Текст книги "Золотая змея. Голодные собаки"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Когда донья Мариана выбегает на порог, Артуро уже тут как тут – он едва переводит дух, хрипит, а заговорил – слушать жутко, будто у него все нутро свело от страха:

– Голубая… голубая… заколдованная…

* * *

Калемар потерял сон. Заколдованную пуму видят повсюду, перед каждым домом мелькает ее голубая тень. И что ни ночь, она шкодит все больше.

В загоне у Ка́рденасов она задрала четырех коз просто так, ради забавы. А однажды на пастбище нашли осла, которому хищница перегрызла горло и разорвала грудь. Какой-то пес, оказавшийся смелее своих собратьев, тоже погиб ни за что ни про что. С ним пума долго не церемонилась, прокусила горло, и все. Ужас и смерть сеет кругом голубая пума.

Лошади и ослы устраиваются на ночь поближе к хижинам, а собак только силой можно удержать в загоне – почуяв опасность, они хотя и лают, но в страхе жмутся к ногам людей.

По ночам вспышки выстрелов сверкают как молнии, но дальше этого дело не идет. Револьвер Артуро переходит из рук в руки – каждому хочется попытать счастья, но все впустую! И хотя почтя никому не довелось видеть, как горят в ночном мраке глаза злой хищницы, теперь уже все уверены, что она голубая, голубее неба и реки, но голубизна эта сверкающая, яркая, волшебная.

О приближении пумы узнают не только по ржанью, блеянию, крикам и стрельбе. Даже шум дождя, трепет листьев, свист ветра и рев реки предупреждают: берегитесь, пума!

Мужчины по-прежнему не выпускают из рук ружей, но отсиживаются ночами по своим домам, да и те кажутся теперь ненадежным убежищем, а женщины молят богородицу, святого Антония и особенно святую Риту де Касиа, заступницу всех обездоленных, замолвить словечко перед господом богом, чтоб он извел эту вредную тварь или отвадил ее от деревни.

Но все напрасно – голубой молнией сверкает в черных лесах заколдованная пума, неуловимая и смертоносная. Пока она, правда, довольствуется только животными, перегрызает им горло и пьет кровь – мясом она уже пресытилась, – а вдруг ей вздумается напасть на человека? Вполне возможно, раз она заколдованная! От одной этой мысли у людей сжимается сердце, а губы сами собой шепчут проклятья и заклинанья.

С Артуро творится что-то неладное. Он говорит, что с той страшной ночи, когда он увидел пуму и голубой свет озарил его, с той самой ночи ему неможется и все мерещится, будто огромное голубое пятно наваливается на него, давит, душит…

Ну, а что делается теперь у доньи Марианы, в самом дальнем конце деревни, – одному богу известно. Никто больше не торопится ей помочь, ведь на следующую ночь после неудачи Артуро, когда несколько мужчин во главе с Флоренсио побились об заклад, что прикончат пуму в ее загоне, хищница преспокойно набезобразничала совсем в другом месте. Видно, решила не наводить порчу на всех сразу. С тех пор она стала лазить по разным дворам, и теперь все сидят у себя дома и каждый сторожит свою собственную живность.

Между тем донья Мариана многое успела сделать за это время. Уж она-то не растерялась и не сидела сложа руки и шепча молитвы. Не одну ночь провела она, выслеживая зверя, пока не убедилась, что пума делает свой легкий, упругий прыжок там, где в изгороди есть выемка. Тогда она вспомнила о двух чонтовых кольях, которые оставил ей селендинец Абдон, и три дня заостряла их камнем, потому что мачете погнулся при первых же ударах – такое это твердое дерево.

И вот остро отточенные колья вбиты как раз в том месте, куда должна прыгнуть пума.

Наступила ночь, черная, дождливая. Беснуется разъяренная река. Мужчины сидят по домам, свет не зажигают и время от времени стучат дубинами или звонко лязгают своими мачете. Собаки лают, но скотина ведет себя пока тихо. Того истошного блеяния, которым козы всегда встречают пуму, не слышно. Лошади и ослы, привязанные только для виду к столбам и подпоркам хижин, спокойно жуют свежескошенную траву.

Донья Мариана, пристроившись на корточках за дверью своей хижины, ждет. Рядом с ней Ормесинда, она совсем потеряла покой с тех пор, как эта тварь повадилась таскать ее любимых козочек. Матарайо тоже с ними, но он даже скулить толком не может, так туго ему перевязали морду.

Время ползет медленно, стоит мертвая тишина: шум дождя и рокот реки настолько монотонны, что не нарушают ее. «Ничего не слыхать», – шепчет донья Мариана на ухо Ормесинде. Неужели проклятая пума учуяла опасность?

Ожидание затягивается, уже перевалило за полночь, и только когда пропели первые петухи, козы вдруг заблеяли, заметались, забились об ограду загона. Трусливо, хотя и злобно, затявкали где-то собаки… Но вот послышалось грозное рычание, и козы завопили не своим голосом. Матарайо, дрожа от страха, изо всех сил старается сбросить намордник.

Рычание все ближе, ближе, и вдруг…

Неужели попалась?

У доньи Марианы сразу будто гора с плеч свалилась, а Ормесинда даже всхлипнула от радости. Теперь из загона доносится не только блеяние коз, но и тягучий рев хищницы. Он то слабеет, то нарастает, то наливается дикой яростью, то опять замирает.

Попалась! Но кто ее знает, а вдруг она рычит, потому что просто ранена и теперь в лютом бешенстве расправляется со всеми козами подряд? Темнота все скрыла, все смешала, в такую глухую, черную, жуткую ночь только и жди какого-нибудь колдовства или наваждения. Нет уж, лучше сейчас не соваться в загон, можно подождать и до рассвета, тогда сразу все станет ясно.

Собаки в соседних дворах не унимаются, и, слыша их лай, женщины молятся еще истовее, а мужчины еще сильнее стучат об пол дубинами, еще громче лязгают своими мачете и кричат:

– Ума-а-а!.. Ума-а-а!..

Кажется, будто воет сама ночь.

Чуть только развиднелось, донья Мариана, крадучись, вышла из дому, легла на землю и поползла вдоль изгороди загона, заглядывая внутрь сквозь щели. Господи боже милосердный! Здесь она, пума, здесь, попалась!

Она напоролась брюхом на кол и ревет, извивается всем телом, пытаясь освободиться, особенно теперь, когда увидела человека. На земле огромная лужа крови. Донья Мариана – от ярости у нее даже в глазах потемнело – с дубиной в руках бросается в загон, а Ормесинда кричит не своим голосом:

– Сюда-а-а!.. Пума-а-а! Попала-а-ась!..

Мужчины, а за ними и женщины выскакивают из хижин и, добежав до загона доньи Марианы, видят, что она колотит дубиной по черепу пумы, хотя он давно превратился в кровавый комок. Но ей все еще мало; схватив огромный камень дрожащими руками, она с силой швыряет его в это красное месиво, и во все стороны разлетаются мозги. А донье Мариане и этого мало: не помня себя, она колотит пуму дубиной по спине, лапам, брюху.

– На, получай, мерзавка… На, получай, гадина… На…

Когда же до сознания доньи Марианы доходит, что зверь уже не поднимется больше и что вокруг столпился народ, она выпрямляется и, размахивая дубиной, раскатисто хохочет:

– Получайте свою голубую пуму!.. Вот вам ваша голубая пума!..

И все хохочет, и все размахивает дубиной, и, кажется, вот-вот опустит ее на чью-нибудь голову.

– Самая обыкновенная… серая да желтая… ваша голубая пума!

А люди не могут в себя прийти от изумления. Конечно, с доньей Марианой шутки плохи – возьмет да и огреет кого-нибудь дубиной, просто так, для потехи. Но мы глаз не можем отвести от этого кровавого комка, от этой зверюги, из-за которой не спали столько ночей. Артуро, сообразив наконец, что пума и в самом деле не голубая, не заколдованная, заливается громким смехом – от хвори его и следа не осталось.

– Ха-ха-ха… хи-хи-хи… ха-ха-ха… ха-ха… – хохочет донья Мариана, и, глядя на нее, никак не скажешь, что это она, наша всегда такая печальная донья Мариана. А она еще и прыгать принялась. Ну, совсем ума лишилась женщина!

XIII. ОПОЛЗЕНЬ

Сорняки так и норовят задушить молодые посадки, и каждый раз после дождя приходится, вооружившись тяпками, отправляться в огород и вступать с ними в упорный молчаливый бой.

Солнечные лучи играют на лезвиях тяпок, на потных лицах, на перьях птиц, с веселым щебетанием покидающих свои гнезда, на свежей листве.

После прополки кустики коки, юкки и перца зеленеют особенно весело и ярко на чистой взрыхленной земле, хотя чуть подальше, там, где мы только что работали, уже лезут новые сорняки – здесь, в низине, почва теплая, влажная, а солнце греет сильно, хотя и недолго.

И пока стоишь согнувшись, ковыряя землю тяпкой, надо помнить, что из-за любого бугорка, куста или из густой травы может выползти змея. Приходится быть все время начеку, иначе не успеешь вовремя отскочить в сторону, а ведь надо еще и палку схватить подлинней, чтобы прикончить эту тварь. Змей у нас полно – зеленые, бурые, желтые, они так и ползают или лежат в траве, свернувшись клубочком. Или перебираются с ветки на ветку, с дерева на дерево, и не дай бог, если кого укусят – тогда уж сразу прощайся с жизнью.

Но погожее время проходит быстро, и дождь опять загоняет нас под крыши. Ничего не поделаешь, сиди и смотри, как хлещет с небес вода. Про голубую пуму мы вспоминали долго и при этом всегда весело смеялись, не переставая жевать коку, конечно. Сначала, когда зарядили дожди, мы часто говорили о тех жутких ночах, а потом перестали – надоело.

Последнее время у нас только и было заботы, что плоты да сорняки, но кое-что переменилось с тех пор, как дон Матиас вернулся из Бамбамарки, куда он ходил за солью. Старик привез новость – долине угрожает оползень. Снимая со спины ослика переметную сумку, наш старый перевозчик, который все-то видит насквозь и беду за версту чует, сказал:

– Не нравится мне ущелье. Помяните мое слово, чуть посильней польет, и будет обвал.

Видя, как внимательно все его слушают, он объяснил:

– Земля в ущелье по склонам стала как губка – мягкая, рыхлая.

Оползни – большое несчастье. Ливни размывают склоны холмов, земля оседает, а потом обрушивается на дно ущелья или на долину. Грохот бывает такой, что в грозу и не разберешь, где гром, а где обвал – это только собаки различают. Как-то раз, правда, давно уже, в ущелье около Сио́неры камнями да землей завалило целое стадо вместе с пастухом. Конечно, вокруг Калемара скалы крепкие, не рухнут, но беда может прийти из ущелья – потоки воды, особенно сильные в грозу, того и гляди, обрушат на деревню лавину земли и камней.

Дон Матиас, сообщив об опасности, вздохнул:

– Жалко, что Чускито отравился и подох, он обычно чуял беду и перед обвалом лаял.

Всклокоченные, с водянистыми глазами, наши псы всегда жмутся к людям, глядят настороженно, навострив уши, и чуть что – сразу же поднимают неистовый лай, предупреждая нас об опасности.

Теперь, когда старик сообщил нам об оползне, зима с ее ветрами и отдаленными раскатами – одним псам ведомо, грома или обвала – наполнила тягостной тревогой наши сердца.

Другое дело зимой на реке. Вооружившись веслами, мы стоим над самой водой у края плота. Он хорошо знает нашу силу, а волны – нашу отвагу, древнюю, как сама река. И нас не страшит схватка ни с жизнью, ни со смертью. Но против оползней мы бессильны. Кто же сможет удержать падающую гору? Тут уж ни бревна, ни весла не помогут, даже если они в руках таких отчаянных парней, как мы, калемарские чоло.

И все-таки сидеть сложа руки мы не будем.

Наступило обычное после грозовой ночи утро. Старый Матиас разговаривает с доньей Мельчей: о том, что соль подорожала, – намокла, мол, пока везли, да и на складе было так сыро, что часть соли растаяла. О том, что юкка, видно, уродилась хорошая и что коричных деревьев стало совсем мало – вырубают их без зазрения совести.

Дождь все идет, но тише, серая пелена поредела, а когда налетает ветер, с деревьев сбегают длинные водяные струи. Ущелье шумит, полноводный поток с грохотом перекатывается по камням, и Мараньон охотно принимает его в свое русло, хотя сам разбух сверх всякой меры. Ручьи переполнились, деревья и прибрежные тростники дрожат под напором воды, тщетно цепляясь корнями за раскисшую, жидкую землю.

– А про дона Освальдо ничего не узнал? – спрашивает донья Мельча, прислушиваясь к шуму в ущелье. Видно, в горах такой ливень, что не дай бог.

Мы и раньше частенько вспоминали про дона Освальдо, но, с тех пор как он ушел из нашей деревни, ничего о нем не слыхали. Зато на этот раз старик рассказал нам кое-что и про него.

– Дон Освальдо живет у кого-то в горах… В Бамбамарке мне сказали, что он все руду ищет, а гнедой его в пропасть свалился…

Донья Мельча подлила старику в плошку дымящейся похлебки, и, позавтракав, он уселся у дверей дома – пожевать коку да сплести веревку или просто поболтать с кем-нибудь. Вдруг послышался мощный раскатистый гул – теперь уже совсем близко, – будто кто-то застучал по мокрой коже гигантского барабана.

Гул не утихал. Дон Матиас, вскочив на ноги, посмотрел в сторону гор. И хотя они были, как всегда, безмолвны и неподвижны, он понял – беда пришла. И бросился сначала к моему дому, потом к другому, к третьему, крича что есть мочи:

– В ущелье обвал!.. Берите мачете, топоры!..

Новость мигом облетела селение, и вот уже по всей долине слышно:

– Мачете!

– Топоры!

– Обва-а-ал!

– В ущелье-е-е!

– Скоре-е-е!

И люди бегут под дождем, по глинистым тропкам, через мокрые заросли. Вскоре около ущелья собрались все, кто мог, и старик скомандовал:

– Валите деревья!

Рубить стали там, где над долиной навис крутой яр. Часто стучат топоры и мачете, врезаясь в стволы. Летят во все стороны белые щепки, падают со стоном деревья. Валятся друг на друга, сплетаясь кронами и преграждая путь потоку, агвиаты и гуаранго, арабиско и кедры.

Сначала воды в долине и в самом деле стало меньше, ее сдерживала наша запруда, зато потом как будто вся гора двинулась на нас.

Бурный поток становится шире, опаснее, все больше в нем глины, гравия, крупных камней. Корчась и разбухая на ходу, несется вперед бурая масса, и кажется, всех деревьев в лесу не хватило бы, чтобы ее остановить. Уже там, у истоков своих, поток нацелился именно на нас, русло его расширяется прямо на глазах, и вот лавина камней и глины перевалила через преграду, которую мы с таким трудом соорудили, и ворвалась в долину, пригибая к земле огромные деревья, ломая и корежа кусты и бамбук.

Но потоку все еще тесно, и, вырвавшись из русла, он яростно набрасывается на засеянные поля. Сильверио Крус с женой и маленьким сыном опрометью бросаются к своей хижине и, расстелив на траве кусок брезента, швыряют на него какое-то тряпье, горшки, лопаты, тяпки… Еще немного, и лавина уже там, уже падают плетеные стены и бревенчатые подпорки, а через минуту исчезает в густой жиже и крыша. Поток разливается все шире. Мы видим, как рушатся каменные изгороди, гибнут посевы, и только кое-где неподвижно торчат из воды деревья-гиганты; глядя на них, кажется, будто так всегда и было. Бурая вода стремительно несет судорожно извивающихся змей и красные россыпи ягод – в садах теперь как раз поспевают сливы.

Поток, торопясь к Мараньону, залил всю ближнюю часть долины – в эту сторону есть небольшой наклон, – завалил камнями участок Сильверио.

Сильверио молчит. Не разжимая губ, он смотрит то на жену, то на своего маленького сына, то на нас, как бы спрашивая, почему его так обидела судьба, почему пропал его огород и дом.

Наконец горный поток утихомирился, а спустя некоторое время вода в ущелье спала до своего обычного уровня. К вечеру по широкой полосе мокрой земли бежал только узкий ручеек, прокладывая себе русло. Уже завтра на этом месте будет глубокая канава. Дождь постепенно смыл землю, и вскоре мы увидели на месте участка Сильверио лишь площадку, покрытую серовато-голубыми камнями. Там уже никогда ничего не посеешь, убрать эти камни невозможно.

Сильверио, его жену и ребенка приютил Хасинто Уаман. Идет мелкий дождь. Вдалеке рокочет река, с полей тянет запахом влажной земли, и когда у Сильверио спрашивают, что он будет делать дальше, он отвечает:

– Пойду в плотовщики.

А жена беспокоится: как быть с домом?

– Дом поставим на пригорке за канавой, земля там все равно ничья…

Река сердито ворчит, а Сильверио это ворчание кажется песней надежды и покоя.

– Пойду в плотовщики, ничего другого не придумаешь!

XIV. ОДИНОКИЙ ПЛОТ

«Ты дорогу мне дай, Мараньон-река…» Сильные всплески воды под ударами весел заставляют нас снова и снова вспоминать эту песню: «Ты дорогу мне дай, Мараньон…» Рукава засучены, видны смуглые крепкие руки, вены набухли, ходуном ходят мускулы. Весла, с шумом разрезая воду, гонят плот к тому берегу, потом обратно и опять туда… Плот качается на бурых волнах, обходит безобидно торчащие из воды сучья, под которыми коварно притаились затонувшие деревья, перебирается через пороги, огибает подводные камни и, скрипя, дрожа, упрямо скользит вперед.

«Ты дорогу мне дай, Мараньон…» Гибкие тела склонились к самой воде. В медных лицах – решимость, на лоб упали прямые пряди волос, смоляных на солнце и темно-каштановых в дождь. «Ты дорогу мне дай, Мараньон…»

И фигуры плотовщиков, крепко упершихся коленями в бревна, и сами бревна, уже успевшие намокнуть и отяжелеть, и люди на середине плота, с опаской поглядывающие на быструю, свирепую реку, – все как будто твердят в один голос: «Ты дорогу мне дай, Мараньон…»

И так изо дня в день.

Как-то раз к вечеру мы взяли на плот несколько человек: полицейского из Кахамаркильи, селендинского торговца и двух индейцев. Пока добрались до нашего берега, все промокли до костей – дождь начался, еще когда мы плыли на ту сторону, за ними. Люди эти очень торопились и, сойдя на берег, тут же ушли, а нам еще надо было убрать плот. Поставили мы его на гладко обтесанные бревна, оттащили подальше и для верности привязали к агвиату.

И только собрались уходить, видим – по реке плывет плот. Не то чтобы он шел от берега к берегу, нет, просто плывет по течению, и все, и нет на нем ни души.

Чей это плот, откуда он и что с ним будет дальше, бог его знает. Может, вода поставит его на ребро и будет бить о прибрежные камни или скалы у излучины до тех пор, пока не ослабнут веревки и весь он не рассыплется по бревнышку. А может, кто-нибудь из перевозчиков, пересекая реку, выберет подходящий момент и зацепит его веслом, или какой-нибудь парень из тех, что плавают как рыбы, заметит плот и сумеет его догнать. Но теперь, когда он уже поравнялся с нами, плыть к нему нет смысла.

На плоту хоть шаром покати. Мы все глаза проглядели, но так ничего и не увидели. Ни пончо, ни котомки, ничего, что говорило бы о человеке. Хотя идет он, видно, издалека, сильно отсырел, а серые бревна совсем потемнели.

Что с ним приключилось? Может быть, его смыло с берега внезапным паводком? Или он столкнулся с завалом, и все, кто был на нем, бросились в воду, а удалось ли им добраться до берега, спаслись они или погибли – это уж зависит от их ловкости и от удачи. А может быть, кто-то перегонял плот вниз по реке, но он налетел на скалу или попал в водоворот и остался без хозяина.

Плот тихо покачивается на волнах, уплывает, становится все меньше, все незаметнее среди необъятной шири реки. Вот он почти совсем растворился в сумерках, почти совсем слился с темными водами, и мы с трудом можем разглядеть вдали только небольшое черное пятнышко.

Дома мы рассказываем о том, что видели на реке. И в этот вечер еда нам кажется безвкусной, а жизнь – печальной, как заупокойная молитва… Но это трудно объяснить, ведь только мы, родившиеся на берегах Мараньона, до конца можем понять то, о чем так сурово и просто рассказал нам одинокий плот, затерянный в речных просторах.

XV. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОНА ОСВАЛЬДО

Словно желая доказать нам, что он еще жив, однажды вечером в долине появился дон Освальдо Мартинес де Кальдерон, верхом на буланой мохнатой лошаденке, которую он, сколько ни пришпоривал, никак не мог заставить идти бодрее и грациознее. Головы у обоих были низко опущены. Степенно, деловито лошадка обогнула крутой склон горы, прошла немного по деревенской улочке и остановилась перед хижиной старого Матиаса.

Теперь у нашего столичного гостя вокруг шеи был повязан самый простой платок, одежда порвалась, сапоги протерлись о ремни стремян. Только револьвер поблескивал, как прежде, хотя кобура потрескалась и потускнела. Кожа на лице и руках дона Освальдо загрубела от холода и ветра.

– Милости просим, сеньор, милости просим…

Гость медленно спешился, а Артуро захлопотал вокруг лошадки, торопясь разнуздать ее. Когда он ослабил подпругу, лошадка глубоко вздохнула и передернулась всем своим мохнатым телом. На крупе показалось черное тавро.

– Дона Хуана скотинка-то, – заметил Артуро, увидев огромные инициалы, выжженные, видно, когда лошадь еще была жеребенком.

– Да, – отозвался дон Освальдо, усаживаясь на ступеньках галереи, – он одолжил мне ее. К счастью, дон Хуан оказался очень хорошим человеком и часто выручал меня. Без него я бы давно ноги протянул…

– А гнедой? Говорят, в пропасть свалился?

– О, это целая история! Он в самом деле свалился в пропасть, где-то в этих чертовых ущельях…

– Да, уж теперь вам есть что порассказать, – замечает старый Матиас, хитро подмигивая.

– Вот именно, была бы охота слушать. А у вас здесь что нового?

– Есть кое-что и у нас. Вот Рохе не вернулся из Шикуна.

Инженер хмурит брови.

– Да, не вернулся, проглотила его река…

Солнце спряталось за утесами, а из ущелья, из темных зарослей, выползли сумерки. Птицы с гомоном разлетаются по своим гнездам, над Мараньоном опускается тяжелый, душный вечер. От проходящего мимо стада отделились два козла. Встали друг против друга и затеяли Долгую, скучную драку. Ормесинда то и дело швыряет камешки, чтобы отогнать своих подопечных от огородов: козы громко блеют и, высоко подпрыгивая, отщипывают листочки с деревьев. Стадо исчезает на тропинке, ведущей к загону.

Дон Освальдо смотрит на девушку с нескрываемым интересом. И не удивительно. Пятнадцать лет бесенятами играют в ее худенькой, но крепкой фигурке, бедра колышутся так, что этого не может скрыть даже широкая шерстяная юбка, а груди, кажется, вот-вот вырвутся на волю из тесной блузки. Веселое личико покрыто ровным светлым загаром, в глазах – черная ночь с россыпью светлячков.

– Это что за красавица?

– Ормесинда, племянница доньи Марианы…

– Хороша, ничего не скажешь… А где она пасет своих коз? – опять спрашивает дон Освальдо.

Дон Матиас лукаво посмеивается:

– Известно где, в поле…

Дон Освальдо делает вид, что не понимает иронии:

– Здесь не так уж много пастбищ, мне попадались табуны лошадей, ослов, но козьего стада я что-то не встречал…

Артуро, видя, что инженер хитрит, тоже прикидывается простачком:

– А разве вы не знаете, что наши козы камешки едят, а не траву?..

Люсинда со дня на день ждет прибавления семейства, поэтому Артуро торопится домой, там донья Мельча жжет какие-то травы, легкий дымок и такой же легкий, почти неуловимый запах долетают к нам. Ужин готовил на этот раз сам старик, он угощает нас, очень довольный тем, что все так вкусно получилось, недаром ведь он говорит: «Бывалый человек должен все уметь делать».

– И что же это вы, дон Освальдо, так долго пропадали в горах? Приехали в апреле, и вот опять апрель…

Инженер, – надо сказать, что теперь он ест нашу пищу с удовольствием, – прожевав большой кусок мяса, отвечает:

– Я и сам не знаю, как это получилось. Собирался пробыть там месяц-другой, потом задержался, и вот видите, сколько времени прошло… Даже не верится…

– А мы уже стали поговаривать: что это, мол, с ним случилось, не помер ли?

– Могло и так быть, жизнь там нелегкая. Ну, а вы как?

– Да как всегда. Летом погиб мой Рохе, это я уже говорил, потом все было тихо, зато зима выдалась – не приведи бог! Даже голубую пуму углядели… Энкарна сболтнул просто так, а Артуро и вправду померещилось. И уж тогда она всем стала казаться голубой, голубая пума, и все тут…

Старик подробно рассказывает историю с пумой, и мы от души смеемся, когда инженер замечает:

– Артуро, видно, так палил из своего пистолета, что у самого из глаз синие искры сыпались…

Мы болтаем о том, о сем. Старик старается припомнить все самое интересное, потом кто-нибудь еще вставляет слово, и еще. Ночи на берегу Мараньона с их трепетным теплом, разлитым в воздухе, удивительно располагают к таким беседам, и пока не начинают слипаться глаза, мы с удовольствием, как бы заново переживаем наше недавнее прошлое, вспоминая самые трудные переправы, расцвечивая новыми мазками картины нашей ничем не приметной жизни.

После ужина оставаться дома было никак нельзя. Налетели целые тучи москитов – пищат, стараются вонзить в нас свои огненные жала, не спасает даже дым. Еще не дай бог дон Освальдо подхватит лихорадку. Полога от москитов у него теперь нет, он тоже упал в пропасть, вместе с гнедым, и бедняга все время машет руками, отгоняя этих извергов. Уснуть он тоже не уснет, – назойливый комариный звон не дает сомкнуть глаз даже нам, людям привычным. Когда есть полог, как-то не обращаешь внимания на их противный писк, но когда его нет, можно прийти в отчаяние.

– Пойдемте-ка к реке, вот что… – предлагает старик.

– К реке? – удивляется дон Освальдо.

– Там их ветром уносит.

Мы берем пончо и одеяла. И по дороге старик объясняет:

– Теперь самое ихнее время, плодятся они. Плодятся везде, где осталась с зимы вода, и сколько их появляется на свет божий, никому не ведомо. А через несколько дней все эти пискуны перемрут, вода повысохнет, и комариков останется как раз столько, сколько надо, чтоб люди про них не забыли.

Мы устраиваемся около воды на песке, и даже сквозь байковые одеяла чувствуем, какой он теплый, – еще бы, целый день палило такое жаркое солнце! Из-за легких волокнистых облаков выглядывает месяц, река бормочет что-то тихо-тихо, как будто хочет нас убаюкать. Ветерок, разогнав дневной жар, шепчется о чем-то с деревьями.

Мы принялись за коку, а инженер, услышав, как мы постукиваем по горшочкам с известью, сразу же попросил:

– Дайте-ка и мне…

– Приохотились к нашему зелью?

– А как же! Без него я бы еще на вершине Кампаны отдал богу душу.

Мы протягиваем ему свои кисеты, и он кладет листья коки в рот, беря из каждого кисета понемногу. Чтобы листочки пропитались как следует слюной, он перекатывает их во рту несколько раз от одной щеки к другой. Потом тянется к тыквенным горшочкам с известью и начинает говорить, теперь уже по-нашему, звонко причмокивая после каждого слова.

– А знаете, дон Освальдо, – оживляется старый Матиас, – тот, кто привыкает к коке, остается у нас навсегда. Кока крепко-накрепко привязывает человека к нашим долинам и горам…

И старик рукой показывает на скалы, уходящие в самое небо. При свете луны они кажутся огромными тенями. А у подножья их, прямо перед нами, серебрится река, и камни, что лежат у самой воды, удивительно напоминают фигуры людей.

– Все возможно! Сначала очень тяжело было, а теперь вот привыкаю…

Мы от души радуемся, что этот горожанин жует коку вместе с нами, ведь так нам легче признать его своим, теперь он стал настоящим мужчиной и вполне может помериться силой с нашей дикой природой. Вскоре он пришел в какое-то возбуждение, чего раньше мы за ним не замечали. Но это всегда так бывает с новичками, с теми, кто еще только привыкает к коке. Дон Освальдо говорит без умолку и смотрит на реку с таким удивлением, будто видит ее в первый раз. Да и всю долину он словно видит впервые, – это все из-за нашего зелья.

– Да, да, река, река! – повторяет он все время.

А река в призрачном свете луны лениво перекатывает низкие волны. Вдоль берегов – белое кружево. Инженер оборачивается, смотрит туда, где густо чернеет лес. Шелестят листья, ухают совы, перекликаясь друг с другом и наполняя ночь своим щемящим сердце хохотом.

– Река, река! – снова повторяет инженер, не сводя с нее глаз. – Раньше я как-то совсем не думал о ней. А ведь какая она огромная, какая упрямая, ведь все это создано ею, правда? Своим диким ревом она когда-то так испугала каменные громады, что они отступили, образовав долину. Она рассекла скалы и пробила себе дорогу. О, какие здесь были битвы, когда река теснила эти горы, а потом, выбрав себе русло, сколько раз она слизывала все, чем сама же украсила свои берега! Если бы не было вот этого огромного утеса над водой, разве вы жили бы здесь сейчас? Нет, конечно! Но я вижу тот день, когда река уничтожит и эту преграду, – какое тогда будет половодье! Вода хлынет через утес, и весь Калемар превратится просто в берег, покрытый галькой. А потом здесь вырастут гуаранго, и все будет так, как в любом другом месте, а от садов и людей и следа не останется…

Слушая его, мы думаем, что и вправду река может сделать не только это, но и многое другое, хотя не так-то быстро разрешится спор воды и камня, ведь в этом утесе, что подпирает склон горы, тоже сила немалая, и борьба между ними будет тянуться целую вечность.

А инженер торопливо жует коку и говорит без умолку:

– Как удивительно все это! Сколько дорог я исходил, сколько скал облазил! Чтобы усмирить эту дикую природу, нужна не одна крупная компания. Здесь есть все, и нет ничего. Я многое осмотрел. Впадина Уайабамбы издавна славится своими богатствами, но там не обойдешься без железной дороги или шоссе, а чтобы проложить их через эти адские каменные дебри, понадобится столько денег, что не приведи бог! Подумайте только! Руда есть даже на самых вершинах, а как туда доставить оборудование? Чего я только не насмотрелся, чего не наслушался, пока искал руду!

– Рассказывайте, дон Освальдо, рассказывайте все подряд… – просит старик.

– Все или ничего, да? Ладно, слушайте. Сколько я круч обстукал своей киркой – не сосчитать. Ел, что попало, спал, где придется. Потом упал в пропасть мой гнедой, и я остался совсем один, а холод был такой, что, думал, конец мне. А один раз индеец, провожатый, говорит: «Дождь будет, тайта», хотя на небе – ни облачка. Я посмеялся над ним и велел идти дальше, как вдруг, когда мы были уже далеко в горах, небо потемнело и разразилась такая страшная буря, что мы уже ни шагу не могли сделать и промокли до костей. Не понимаю, как меня смерть обошла! В другой раз мне взбрело в голову отправиться из Бамбамарки ночью. А староста, индеец Аристобуло, говорит: «Подождите до утра, сеньор, сегодня ночью душа сожженной будет блуждать по деревне». Я слыхал, что этот самый Аристобуло служил в армии и даже учился когда-то, а главное, я знал, что он совсем не глупый человек, вот я и отвечаю ему, что, мол, как же это вы и на побережье в городе жили, и столько всего видали на своем веку, а верите в такие глупости? Но он все твердит свое: «Поверьте, сеньор, так оно и будет». Да, кстати, вы, может быть, не знаете, разговор шел о женщине, которую они сожгли на костре…

– Знаем, знаем, – в один голос отзываемся мы.

Но инженер как будто уже забыл об этом. Совы заухали еще громче, и им овладело какое-то странное беспокойство. Руки все щупали одеяло и песок, словно искали, за что бы ухватиться. Наконец он опять заговорил: