут не обошлось без нечистого, стали постепенно расходиться по домам.

Новость облетела всю долину, и никому уже не хотелось танцевать. Пить-то, конечно, не перестали – надо ведь залить обиду. Мужчины, усевшись около хижин под деревьями, на изгородях, по обочинам дороги, пьют и возмущенно толкуют о случившемся. Женщины готовят еду или моют посуду в канавках и тоже не закрывают рта:

– Ну и жадина наш священник…

– Да где ж это видано, чтобы покойников обижать…

– И ведь не кто-нибудь, а сам священник…

– Проклятущий, не видать ему царствия небесного…

Мужчины принимаются разбирать священника по косточкам. То, что он любит выпить, – не беда, но выпить вино, предназначенное для богослужения, это уж ни в какие ворота не лезет. И как можно отслужить одну панихиду, а денег взять за двадцать? Говорят, конечно, и о том, что священник ест, пьет и толстеет за счет бедняков. А чего ради все это терпеть? Подумаешь, велик труд нацепить на себя сутану и бормотать что-то невнятное, уставившись в книгу, да и книга-то у него, между прочим, всегда одна и та же! Досталось заодно и ризничему.

– А этот, спрашивается, что делает? У него и голоса-то нет…

– Кадилом и то еле машет…

– Такие хлюпики никуда не годятся, вот и идут в ризничие…

– Недаром в платьях ходят, как бабы…

– Да, хороша парочка подобралась…

Но ничего не поделаешь, ведь священник все так объяснил, что не подкопаешься. И когда пришла ночь, опять все стали есть, пить и плясать. И опять зазвучала маринера, кашуа, чикита[28]28
  Чикита – перуанский народный танец.


[Закрыть], опять замелькали ноги, закружились пары, весело и задорно заблестели глаза.

– Да здравствует праздник!

– Смерть священнику-ворюге!

Крики становятся громче, а потом и припевки пошли, припевки к маринерам и чикитам, да такие, в которых одна злость да яд. Калемар хохочет, показывая свои острые зубы:

 
Ай, Мария Роса,
ночкой темной,
кто к тебе прижался
в сутане черной?
 

– Ого-го! – одобрительно гогочет праздничная толпа.

– Молодцы! Давай еще, из тех, из наших!..

 
У меня была девчонка,
просто загляденье,
да отбил святой отец,
сказал – во спасенье!
 

А тут еще подлили масла в огонь – прошел слух, что священник на следующий день собирается покинуть Калемар. Само собой, раз он отказался служить молебны, ему остается только удрать, и удивительно, что мы раньше об этом не догадались. Так, значит, тайта собирается покинуть деревню? Ну, уж это совсем никуда не годится!

До нас дошла эта новость как раз, когда мы танцевали старинный калемарский танец, и дело нам показалось очень серьезным, потому что речь шла о добром имени Калемара. Одна старуха с морщинистым лицом возмущалась больше всех:

– Что ж это делается, совести не стало у людей, что ли? Всю жизнь я прожила в Калемаре, и никогда еще не бывало, чтобы священник творил такое…

Она вся дрожит. Волосы рассыпались по плечам. Встала посередине хижины и смотрит то на одного, то на другого. Свет в доме тусклый, желтоватый, и лицо ее кажется особенно бледным.

– Это потому, что мужчинам на все наплевать… Да и какие вы мужчины, какие вы калемарцы? Настоящим калемарцам храбрости не занимать…

Если бы в бок Венансио Ландауро всадили нож, он и тогда не так бы разъярился. Сдвинув шляпу на затылок и выплюнув шарик коки, – как положено перед дракой, – он стукнул себя кулаком в грудь и сказал:

– Я ни за что не выпущу его отсюда… Кто со мной, выходи…

Венансио Ландауро – из Шикуна. Ну, а Калемар разве может отстать? И вперед выходит добрая дюжина наших парней.

– Пошли, пошли…

Венансио между тем все больше распаляется:

– А не захочет остаться – побьем… Как-то раз в Маркабалито одного такого же голубчика ох как вздули… Ну, я, конечно, тогда тоже руку приложил…

– Так ему и надо, раз вор…

– Пускай знает, что в Калемаре эти его штучки не пройдут!

Мужчины высыпали на улицу, кричат, размахивают кулаками. За ними – женщины, с палками и камнями. Кто-то, видно самый рассудительный, замечает:

– Надо бы позвать старосту…

– Правильно, и чтоб Флоренсио велел ему отслужить все молебны, а нет, так пускай деньги вернет…

Флоренсио Обандо оказался дома и не заставил себя долго просить, он ведь тоже заплатил за молебен. Оставив на столе недоеденный ужин, он со своими помощниками присоединился к толпе.

– Надо его так прижать, чтоб он вернул деньги, вот что… – решительно заявляет Флоренсио.

– Слава нашему старосте!

– Сла-а-а!..

– Слава нашему главному!

– Сла-а-а!..

Люди сбегаются узнать, в чем дело, и толпа быстро растет. Долина наполняется криками.

– Смерть ворюге!

– Сме-е-ерть!..

Вот наконец и дом, где остановился священник.

Разъяренная, хмельная толпа бурлит, напирает.

– Пусть выйдет священник!

– Пусть выйдет!

На галерею выходит Мануэль Кампос, выходит и озирается по сторонам – ищет лазейку, чтоб удрать, но люди тесным полукольцом обступили галерею – уж очень им подозрительно показалось, что в такую темную, хоть и звездную, ночь в доме не горит ни одной свечи.

– Не вас нам надо, не вас, пускай священник выйдет!

– Скажите ему, чтоб вышел!

Хозяин дома, видно, порядком струсив, разводит руками:

– Нет его дома…

– Лучше пусть выйдет по-хорошему, нам надо с ним поговорить…

Кто-то поднес сжатый кулак к самому носу Кампоса. Возмущение нарастает. Женский голос визгливо требует:

– И ризничего сюда…

– Зовите ризничего тоже… Посмотрим, как он теперь будет своими юбками трясти! – подхватывают остальные.

Ризничий – тощий, хлипкий метис – выходит на галерею, согнувшись так, будто его переломили пополам. Он хочет что-то сказать, объяснить, но только заикается и не знает, куда деть дрожащие руки. Наконец сплетает пальцы и умоляюще бормочет:

– Нет его… Он только что ушел…

– Куда ушел? – раздается строгий голос старосты.

– Говори, куда…

– Говори…

Женщины настаивают, мужчины угрожают.

– Нет его, а куда ушел, я не знаю, – твердит свое ризничий.

На галерею летит камень. Кампосу каким-то чудом удается увернуться, и, бросившись наперерез толпе, он со всех ног улепетывает в сторону леса. И тут Флоренсио Обандо, решив, что настал подходящий момент показать свою власть, крепкой затрещиной опрокидывает на землю дрожащего слугу божьего.

– Врешь!

Ризничий извивается, спасаясь от ударов, хочет подняться, но его снова валят.

– Да не знаю я, где он… Не бейте меня, я больной!.. – не своим голосом вопит он.

– Ах, ты больной, да? А врать не больной?..

– Поддай ему еще, еще!..

Ризничий затихает, и тогда все отходят в сторону, чтобы решить, как быть дальше.

– Не иначе, он в лес ушел…

– Пойдем, поищем…

Вдруг где-то поблизости зацокали копыта, и чей-то голос громко позвал:

– Сюда, сюда… Здесь он…

Но во тьме кромешной, да еще когда лес кругом, мы ничего не можем разглядеть, хотя цокот копыт слышим отчетливо. Вот он постепенно замирает, удаляясь к реке.

Какая-то женщина говорит:

– Он проскакал мимо моего дома, совсем близко, и лошадь под ним без седла…

Четверо мужчин во главе с Флоренсио Обандо тоже вскакивают на неоседланных коней и галопом мчатся к дороге. Оставшиеся с тревогой вслушиваются в звуки погони. Дальний цокот затих совсем. Да и преследователей вскоре не стало слышно. Потом вдалеке щелкнули выстрелы, и спустя немного времени мужчины вернулись. Оказывается, священник стал стрелять и никого близко к себе не подпустил.

– Смерть ворюге!..

– Сме-е-ерть!..

– Слава нашему старосте!

– Сла-а-а!..

После этой истории крепко выпили, и опять начались танцы. Снова полилась над долиной веселая музыка. А избитый ризничий уполз к ближней канаве промывать свои раны.

* * *

Без священника и всякой прочей шушеры – на третий день убрался и ризничий – гулять на празднике тоже можно, а покойнички, за которых так и не отслужили молебны, нас простят, потому что нашей вины тут никакой нет.

Ей-богу, хорошо жить на свете! Есть, пить, плясать и любить, любить просто и крепко. Удивительно хорошо жить на свете!

– До свиданья!

– До следующего праздника, да хранит вас пресвятая дева!

– И вас тоже!

Праздник, веселый наш праздник! Летят песни, стонут флейты, гремят барабаны, рыдают дудки, звенят гитары, и пусть хоть в эти дни в хмельном вихре плясок смешается все, что есть в нашей жизни, – бедность и богатство, удачи и надежды, беды и радости.