Текст книги "Золотая змея. Голодные собаки"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

– Послушайте, сеньоры, вас, между прочим, никто сюда не звал, это во-первых, а во-вторых, завтра мы с этой девушкой венчаемся, так что нечего к ней приставать…

Полицейские, будто по сигналу, встали рядом, вскинули карабины и взвели курки. «Индейцев, может, этим и испугаешь, а уж нас-то нет!» – говорит какой-то здоровенный чоло, прерывая танец. Остальные пары тоже остановились. У доньи Росарио в глазах ужас. Между тем уже и другие чоло стали что-то бурчать себе под нос, чувствуя, как чича поднимает в них боевой дух. Вон сколько глаз, словно лезвия ножей, сверкает вокруг полицейских. Решив, что пора действовать, один из них говорит:

– Эй вы, убирайтесь-ка отсюда оба, нахалы неотесанные…

Они замахиваются кинжалами, но не тут-то было. Братья бросаются вперед, раз-два – и блюстители порядка обезоружены. Женщины пронзительно визжат. Ударом кулака Рохе валит на землю одного полицейского, и тот теряет сознание. Артуро прыгает на другого, сжимает ему горло и падает вместе с ним на пол. Они долго катаются, переваливаются друг через друга, вовсю работают кулаками, кусаются… «Еще, еще… дай ему, дай!» – подзадоривают собравшиеся вокруг парни, размахивая руками. Наконец ударом в челюсть Артуро заставляет притихнуть своего врага. Теперь и этот потерял сознание. Победитель, присев на корточки, хочет приподнять его, но тело полицейского совсем обмякло, а голова, откинувшись назад, глухо стукнулась об пол.

Братья Ромеро, Люсинда и все, кто был в комнате, бросаются к двери и исчезают в темноте. Полицейские лежат, вытянувшись во весь рост, у обоих изо рта и носа хлещет кровь, стекая на пол, а прямо перед ними богородица устремила в небо свой молящий взор. Карабины валяются рядом, тускло поблескивая в мерцающих отблесках свечей. Донья Росарио, выскочив на порог, машет руками, как крыльями:

– Старосту!.. Скорей!.. Сюда!..

Но подходят только индейцы, они останавливаются у двери, заглядывают внутрь, смотрят на распростертые тела. Их медные лица с угловатыми профилями таинственны, как эта ночь, полная неясных шорохов и мрака. Может быть, они даже усмехаются, кто знает? «Старосту!.. Скорей! Скорей!..» Наконец какой-то понго[22]22
  Понго – батрак, имеющий земельный надел.


[Закрыть] кричит, что староста занят в другом месте.

Братья и Люсинда что есть духу припустились домой, сбивая с ног всех, кто не успевал вовремя отскочить в сторону, а люди, выбежав на порог посмотреть, что происходит, ничего не могли разобрать, кроме каких-то трех светлых пятен, промелькнувших в темноте.

Разговор был коротким:

– Едем сейчас же…

– А мама?..

– Никаких мам, жди меня на углу, и все…

Люсинда колеблется. Ей хочется вбежать в дом, обнять мать, остаться с ней навсегда, но какой-то голос, сильный и властный, зовет ее в неведомый мир, в желанную даль… И она, покорившись, идет навстречу своей судьбе.

Пока Рохе отвязывает коней, старший брат приводит в порядок сбрую – нельзя терять ни минуты. И только он стал прилаживать стремена, на галерею вышла донья Доротея.

– Уже собираетесь?

– Ничего не поделаешь, мы с полицейскими сцепились…

– Батюшки! Ну, тогда торопитесь, а то, не дай бог, схватят вас…

Ремни пересохли, задубели, никак не лезут в пряжки, с такими ремнями и до утра провозишься, надо будет потом их обязательно смазать.

– Отделали мы их крепко…

Но вот с ремнями покончено. Осталось только сложить чепраки – куски серой байки, насквозь пропахшей лошадиным потом.

– А Люсинда где? – спрашивает донья Доротея.

– Придет, никуда не денется…

Рохе ведет коней. Чуя дорогу домой, они весело ржут. Вскочить в седло – дело секундное.

– Счастливо оставаться, донья Доро… Будьте здоровы, на будущий год, может, увидимся…

– Пошли вам бог удачи…

Они пускают коней галопом, но на углу вдруг останавливаются. «С чего бы это? Что там такое?» – думает донья Доротея. Кони волнуются, нетерпеливо топчутся на месте. Да уж не женщина ли прыгнула в седло к одному из всадников? Донья Доротея вдруг все поняла и с пронзительным, отчаянным воплем бросилась бежать по улочке:

– Люсинда-а-а! Люсинда-а-а!

Бешеный топот копыт погасил ее крик.

Улица длинная. Бананы, смоковницы, агавы, хижины, лай собак – все остается позади, все растворяется во мраке. Девушка сидит в седле у Артуро, от быстрой езды у нее даже сердце зашлось. Но вот и подъем, поводья туго натягиваются, кони храпят. Люсинду охватывает беспокойство.

Артуро смеется:

– Испугалась? – И обращается к брату: – А где лошади этих негодяев?

– В нижнем загоне.

– Слетай-ка, выпусти их…

Рохе мчится вниз по склону и исчезает в темноте. Вскоре слышится скрип ворот и ржанье выпущенных на волю коней. Рохе тут же возвращается. Впереди нелегкий подъем. Кони идут сами, высекая подковами искры на бесчисленных поворотах. Время от времени попадаются индейские хижины, с порогов льются звуки самодельных дудок, и грустная мелодия никак не хочет отстать от всадников. Люсинда с тоской вспоминает мать, братишку, дом. Там, по соседству, стоит точно такая же хижина, и хозяин ее точно так же играет на дудке. Девушка горько плачет, понимая, что уже поздно думать о возвращении. Мать и братишка тоже, верно, плачут, тоскуют по ней. А может, все-таки вернуться, пока еще отъехали недалеко? Как назойливо дудят дудки, наверное, хотят сказать, что дом еще близко, совсем близко. Слезы катятся все сильнее, льются на руки Артуро, крепко сжимающие талию девушки.

– Ты плачешь, что ли?

– Мама… братик…

Он резко обрывает ее:

– Нечего зря слезы лить… Дело сделано…

Не иначе, как это голос самой реки, властный и неумолимый. Дудки почти совсем затихли вдалеке. Остался один только этот голос, и Люсинда, обессилев, покоряется – пусть будет так, как он велит.

Добравшись до вершины перевала, они спешиваются, подтягивают подпруги и осматривают дорогу. Тропинка убегает вниз. Все тихо. Сколько ни прислушивайся – не слышно ничего, что напоминало бы человеческие шаги. На тропинке никого нет. Селение осталось далеко внизу, и распознать его можно только по огонькам. Вон на площади ярко вспыхнул фейерверк. А барабанную дробь расстояние заглушило почти совсем.

– До новой встречи! – кричит Артуро.

Беглецы снова в седлах, и кони, забыв про усталость, начинают спуск. Спуск к Мараньону, к Калемару. Даже копыта цокают веселей. Люсинда совсем успокоилась, теперь ей удивительно хорошо и все время хочется что-то сказать, но слова на ум не идут, и тогда она еще сильнее прижимается к своему другу, еще крепче обнимает его.

Ночь темная, хоть глаз выколи, поводья повисли – кони знают дорогу лучше людей. На каждом шагу копыта коней скользят, и вниз летят камни; девушке кажется, что спуск необыкновенно крут.

– Пока они поймают своих кляч, глядишь, час-другой и пройдет…

– А может, дух испустили, окаянные…

– Что ты, они как кошки живучи…

– Тогда пускай попробуют догнать…

– Пускай попробуют…

Братья смеются, а когда по лицу вдруг начинают хлестать ветки, Артуро заботливо наклоняется к своей милой:

– Осторожно, закрой глаза и пригнись…

Начался лес. Ветки цепляются за шляпы, журчит ручей, звенит бесконечная песня цикад. Вниз… вниз… Шум воды возникает где-то совсем рядом и затихает далеко внизу.

– Это Мараньон? – забеспокоилась Люсинда.

– Что ты! Это ручей в ущелье… Река еще не скоро…

Лошади шлепают по воде, останавливаются, пьют, и снова из-под копыт летит галька, а вода журчит уже где-то в стороне, за поворотом. С высоких уступов лошади сходят осторожно, на ощупь, как всегда, их выручает чутье. Выбирая дорогу, они идут медленно, опустив голову к самой земле. Вниз… вниз… На каждом уступе Люсинда вздрагивает. Вниз… вниз… Ложбина, тропинка, люди и кони – все устремляется вниз, к реке, к Мараньону. Проходит час, другой… Люсинде кажется, что это не тропинка бежит вниз, а сама она падает куда-то, и от этого падения сладко замирает сердце.

Парни примолкли. Слышится только цокот копыт да журчанье ручья, и чем ближе река, тем чернее ночь. Порой упругие теплые губы прижимаются к шее Люсинды. Она дрожит, еще крепче обнимает своего друга и будто падает в пропасть, в черную головокружительную глубину…

Теперь кони ступают неслышно – под копытами мягкая, влажная земля. Воздух наполнен ароматом цветов анона.

– Вот и балка…

– Она самая…

Лошади ускоряют шаг. Еще час, и они выйдут к Мараньону, прямо напротив Шикуна. Ночь кончается, в лесу посветлело, в густой листве засуетились птицы. Тропа вползла на высокий бугор. Впереди из свинцового утреннего тумана выросла огромная черная глыба. Люсинда смотрит, широко раскрыв глаза, завороженная тишиной…

– Это скалы в ущелье, – объясняет Артуро. – Ночью они всегда такие. Скоро будем дома…

Уже видна белая лента тропинки, и лошади идут бодро, легко, оставляя позади поворот за поворотом. Могно и арабиско тянутся к дороге своими корявыми ветвями. И вдруг – глухой, ровный гул.

Мараньон!

Люсинде кажется, что это у нее в ушах шумит.

День торопится. С горных вершин сползает, разливаясь все шире, бледная желтизна. Свет проник и в ущелье, стали видны фиолетовые цветы арабиско, красные скалы, желтая земля и тропинка, покрытая галькой и белым песком. Конь Артуро останавливается и громко ржет. Тот, что под Рохе, отвечает ему. Вот он, Мараньон!

По-летнему синий, он поблескивает сквозь густую зелень деревьев, крепко обхвативших друг друга своими цепкими ветвями, чтобы удержаться, не упасть с крутого обрыва. Вода бежит, спотыкается, белая пена лижет прибрежные камни. Шпоры бьют коней все настойчивее и, проскакав еще с полчаса мимо хижин и плантаций сахарного тростника, всадники оказываются у самой реки. На этом берегу – Санта-Филомена, на том – Шикун.

Спешившись, братья ослабляют подпруги, а Люсинда садится на большой фиолетовый камень под гуаранго[23]23
  Гуаранго – тропическое дерево, разновидность акации.


[Закрыть] и не может оторвать глаз от реки. Какая глубина, какая ширь! Вот они – река и долина. Красные зубья скал уходят в голубое небо. Долина Шикун тонет в густой зелени. Утренний свет позолотил песчаные отмели. Река, появившись из-за дальней излучины, исчезает за другой, где-то еще дальше. Синие волны играют, переливаются, выбрасывают на берег белое кружево…

От жары Люсинда не может двинуть ни рукой, ни ногой, и только глаза не знают усталости. Блестящие, удивленные – в них вся ее душа, робкая и трепетная.

Братья зовут перевозчика, а расседланные кони сами идут в воду и легко плывут к другому берегу.

Там двое мужчин подходят к реке, встают на помост из толстых бревен и взмахивают широкими, похожими на лопаты, дощечками. Люсинда ни о чем не спрашивает, она уже все поняла. Это и есть плот, это – весла, а люди – плотовщики. Артуро ведь тоже плотовщик. Ой, как они сгибаются, прямо пополам, как глубоко в воду уходят весла! Вот они все ближе, ближе, вот и подплыли. Последний раз с силой ударили по воде, ловко скользнули к самому берегу и бросили веревку. Рохе поймал ее, и плотовщики прыгнули на землю, громко приветствуя братьев. Потом на плот вошли все, уложив на него прежде сбрую и котомки. Артуро, просто так, для удовольствия, сам взял в руки весло. Удар, и потревоженная вода покрылась пеной, а плот стал упрямо перебираться с волны на волну. Люсинда никак не может прийти в себя: уж не снится ли ей все это – река, эти сильные руки, весла? И сам Мараньон, такой красивый, стремительный, могучий? Не разберешь, где Артуро, а где река, – оба знают свою силу, оба стараются показать ее.

В хижине Венансио Ландауро, одного из плотовщиков, они завтракают. Хозяин угощает их юккой, перцем и копченым мясом.

– Свежего нет… Ружье сломалось…

– Ничего, мы тут не задержимся…

– А то остались бы… – радушно предлагает Ландауро.

Братья смеются, а Люсинда даже и не слышит, о чем они говорят, – ее совсем очаровал сад перед хижиной: сколько здесь коки и какие деревья – агвиаты, усыпанные глянцевитыми плодами, густые манго, апельсины в белом цвету, и цветы эти так чудесно пахнут…

– За нами наверняка гонятся, – говорит Артуро и рассказывает о стычке с полицейскими.

Ландауро слушает и смеется вместе с братьями.

– Если они появятся и будут тебя звать, ты ни гугу. Пусть хоть лопнут, не отзывайся, и все.

– Ладно, буду молчать, вот как эта каменная изгородь, – уверяет Ландауро.

Беглецы снова вскочили на коней, и вскоре Шикун остался позади. Правда, один раз, у сахарного заводика дона Агустина, они все-таки остановились. Это тот самый дон Агустин, которому принадлежит бо́льшая часть долины. Валки для переработки тростника приводятся в движенье удивительным железным колесом с черпаками – они то забирают воду, то выливают ее, потом снова забирают, и так, оборот за оборотом, колесо крутится не переставая. До чего ж хороши и сам заводик, и три блестящих, не знающих усталости валка! Скоро они превратят в жмых весь тростник, по которому пока еще ветер гоняет, как по озеру, желто-зеленые волны.

К ночи путники добрались до Калемара. Старики ужинали у очага. Сначала они удивились, но потом так расчувствовались, что донья Мельча даже ткнулась своим морщинистым лицом в высокую упругую грудь Люсинды и заплакала. Еще бы, ведь теперь у нее есть дочка.

* * *

Но не все шло гладко – у жизни, как и у реки, есть свои излучины и стремнины. Однажды в селение нагрянули полицейские, хотели арестовать братьев. Но их заметили, едва только они появились в долине, на тропе, что ведет в Шикун. Братья, прихватив с собой Люсинду, спрятались на берегу реки, в зарослях дикого тростника. А старики сказали, что дети их живут теперь где-то в горах, вроде бы в Бамбамарке, но где именно, они не знают. И никто в долине не хотел помочь полицейским.

– Они здесь теперь не живут, давно не живут, – говорили люди.

И хотя сам староста сказал то же самое, непрошеные гости убрались только на четвертый день, обшарив все кругом, даже тростниковые заросли. Полицейские хотели поджечь их, но тут все взмолились – из чего же тогда плести стены хижин? Ведь для этого нужны прямые стебли, а где их взять? Ну, а когда в Уамачуко сменили весь полицейский участок, бояться стало нечего. Вот только Люсинду замучила лихорадка, не помогали даже травяные настои старой Мельчи, и Артуро пришлось-таки отправиться в Уамачуко за хиной. В довершение всех несчастий у бедняжки все время были выкидыши. Уже два кровавых комочка отнес Артуро на кладбище. Копал могилки, горько сетовал на свою судьбу и даже крестов не ставил. А когда пришел праздник девы Марии, заступницы Калемара, они обвенчались, чтобы не жить без божьего благословения. Люсинда вскоре выздоровела и родила Адана. Люди говорят, это пресвятая дева чудо сотворила!

Так попала Люсинда в Калемар. Вот и вся ее история. «А Флоринда?» – спросите вы. Что ж, я отвечу, ведь это все равно…. Люсинда ли, Флоринда, Ормесинда, Орфелинда или Эрмелинда – и сами они, и судьбы их одинаковы. Придет время, каждая найдет своего Артуро, и история Люсинды повторится снова и снова.

Их нежные имена сладко тают у нас на устах. С ними слаще жизнь. Они напоминают нам коку, и мы, парни из долины, очень их любим.

IV. ГОРЫ, СЕЛЬВА И РЕКА

Дон Освальдо Мартинес де Кальдерон поднимался в горы «где пешком, а где ползком». Гнедой, неуклюже ступая большими тяжелыми копытами по острым выступам скал, то и дело спотыкался. А как тяжело он вздыхал, бедняга, вспоминая просторы побережья! Дон Освальдо смертельно устал, он шел, с трудом передвигая ноги, отсчитывая каждый шаг.

Наконец впереди на косогоре показались кроны тополей, значит, скоро можно будет отдохнуть и собраться с силами. Подъем был трудным. Узкая тропинка, кактусы и колючие кустарники по обеим ее сторонам, острые камни под ногами… Сразу же за ущельем кончились заросли высоких, тенистых арабиско. Их сменили низкорослые кусты, у которых только и забот, что царапать путников острыми, как нож, колючками. Дон Освальдо и его гнедой едва осилили этот подъем – очень уж нещадно жгло солнце.

Инженер вскочил в седло и мигом оказался под сенью благодатных тополей, стоящих в ряд по обе стороны дороги. Проехав немного, он увидел красную черепичную крышу, подпертую толстыми некрашеными столбами, особенно темными на фоне белых стен. На галерее, за каменной балюстрадой, появился сначала индеец, потом старик с окладистой бородой. Это был дон Хуан Пласа, владелец поместья Маркапата. На голове его желтела плетеная шляпа, а из-под пончо табачного цвета выглядывали носы черных сапог.

– Милости просим, сеньор, милости просим, – приветливо встретил он путника, едва тот появился перед домом.

Гостеприимство дона Хуана было столь же велико, сколь крепок и добротен его дом, у галереи которого спешился дон Освальдо. Молодой человек искренне обрадовался, увидев белого человека и почувствовав в своей руке его гладкую ладонь, но еще больше обрадовался он, услышав, что старик свободно и правильно говорит по-испански, хотя и с местным акцентом. В такой глуши и вдруг – кусочек мира, оставленного где-то далеко на юге, на побережье, непостижимо далеко…

Он огляделся. Какая тишина и благодать кругом! Нежно зеленеют поля пшеницы, перед хижинами индейцев молча застыли красавицы агавы; пестрые и рыжие коровы лакомятся сочной зеленью живых изгородей, а выше по склону, среди серых скал, белеют козьи стада и с пронзительным лаем носятся собаки. По бурым лентам тропинок снуют индейцы в разноцветных пончо и индианки в темно-красных юбках. Глядя на их темные лица, кажется, что уже наступила ночь.

Хозяин представил гостю членов своей семьи – жену, дочь и целую толпу родственников, а потом пригласил его в столовую, где они уселись на громоздкие деревянные стулья за чисто выскобленный стол. Комната была просторная, и каждое слово гулко отдавалось от голых белых стен. Гость налил себе свежего молока и взял ломоть темного хлеба, хозяин же, с которого не сводил своих преданных глаз мохнатый пес, все говорил и говорил без умолку.

– Поверьте, для меня ваш приезд – большая радость. Здесь такая глушь, что, если вдруг доведется увидеть цивилизованного человека, так и не знаешь, как судьбу благодарить. Ей-богу, дорогой дон Освальдо… ей-богу…

– И я очень рад, дон Хуан. Конечно, чоло там, в Калемаре, – народ очень приветливый, но в голове у них только свои заботы. В самом деле, о чем я могу с ними говорить! Нам просто не понять друг друга.

Инженер бросает собаке куски хлеба, смоченные в молоке, и отвечает на бесчисленные вопросы хозяина. Как там Лима? Что нового в политике? А насчет правительства что слышно? Будет ли революция? Молодой человек смущен – в политике-то он ровным счетом ничего не смыслит. Вот про Жанну Кроуфорд или Кларка Гейбл он мог бы кое-что порассказать, но голливудские звезды – тема совсем не подходящая для разговора с доном Хуаном. Тогда он начинает расписывать новый проспект в Лиме и парк Ресерва, а потом сообщает о своем решении отказаться от благ столичной жизни и заняться изучением природных богатств здешних мест.

– Итак, вы решили изучать здешние места. Но тогда вам понадобятся проводники, – озабоченно говорит старик.

– Да, обязательно.

Дон Хуан свистнул в тростниковую дудочку, и в комнату вошел молодой индеец, понго. Он так уставился на хозяина, что, казалось, приготовился слушать глазами. На индейце рубашка, панталоны и охоты. Продолговатый череп обрит наголо. Медное лицо – толстые губы, нос с горбинкой, сильно выступающие скулы – неподвижно. Жизнь только в серых глазах, устремленных на хозяина услужливо, покорно, преданно…

– Пойди к Сантосу и скажи ему, пусть завтра придет сюда, он понадобится этому сеньору.

– Да, тайта.

Индеец, постукивая охотами, выскользнул из комнаты.

– Я могу дать вам Сантоса всего на несколько дней, сейчас полевые работы в разгаре, и он мне самому понадобится, – объяснил дон Хуан.

В широко раскрытую дверь вползли сумерки. Белые стены стали фиолетовыми, в углах притаились черные тени. Дон Хуан ведет разговор по-стариковски медленно, обстоятельно. Ему очень хочется, чтобы молодой человек принял во внимание все его советы, но тот коротко и решительно возражает.

Беседовали они долго. Дон Хуан хорошо знает здешнюю жизнь, ведь это и его собственная жизнь, полная трудностей и невзгод, а о том, что было в давние времена, ему известно из преданий. В этом диком горном краю они переходят от дедов к отцам, от отцов к детям, внукам, и конца этому нет. Стоит только здешнему человеку раскрыть рот, как сразу же встают перед глазами картины далеких времен. Слушаешь и как будто книгу читаешь, книгу живую, с душой и сердцем. Само собой, у дона Хуана всегда была, как он говорил, под рукой какая-нибудь история, он все знал и все мог объяснить.

– Ах, сеньор, – предостерегает старик, – очень уж суровы наши края. Вы здесь новичок и поэтому должны быть особенно осторожны.

Стены покрылись густой синькой, а потом и вовсе почернели. Зажгли керосиновую лампу и поставили ее на стол… По комнате разлился мертвенно-бледный свет, тусклые отблески упали на доски стола, на черный собачий нос. Ночные тени расползлись по углам. Закопченный потолок потемнел еще больше, и только в самой его середине четко высветился кружок от лампы.

– Да, разумеется, – парирует инженер, – но ведь вы знаете, наука покоряет все.

– Это само собой, однако осторожность не мешает. К нашим местам надо привыкнуть, – принимается за свое старик. Низко нагнувшись к лампе, он зажигает сигару и затягивается. – Надо держать ухо востро, дорогой мой…

– Конечно, но главное – это уметь применять научные методы.

Ветер – шальной конь с разметавшейся гривой – ворвался в комнату. Дон Хуан поднимается, закрывает двери я возвращается обратно.

– Понимаю, сеньор, понимаю. Я ведь тоже учился когда-то в школе, в Уамачуко, но, скажу вам, наука не всегда помогает. К нам уже заглядывали молодые люди вроде вас, с такими же горячими сердцами; увы, очень скоро им пришлось вернуться в Лиму. И уходили они отсюда, бедняги, покрытые язвами, исхлестанные ветрами, изуродованные рожей, так-то, сеньор мой. А некоторые и вовсе погибли. Те, что хотели забраться подальше, самые дерзкие, погибли, сеньор…

– Погибли? – встревожился дон Освальдо. Но спокойствие и выдержка человека, готового ко всему, взяли верх. – Нет, я не погибну, я чувствую, что меня ждет победа, я должен победить…

– А они погибли, сеньор. Я сейчас расскажу вам про них…

Старик откидывается на спинку стула. Белая длинная борода делает его похожим на библейского пророка. Из-под мохнатых бровей, как из бездонных глубин, блестят глаза. Инженер отодвигает свой стул, кладет ногу на ногу и расстегивает ворот рубашки. Несколько минут дон Хуан собирается с мыслями. В просторной столовой – тишина.

– Горы, сельва и река – это крепкие орешки, сеньор. Несколько лет назад пришли сюда три человека. Алехандро Лескано – перуанец и с ним двое поляков. У них были винчестеры, револьверы, карты, планы, компасы, в общем – все, что полагается. А собирались они обследовать сельву вдоль Уайабамбы, той самой реки, которая, как вам, вероятно, известно, берет свое начало неподалеку отсюда и впадает в Уальягу. Больше всего надежд возлагали на молодого Лескано, ведь он как-никак получил образование в Соединенных Штатах. Закончив учебу, Лескано вернулся на родину, в Кахабамбу, повидать родных. Но с судьбой не поспоришь, она кует свою стальную цепь звено за звеном, и разорвать эту цепь никому не дано. Случилось так, что в это самое время в Кахабамбу приехали те поляки. Обратив внимание на Лескано, который говорил по-английски и был образованным человеком, они не сочли зазорным познакомиться с ним. Было решено, что молодой перуанец разделит с ними сперва все трудности экспедиции, а затем и доходы.

– Какие доходы?

– О, сеньор! Ведь у них была концессия на весь бассейн реки Уайабамбы, а это богатейшие места, и цивилизованный человек по ним почти не ступал. Много лет назад там была дорога, но потом ходить по ней перестали, и все заросло лесом. Это было еще тогда, когда мы торговали с Пахатеном, Пачисой, Учисой и другими селениями, а также с индейскими племенами гибитов и полонов. Но дикари стали убивать белых. Так опустел Пахатен, – может быть, его разорили индейцы, а может быть, люди просто испугались и ушли. Представьте себе, дикие племена, как рассказывают деды, покинули свои дремучие дебри и напали на селения нашей провинции. Так они расправились с Контумаркой и Кольяи́, мужчин перебили, а женщин увели с собой. Ужас что было, сеньор… Ну, да что тут говорить! В довершение всех бед паводком смыло мост через приток Уайабамбы, вода бушевала, а до брода попробуй доберись! Один мой родственник, бедняга, видел все это собственными глазами. Он вышел тогда к реке с тюком шляп и всяких горных трав, и вдруг оказалось, что моста-то и нет. Пришлось ждать, пока спадет вода. Он ждал много дней. А когда кончились припасы, сопровождавшие его индейцы-каркеро ушли, и он остался совсем один в сельве, под проливным дождем, который, казалось, и не собирался стихать. Уж и за то спасибо, что индейцы не убили его. Питался он одним маисом, – у него был с собой мешок, – да и то сырым, потому что из-за дождя нельзя было разжечь костер. Как его разожжешь, когда сучья насквозь промокли? Я тоже бывал в тех местах, сеньор, мне это знакомо. Так вот, родственник мой вспомнил про свой топор, выбрал самое высокое дерево, такое высокое, что даже верхушки не увидишь, и давай рубить, да так, чтобы, упав, дерево легло поперек речки. Несколько дней с утра до ночи он все рубил ствол и грыз маисовые початки, а дождь и не думал кончаться. Наконец дерево заскрипело и повалилось со страшным шумом. И шум этот продолжался примерно с час. Казалось, вся сельва валится.

– Это что же, галлюцинация была или эхо?

– Ни то ни другое, сеньор. Просто дерево было таким высоким, что, повалившись, сбило своей верхушкой несколько деревьев на противоположном берегу, те, падая, свалили тоже немало деревьев… Когда деревья вот так валят друг друга, в сельве получается что-то вроде просеки, и кончается она только где-нибудь на прогалине, или у реки, или если на пути вдруг попадется очень большое и крепкое дерево. Конечно, от хижин дикарей и следа не остается. Зверье тоже гибнет, даже обезьяны, уж на что они, кажется, ловкие…

– Ну, а родственника вашего вы что же, решили забыть в лесу? – шутит молодой человек.

– Боже упаси! Сейчас я до него доберусь. Перешел он тогда через реку по тому гигантскому стволу, но еда у него кончилась. Он долго пробирался сквозь дебри, стараясь держаться просеки, потом полез вверх, по крутому склону. Тропинок не было, и пришлось карабкаться, цепляясь за корни, выступы скал и сучья, пока наконец он не выбрался наверх, оборванный, босой, с исцарапанными в кровь руками. Идти дальше он уже не мог и упал. Там его подобрали пастухи. Подобрали, отнесли в хижину, стали кормить, но его все рвало. У пастухов он провалялся много дней. А поклажу-то свою он в сельве бросил и, как только выздоровел, пошел за ней, взяв с собой проводников. Но там уже ничего не осталось. Звери разодрали тюки в клочья…

– А как же Лескано и те гринго? – спрашивает инженер, потирая виски и мысленно перелистывая Киплинга. У него никак не укладывалось в голове, что все это могло произойти в Перу, где-то совсем близко, вот за этими холмами, до которых рукой подать.

– К этому я и веду речь, сеньор. Люди эти взяли себе в проводники кого-то из здешних, из тех, кто знал дорогу. В сельву вошли весело, смело, потому что в ту пору «дождика» не было. Но беда в том, что в сельве, сильно ли, слабо ли, дождь льет четырнадцать месяцев в году. Попалось им и то дерево, по которому перебирался мой родственник, правда, за это время оно в труху превратилось, почти смешалось с землей, из которой когда-то вышло. И по этому трухлявому стволу сновала целая армия красных муравьев. Вот забрались те люди в самую гущу сельвы – под ногами топь, темно, солнца не видно, как ориентироваться – неизвестно, и как продвигаться вперед – то же неизвестно. Проводники помогали больше, чем компас, они шли впереди с мачете в руках и прокладывали дорогу. А потом полило, да так, что не спасали даже густые кроны. Представляете себе?

– Что и говорить, положение не из легких…

– Да, но одно дело представить себе что-нибудь и совсем другое – пережить. Чтобы понять бесконечную муку таких дней, надо самому побывать там, среди диких зверей, насекомых, гадов, под беспрерывным дождем. Но страшнее всего – это сама сельва. Куда ни глянешь – одни только вековые стволы, ветви, лианы, непролазные заросли, и все это так переплелось, так перепуталось, что человек почти не может двигаться, он теряет дорогу, выбивается из сил и в конце концов погибает… Но все-таки те люди выбрались к реке, должно быть, к Уайабамбе.

– Да почему же они не шли по берегу, вдоль какого-нибудь ее притока?

– Сеньор, ведь у маленьких речушек и берегов-то нет. Сельва встает прямо из воды, и там столько непроходимых мест, столько скалистых обрывов на каждом шагу, что все это хуже самых страшных дебрей. И вот на берегу они увидели хижину, из тех, что строят себе дикари, и заметили недавно погасший очаг. Проводники не на шутку перепугались – значит, где-то рядом индейцы! Но делать нечего, на следующий день они забрались в самую чащу, чтобы подготовить бревна для плота, а когда проголодались, решили перекусить, благо у них были с собой консервы. Один из проводников рассказал, что неподалеку протекает речушка, а как раз там, где они расположились, раньше было селение Пахатен. От него, конечно, и следов не осталось. Сельва все поглотила, и на том месте, где когда-то стояли хижины, теперь чернела плотная стена непроходимых дебрей. Путешественники порадовались, что до Уальяги осталось каких-нибудь двадцать пять лиг, ведь на плоту осилить это расстояние ничего не стоит. Только вдруг послышался шорох, и сквозь листву они разглядели индейца из племени гибитов, который, видно, охотился, потому что держал в руках сарбакан[24]24
  Сарбакан – стрелометательная трубка.


[Закрыть]. Он дул в трубку, и стрелы вылетали с такой скоростью, что невозможно было проследить их полет. Дикарь углубился в чащу, будто бы преследуя какую-то птицу. Он и виду не показал, что заметил чужих людей. Лицо его было вымазано красной краской, а одежду заменяла синяя набедренная повязка. Индейцы этого племени всегда красят в синий цвет суровое полотно, которое выменивают на Уальяге у торговцев.

– Он что же, собирался привести других дикарей? – перебивает старика инженер, видя, что тот увлекся описанием индейца.

– Вполне возможно, сеньор. Это же немирные индейцы, и только тот, кто их не знает, решится иметь с ними дело. Они все время враждуют с племенем чолонов, а если подвернется под руку какой-нибудь неосторожный белый человек – и его убьют. Когда они видят, что есть чем поживиться, никакая осторожность не поможет. Ленивы они на редкость, злы как черти и без конца лакают это омерзительное масато.