Текст книги "Золотая змея. Голодные собаки"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

– Так вот, у них священником был тогда некий Руис. А у него была жена и сын, подросток. И случилось, что одна индианка, очень миловидная, но, по слухам, колдунья, спуталась с этим священником. Представляете себе? Священник, и вдруг такие дела!

– Священники у нас всегда женятся, да и этого им кажется мало…

– Да, я знаю, здесь это обычное явление, как будто так и надо. Короче говоря, один раз эта самая женщина заколола свинью, а сын священника тут как тут, стоит и просит шкварочек. «Хоть одну, маленькую!» – ужасно противная была у него манера тянуть за душу. «Нету, нету у меня ничего», – отвечает ему женщина, но он так пристал, что она его все-таки угостила. Мальчонка поел, запил водой, а потом взял да и наглотался каких-то диких ягод. Короче говоря, у него начались колики, и вскоре он умер. Его мать, жена священника, задумала тогда одно дело, да так прицепилась к мужу, так его уговаривала, что в конце концов он сдался… В воскресенье после молебна он обратился к народу и сказал, что надо, мол, колдунью сжечь и что староста ее уже арестовал. Люди, не долго думая, побежали за хворостом и в один миг разложили огромный костер. И женщины были там, и дети. Потом привели несчастную. Уж как она обливалась слезами, как клялась и божилась, что ничего дурного у нее и в уме не было! Но куда там, ее связали по рукам и ногам и втащили на кучу хвороста. Подожгли сразу с четырех сторон. И вот языки пламени лижут ее, а она извивается, как змея, кричит: «Спасите, ради Христа!» Но никто, конечно, спасать ее не собирался, наоборот, все держали в руках дубины на случай, если вдруг она вырвется. Беднягу всю обволокло пламенем и дымом, задыхаться стала. И хотя она уже затихла, индейцы тащили и тащили хворост, совсем озверев – очень уж их раззадорила жена священника: бледная, с растрепанными волосами, бегает, кричит, скорей, мол, надо покончить с этой бесовкой! Ну, а священник, тот все стоял в сторонке, молился шепотом, а у самого руки так дрожали, что еле четки мог держать…

Инженер, взяв еще несколько листиков коки, продолжает:

– Через час на том месте только кучка пепла осталась. А пятно от костра видно до сих пор – земля так прокалилась, что даже малая травинка и та не может там вырасти. Как будто след от язвы… Я сам видел…

– Видели и мы…

– То-то же. И все-таки, думаете, я не ушел тогда ночью?

Ветер остудил немного наши головы, да и песок остыл. Пора бы и спать ложиться, но на душе так тоскливо, что уж лучше еще поговорить, вспомнить что-нибудь повеселее перед сном. Мы-то думали, что посидим, отдохнем за тихой беседой, да не вышло – разговор о неприкаянной душе испортил все дело. Старик говорит:

– Ведь мы, дон Освальдо, почти ничего не знаем о душах неприкаянных. Ох, как должна томиться душа, приняв такую смерть, и куда же ей лететь, как не обратно к людям, утешьте, мол… А мы боимся… И когда говорят об этих душах, они прилетают. Колдунья, должно быть, теперь где-то тут. Страшновато стало, а?

Нам и вправду стало не по себе. В воздухе появилось что-то таинственное, какое-то неуловимое дуновение, то ли кто-то тут есть, то ли нет никого. Ясное дело, это она, прилетела на людей поглядеть да поплакать… Конечно, это та, сожженная… И совы хохочут так дико, что мороз по коже пробегает…

Дон Матиас советует:

– Надо сотворить крестное знамение…

И он крестит воздух перед собой, рассекая струю ветра худой, морщинистой рукой. Ни слова не говоря, инженер вытягивает вперед правую руку и следует его примеру. Мы молчим. Немного погодя я тоже перекрестил воздух. А река и лес тихо шумят, как будто шепчут молитвы.

Постепенно мы пришли в себя, встряхнулись.

– Ну что ж, дон Освальдо, а как ваши рудники? – заговорил старик, и голос его нам показался даже веселым.

– Да кто их знает! Я думаю, что поднимать машины на такую высоту дело очень трудное – денег много понадобится. Пожалуй, я займусь лучше промывкой золота здесь, на реке. Дон Хуан Пласа уверяет, что река ваша богатая…

– Что и говорить, дон Освальдо, если поставить это дело как положено, много можно золота добыть… И на берегу, и вот в этих лужицах – везде его полным-полно…

– Я теперь думаю побродить здесь, прикинуть что к чему. Потом поеду в Лиму, уговорю кого-нибудь из денежных людей. Тогда золото добывать будем по всем правилам, а компанию нашу назовем… ну, хотя бы… «Золотая змея». Неплохо, правда?

– Очень хорошо, дон Освальдо…

Инженер объясняет:

– Змея, потому что если смотреть на реку сверху, допустим, с Кампаны, то очень уж она похожа на огромную змею, а «золотая» – это за богатство. Название такое, что лучше не придумаешь, правда? «Золотая змея»! Компания доставит сюда машины, драги, и начнется настоящая работа. А вы будете продавать нам все, что растет у вас в огородах – юкку, бананы… И будете работать у нас… И денег нам девать будет некуда! Неплохо, верно?

– Очень хорошо, дон Освальдо, только ведь мы-то этого дела не знаем…

– «Золотая змея»! – размечтался дон Освальдо. – «Золотая змея!»

Луна исчезла, тьма быстро сгущается. Река еще чуть-чуть видна, а лес слился в одно сплошное черное пятно. Откуда-то донеслось конское ржание, наверно, это лошаденка дона Освальдо, и опять все смолкло, только тихо шелестят листья, да журчит река, да иногда громко ухнет сова.

Нас приятно обдувает легкий ветерок, и вскоре мы засыпаем. Только инженер все ворочается в темноте – не иначе как ему мерещится золотая пыль – и чуть слышно шепчет:

– Золотая змея!

XVI. ЗОЛОТАЯ ЗМЕЯ

Проснувшись утром, мы обнаружили, что дона Освальдо с нами нет. Что бы такое могло с ним приключиться? Одеяло его лежало, аккуратно сложенное, видно, он никуда особенно не торопился. Наверное, просто решил пройтись, пока не жарко. Больше мы говорить об этом не стали и разошлись каждый по своим делам.

Солнце стояло уже высоко, когда я снова увидел инженера – он шагал по дорожке вдоль моей изгороди. Как изменился дон Освальдо! Раньше он резко выделялся среди здешних людей и природы. Кроме нового платья и новой конской сбруи, было тогда в нем самом что-то такое, из-за чего казалось, будто он на все глядит свысока. А теперь совсем другое дело. Теперь он ничем не выделяется и даже ходит по-нашему, пружинисто, чуть сутулясь. Видно, он пообвыкся в наших краях, и долина не отвергает его больше, не смотрит на него как на чужака, а наоборот, принимает как своего, хочет, чтобы он прижился здесь, привязался к нашей земле. Не знаю, чем это объяснить, но даже бородка дона Освальдо больше не кажется русой. Вчера вечером эти перемены меня радовали, а сегодня примешалась какая-то грусть, будто мне открылась его судьба, судьба человека, обреченного погибнуть где-то на полпути, человека, который и сам толком не знает, куда идет, а дорогу обратно почти совсем забыл.

Я как раз был в саду, срезал бананы, когда дон Освальдо, увидев меня, подошел и помог донести тяжелые связки плодов до дома.

Он уселся на маленькую скамеечку, и когда я поинтересовался, что его подняло в такую рань, ответил: «Просто решил побродить немного». Потом он о чем-то глубоко задумался. О «Золотой змее», конечно, о чем же еще!

Он молча смотрит, как я развешиваю бананы на галерее, где и без того висит немало связок и некоторые уже совсем созрели. Он бледен, видно, очень устал. Все так же молча, инженер принимается есть бананы, которыми я его угощаю, потом просит воды и пьет жадно, большими глотками, держа в обеих руках мою новенькую тыквенную флягу.

– Ну, я пошел. – Дон Освальдо быстро встает и выходит на дорогу.

– А золото искать когда отправитесь?

– Не знаю, может быть, сегодня к вечеру.

Но он не ушел ни в тот день, ни на следующий. И целую неделю с утра до ночи все говорил о своем деле, строил всякие планы. Ночью же, рассказывал старик, вставал с постели и уходил куда-то, а возвращался только к утру. Но на этот раз инженер собирается как будто всерьез. Решено отправиться завтра, и в помощь себе дон Освальдо нанял Пабло и Хулиана.

Утро выдалось тихое, ясное. Солнце, только что выбравшись на голубой простор неба, кое-где затуманенного жидкой пеленой облаков, залило долину ярким светом. Пели птицы, река мирно журчала. От земли тянуло душистой свежестью, сады зеленели особенно весело и буйно. За завтраком инженер разговаривал шумно, оживленно, казалось, бьющая через край радость этого апрельского дня передалась и ему. Подошли помощники дона Освальдо, и уже совсем было решили двигаться, когда на дороге появилась Ормесинда со своими козами…

Девушка отделилась от стада, подошла к нам, держа шляпу в руке, и поздоровалась звонким, чистым голоском. Она отозвала дона Освальдо в сторонку и протянула ему сверток. Смуглое лицо ее вспыхнуло, на глазах навернулись слезы. Тихо и робко она сказала:

– Это вам на дорожку, сеньор…

И заспешила обратно, к своему стаду, быстрая, легкая, и опять принялась отгонять коз от огородов. Дон Освальдо долго смотрел ей вслед, а когда обернулся, мы увидели, как он побледнел. Взглянув на Пабло и Хулиана, он произнес только одно слово:

– Идем!

Забрав дорожные сумки, они двинулись в путь. Инженер положил сверток в свою сумку и, проходя мимо нас, коротко попрощался:

– До скорой встречи, спасибо за все…

Потом парни рассказывали, что в одну из первых ночей, там, на берегу реки, дон Освальдо не выдержал и сказал:

– Уж как я старался ничего не принимать близко к сердцу, так вот на тебе… Как вы думаете, любит меня Ормесинда?

Они ответили, что, конечно, любит, раз так позаботилась о нем. В ту ночь инженер до утра глаз не сомкнул.

* * *

Дон Освальдо работал быстро. Он внимательно осмотрел пески на берегу реки выше Калемара, отобрал много проб. Результат был удивительный. А в заводях золота скопилось столько, что просто не верилось. И вся эта чудесная золотая дорожка тянулась до самого Патаса, а может быть, и дальше.

И вот однажды, уже на обратном пути, в час, когда знойный воздух кипел, как расплавленный металл, они решили спрятаться от солнечных лучей под тенистым гуаранго, на берегу реки.

Все были очень рады: парни легкому заработку, а инженер своим пробам и обнадеживающим результатам. Он оставил помощников, забрался в кусты и вскоре появился в чем мать родила. Потом пошел купаться в заводь, нырял и плавал там в свое удовольствие. До чего же приятно ласкает тело свежая прозрачная вода! Парни, продолжая сидеть под гуаранго, отвернулись в сторону, чтобы не смущать голого человека, а тому хоть бы что, вышел из воды и давай смеяться над их стыдливостью. Быстро одевшись, освеженный купаньем, он в полном блаженстве уселся под развесистой смоковницей, подставившей солнцу свои широкие листья-ладони.

Дымок сигареты медленно тает в раскаленном воздухе, стрекочут цикады, монотонно постукивают горшочки с известью, тихо плещется полусонная река. Воздух в тени парной, неподвижный. Самое время вспомнить прошлое, помечтать…

Он поедет в Лиму, организует акционерное общество. Расшевелит капиталы, заставит их расти и множиться на этом пышном ложе, а то они совсем завалялись в банковских сейфах. А Этель? Воспоминание о девушке, с которой он ходил когда-то пить коктейли в «Кантри», наполнило его особым чувством. Теперь она представляется ему необыкновенно изящной, красивой; и какими удивительными, какими сладкими покажутся ему ее пахнущие мятой поцелуи и аромат «Коти» после коки и терпких запахов этих диких долин; какими шелковыми – ее сочные губы, когда он прикоснется к ним своими потрескавшимися от ветра и солнца губами! Каким изумлением наполнятся ее голубые глаза, когда он будет рассказывать ей о своих скитаниях по этим ужасным горам! Да, он разбогатеет, и они поженятся. Какое это будет блаженство – любоваться ее послушным телом на белоснежной простыне, там, у моря, в уютном домике, в цивилизованном мире! У Этель круглые груди и гибкая талия. Она отдастся ему покорно и доверчиво, не то что здешние девушки, которых приходится укрощать, как диких зверей, а отдаются они с таким безразличием, будто все это их совсем не касается. С Ормесиндой же нянчиться нечего. Найдет себе кого-нибудь, и все обойдется. А он, не задерживаясь в Калемаре, сразу отправится в Лиму и с ней больше не встретится. В конце концов, слезы всегда могут разжалобить, но нет, этого он не допустит. Итак, решено: он женится на Этель, а потом, когда-нибудь, у них будет ребенок…

Конечно, сначала придется заняться акционерным обществом. «Золотую змею» ждет богатое будущее. Он покажет пример этим столичным чистоплюям, которых из города никакими силами не вытащишь. У них только и заботы, что выклянчивать у властей теплые местечки да корпеть потом всю жизнь над бумагами и гнуть спину перед боссами. Он тоже мог бы устроиться не хуже, например, Хуана Карлоса, который, благодаря высоким связям, сидит в Лиме и инспектирует несуществующую дорогу, но… это не для него! Он возглавит крестовый поход за кипучую, суровую жизнь, ему будет светить солнце этих гор, в руках его будет сиять золото… Золотая змея!

Однако на смену этим чудесным мечтам приходит какая-то глухая тревога, откуда она – непонятно. В самом деле, откуда? Он начинает размышлять о себе, ведь он так переменился – жует коку, спит вместе с этими чоло, стойко переносит трудности и даже сказкам о неприкаянных душах верит. Теперь он не просто столичный юноша, как прежде, Мараньон его крепко обломал. Но подкрадываются новые сомнения. Вернется ли он домой? Сумеет ли выбраться отсюда? Здесь все так страшно и все так удивительно! Сколько круч посчастливилось ему миновать благополучно, но сколько их еще впереди? Хорошо зная, как неразговорчивы чоло, он шепчет тихо, сам себе:

– Здесь судьба – это сама природа!

Солнце поползло вниз, значит, пора двигаться дальше. До Калемара осталось каких-нибудь четыре часа ходьбы. Юноша приподнялся, намереваясь позвать своих проводников:

– Эй!..

И не успел сказать больше ничего – острая боль пронзила шею. Он вскочил… Что-то холодное коснулось его плеча, и, оглянувшись, он заметил желтую, тонкую, юркую змейку. Она скользнула по смоковнице, переметнулась на соседнее дерево и, быстро перебираясь с ветки на ветку, исчезла в чаще леса – словно блеснул золотой шнур в густой листве…

Дон Освальдо замахал руками, закричал, и его спутники, не мешкая, подбежали.

– Змея… желтая змея, – повторяет инженер. – Она уползла вон туда…

Дрожащей рукой он показывает на деревья. Парни смотрят на зеленую стену леса, не проявляя ни малейшего желания броситься на поиски, они хорошо знают, что это бесполезно.

– Это гадюка, сеньор, интиуарака!

Немое отчаяние охватывает дона Освальдо. Как одинок и бессилен человек, если его укусила ядовитая змея здесь, во владениях Мараньона! Спастись? Но как? Присутствие людей ничего не значит, как будто их и нет. Есть только беспомощное, отравленное, умирающее тело. Жгучая боль ползет от шеи вниз по спине. Чоло не знают, что делать, нет ни лимонов, ни раскаленного железа, ни хотя бы головни. Можно бы надрезать рану, да ножи затупились.

– Дайте ваш нож, сеньор…

Инженер растерянно шарит по карманам и наконец достает нож. Пабло проводит им два раза крест-накрест по тому месту, где виден укус. Кровь хлещет ручьем, грубые руки с силой давят на края раны, но дон Освальдо чувствует, как немеют ступни ног, и прикосновение пальцев к ране не отзывается живой болью ни в ногах, ни в руках, ни в груди.

Лютая змея отчаяния обвилась вокруг сердца. Как нелепо распрощаться с жизнью в безвестности и одиночестве, в этом диком и нищем краю! Диком и нищем, хотя золота здесь видимо-невидимо. Как спастись? Как? Что могут сделать эти вдруг ослабевшие руки? Да и ноги уже не держат, онемели, будто свинцом налились.

Дон Освальдо, дрожа всем телом, опускается на землю, и холодный пот тяжелыми каплями стекает по его искаженному, бледному лицу. Перед глазами мелькают какие-то тени. Чоло смотрят на него молча. Пабло чистит окровавленный нож, а Хулиан жует коку, слегка постукивая по горшочку с известью. Они знают, что помочь уже ничем нельзя, слишком поздно, и потому спокойно ждут, когда юноша умрет. А он побледнел как покойник, но еще дышит, тяжело, шумно, и судорога сводит ему руки и ноги. Потом он затихает, рот кривится, глаза широко раскрываются, будто силятся что-то разглядеть за мутной пеленой. Но вот дыхание останавливается и взгляд тускнеет. Борьба окончена. Медленно, пока смерть еще хрипит где-то там внутри, опускаются веки. Словно закрылись дверные створки…

– Помер?

– Помер…

Хулиан и Пабло принесли тело дона Освальдо в Калемар на носилках, сплетенных из веток. Труп совсем почернел. На следующий день, после ночного бдения и молитв, его похоронили. Да… вот она, Золотая змея!

XVII. КОКА

Над делянкой коки перед моей хижиной гуляет ветер. Покачиваются кустики, листья поворачиваются то лицевой, то тыльной стороной, и кажется, будто по грядкам катятся волны. От бесконечной смены светлых и темных тонов у меня рябит в глазах, но я все смотрю и смотрю. Я сижу, забравшись с ногами на камень, и вижу, как темнеет напоенный пряными запахами воздух. Это пахнут листья коки, рассыпанные для просушки на соседних делянках. Время сбора уже пришло, но я все еще никак не могу взяться за дело – дрожат руки, во всем теле какая-то смертельная усталость.

А кока все колышется, глядя на мое горе, колышется, будто хочет что-то сказать. Ее ягоды приманили множество голубей, они перелетают с куста на куст, тычутся клювом в маленькие красные точки и поют, поют в такт биению моего сердца. Не знаю, вырывается ли эта печальная песня из моей груди или, наоборот, входит в нее, поют ли это голуби или я пою? Песня у нас одна, как ее разделишь? Раньше я первым собирал и сушил коку, первым укладывал ее в корзины и, нагрузив ослов, отправлялся со своим товаром в горные селения. А теперь я совсем раскис, никак не могу взять себя в руки, и, хотя в голове у меня мутится от этих зеленых волн и грустные песни голубей кажутся мне моими собственными песнями, больше всего выбивает меня из колеи кока – уж очень она стала горькой.

Это началось в один то ли прекрасный, то ли злосчастный день. И вот как это было.

Флоринда долго грустила. Потом опять стала распевать свои песенки, и я уверен, что именно мне посчастливилось первым услышать ее.

Как-то раз рано утром я отправился к реке, туда, где под самой скалой, от которой начинается наша долина, растет густой тростник, – надо было нарезать стебли для дудок. И вдруг слышу – кто-то поет, да так чисто и звонко, что показалось мне, будто это не голос человеческий, а солнечный свет над долиной разливается. Пошел я на этот голос, точно пес по следу своего хозяина, хотелось посмотреть, кто поет. Оказывается, это Флоринда, кончила стирать, разделась догола и купается в свое удовольствие. А выстиранные рубашки побросала на тростник, и от них лениво поднимается пар.

Тело у Флоринды будто выточено из кедра. Глядя на нее, я вижу сад, где на отяжелевших ветвях мягко колышутся сочные плоды. Флоринда поет, а я чувствую, что песня эта – песня скал и горных ручьев, песня самой реки – запала мне в душу навсегда.

От беспредельно синих вод Мараньона на крепкое тело девушки ложится голубой отсвет. Ветер со свистом пробежал по тростниковым зарослям, будто заиграли сотни свирелей. А Флоринда все стоит обнаженная, одна, и вся природа любуется ее красотой. Даже неуклюжие каменные громады и те тянутся к ней своими острыми выступами. Тело у нее цвета обожженной глины, бедра крутые, живот округлый, груди высокие, налитые, на пухлых губах сияет улыбка. Огромные карие глаза, оттененные синевой, как у всех наших женщин, смотрят рассеянно, а гибкие руки весело шлепают по воде, играют прозрачными майскими струйками.

Я иду к ней, осторожно пробираясь сквозь тростник, и кричу каким-то чужим голосом:

– Флоринда!

Она испугалась, бросилась к берегу, что-то накинула на себя. Я не знаю, кто смотрит так, как она на меня посмотрела тогда, – голубка, сова или змея? Я все иду вперед, крадучись, будто пума, и вдруг слышу крик:

– Флоринда-а-а!

Я бросился наперерез через тростники, выбрался на тропинку и давай рубить направо и налево, себя не помня. Свистит мачете, стебли ложатся один за другим, еще, еще… И тогда появился дон Панчо, ее отец, с большим узлом белья.

– Где-то тут должна быть Флори…

– Вон там, наверное, слышно было, как она пела…

– Мать еще кое-что собрала постирать…

– Там она, там…

– А вы что тут делаете? – В маленьких глазках старика вспыхивают подозрительные огоньки.

– Я тростник рублю, хочу дудки сделать… В Бамбамарке на них всегда спрос…

– Ну-ну, это дело хорошее…

Дон Панчо уходит, насвистывая, то и дело спотыкаясь о стерню…

С того дня меня будто подменили. В своей хижине я чувствую себя очень одиноким. Без конца жую коку, но она стала горькая, как полынь. Флоринда и вправду испугалась? Или бросилась к берегу просто от неожиданности? А может быть, рассердилась? Кока обычно успокаивает, но сейчас она совсем растравила мне душу. В меня вселился какой-то тоскливый страх. Донья Мариана говорит: «Не иначе как вас сглазили». Ни с Ромеро, ни с другими чоло я не могу разговаривать, как прежде. Кому я нужен теперь, кроме самого себя? Да и себе не нужен.

Ночью уханье филинов наводит на меня страх. Правду ли говорят, что они предвещают смерть? Конечно, умереть всем придется, но ведь не от того, что кричат эти птицы, иначе у нас в долине давно бы не осталось ни одной живой души. Но даже от таких рассуждений легче не становится. Когда среди ночного мрака раздается жуткий хохот филинов, просто невмоготу оставаться одному в доме. Тогда я вижу, как из чрева ночи наползают на меня зловещие тени, и слышу в криках филинов голос злого рока. Нет, не годится быть одному в такое время.

А кока горькая, горькая, как полынь. И сон никак не приходит.

Иногда у меня мелькает надежда, что солнечное утро и гомон счастливых птах вернут мне покой и, как прежде, радость побежит по моим жилам, радость жить, сеять, собирать урожай, снова и снова переправляться через реку, слышать шепот бескрайних лесов и шум вечных вод… Но кока горькая, а ведь она не обманывает. Что-то недоброе ждет меня.

А может, обойдется? Кока – вещунья, все знает! Не иначе как она учит меня: не упускай свое счастье, гляди в самую суть жизни, перед тобой новая дорога, иди же по ней! Кока все знает, и, я надеюсь, в один прекрасный день она принесет мне добрую весть, и прежний покой воцарится в моей душе.

Вот с какими думами я встречаю утренние и вечерние зори. Мысли мои все время обращаются к коке, у нее, у моей горькой коки, я прошу совета и все жду, когда же совершится чудо, когда наконец мой рот вновь ощутит ее сладость.

* * *

Как-то ночью я почувствовал, что не могу больше оставаться дома. Я должен был к кому-то пойти. Может быть, к Флоринде? Конечно, кока посылает меня именно к Флоринде. Много раз я следил за ней, но она никогда не отходила далеко от дома. А теперь у меня только одно желание: найти ее, унести куда-нибудь в поле, овладеть ею и умереть. Люди скажут, что Лукас Вилька сошел с ума, но мне все равно. Кока отравила меня своей горечью, и я решился. Кока, убей меня или дай мне ее! Куда мне идти, кока?

Я выхожу на улицу, оглядываюсь по сторонам, но не вижу ничего, кроме черной ночи. В далекой вышине мигает одинокая звездочка, и я иду, сам не зная куда. Флоринда! Кока отравила меня своей горечью. Ветки царапают лицо. Пусть кричит филин. Кричи, филин, кричи, теперь-то ты не зря стараешься. Вон там, где играет на свирели ветер – там тростники. А вот и река. Вот оно, то самое место. Здесь Флоринда торопливо прятала свое тело от моих жадных глаз. А вон там она стояла обнаженная, в этой самой воде, в которой теперь даже темные волны еле можно различить.

Что ж ты молчишь, кока?

Язык прижимает к небу влажный, горький комочек.

Не отнимай ее у меня, зелье отцов наших. Не будь такой горькой, кока. Напои меня сладостью меда и спелых плодов. Тайта рассказывал, что ему ты предсказала судьбу, почему же ты ничего не говоришь мне, ведь я спрашиваю тебя с утра до ночи и с ночи до утра и терпеливо жду. Или горечь твоя – это и есть твое предсказание, и я напрасно упорствую, не повинуясь твоему решению? Но я не выплевываю тебя, потому что ты этого не хочешь…

Я говорю с кокой, стоя над рекой, говорю долго-долго.

И вдруг на кончике языка я почувствовал сладость, и все тело рванулось навстречу доброй вести. Что это там, в воде? Чье-то неподвижное, как будто мертвое тело, но почему оно так сияет? Вот оно приподнимается, встает, вода едва прикрывает бедра… Это же Флоринда! Это ее упругие груди, ее сочные губы, ее огромные лучистые глаза. Я бегу к ней, – она играет водой, ничего не замечая, – и вдруг я падаю, острый холод охватывает меня и пронзает мой мозг, я встаю, а Флоринды уже нет. Она исчезла, ее отняла у меня коварная река. Флоринда! Флоринда! Но тоска ушла из моего сердца, я покидаю реку умиротворенный, волнение мое прошло, и кровь успокоилась.

Кока показала мне Флоринду, а река отняла. Но я знаю, кока мне ее подарила, и я могу быть спокоен. Кока подарила мне покой. А Флоринда придет сама, сама отдаст мне свое девичье тело, чистое, как невозделанное поле.

Я сижу у себя в хижине, жую коку, и крики сов кажутся мне песней дождя. Я перестаю жевать, неуловимая сладость проникает мне в мозг и сердце, в кровь и кости. Раз кока стала сладкой, значит, все будет хорошо. И я засыпаю…

Пронзительный крик кьен-кьена будит меня, когда весь мой маленький дворик уже залит ярким солнечным светом. Черно-желтая птичка забралась в хижину и прыгает по переметной суме, повешенной на стену.

– Кш, пошла отсюда!

Птичка пробирается сквозь просветы в плетеной стене и улетает. А я поднимаюсь и чувствую, что все стало на свое место. Это мой дом, а это моя делянка, это Калемар, а это – река, и все опять так, как было вчера, как было всегда и как всегда будет. Тоска моя прошла, будто ее никогда и не было. И на языке осталась нежная сладость, подаренная мне в ту ночь шариком коки, которой все известно, и хорошее и плохое.

Я выхожу во дворик, хочу осмотреть изгородь – давно пора этим заняться. Птицы весело щебечут. Ага, вот здесь надо подправить. А вечером, когда сядет солнце, возьмусь за коку. Листья сильно выросли, густо облепили ветки, самое время для сбора, и урожай, видно, будет богатый. Батюшки, а бананы-то как вытянулись за эти дни!

Вдруг вижу, по тропинке, мимо кустов и высоких трав, почти закрывших мою изгородь, идет Флоринда, идет прямо к моей хижине. Я заторопился, тоже пошел к хижине, только с другой стороны, и мы подошли к дверям вместе. Она теребит пальцами блестящие косы, переброшенные через плечо на высокую грудь.

– Тайта прислал спросить, нет ли у вас перца…

– Есть, Флори, как не быть…

И пока я вытаскиваю из угла на середину комнаты мешок, она искоса поглядывает на меня. Она следит за каждым моим движением, а я развязываю мешок нарочно как можно медленней. «Не похоже, чтоб сердилась, думаю, да и кока со вчерашнего вечера сладкая». Кока подбадривает меня.

– Послушай, – говорю я, прижимая к небу шарик вещего зелья, – ты еще не забыла Рохе?

– Не забыла, да только ведь он умер…

Из раскрытого мешка на нас смотрит желтый перец.

– Иди бери, сколько тебе надо…

Она подбирает подол своей широкой ситцевой юбки, и я вижу гладкие икры ее ног.

– Знаешь, я ведь очень люблю тебя…

– Неправда это, дон Луша…

– Луша? Откуда ты взяла такое имя?

Ее улыбка и глаза говорят, что она уже моя.

Так красивее, чем просто Лукас…

– Называй как хочешь, только полюби меня…

Она опускает подол и вся дрожит. Я кладу руки ей на бедра и, тяжело дыша, с силой притягиваю ее к себе, так что даже косточки хрустнули. И нас поглотили дремучие дебри, дебри, где лианами переплетаются мускулы и нервы, сладость и боль, хрип и стон, где древние, как сам человек, корни уходят в пропитанные соками жизни недра…

Потом она мне рассказывала, – а я слушал и все думал о нашей благословенной коке, – что той ночью ей снилось, будто мы вместе ходили к реке.

Она взяла перец и ушла, а однажды вечером, переговорив с доном Панчо, я вернулся домой вместе с ней. Так Флоринда стала моей женой.

Кока мне ее подарила.