Текст книги "Для тебя бессмертный III (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Обрушился сверху всей тяжестью ратного тела. Соитие началось резко, совершенно без долгих прелюдий. Животная страсть вырвалась на свободу, сметая любые преграды стыдливости.

Надрывный стон сицилийки взлетел к расписным сводам, смешиваясь с густым паром. Смуглые ноги намертво обвили узкие бедра. Ногти до крови впились в широкую спину. Каждый сильный толчок отдавался в разуме первобытным языческим восторгом.

Мавританка и гречанка не остались в стороне. Сплетение трех женских тел и одного мужского превратилось в пульсирующий узел сплошного порока. Горячие губы безошибочно находили друг друга в густом тумане. Влажные ладони безостановочно скользили по разгоряченной коже, даруя немыслимую усладу.

Время окончательно потеряло значение. Часы слились в одно тягучее мгновение разврата. Вино пилось из серебряных горлышек, проливаясь на лица и груди. Прилипшие розовые лепестки украшали мокрые тела, словно кровавые узоры.

Похоть забытых императоров древности бледнела перед творящимся безумием. Никаких церковных запретов. Никакой пощады к изнемогающим наложницам. Лишь бесконечная скачка на краю ревущей бездны.

Гречанка билась в экстазе, срывая голос и кусая губы. Сицилийка хрипела в череде непрерывных вскриков. Мавританка извивалась дикой кошкой, умоляя продолжать жестче и неистовее.

Кульминация наступила неотвратимо, подобно удару грозовой молнии. Всепоглощающий спазм разорвал тело на пылающие куски. Запрокинул голову к сводам, издавая раскатистый звериный рык. Накопленные силы разом покинули дрожащие объятия.

Тяжело скатился с мокрой скамьи на раскиданные ковры. Грудная клетка ходила ходуном. Легкие жадно глотали насквозь пропитанный блудом воздух. Измученное сердце готово было проломить ребра.

Девы лежали вповалку, абсолютно без сил. Переплетенные влажные конечности, разметавшиеся волосы, часто вздымающиеся груди. Идеальная картина полного поражения перед лицом всесильного плотского желания.

Медленно принял сидячее положение. Подтянул наполовину опустевший кувшин. Допил остатки разбавленной водой мальвазии.

Голова тяжело гудела от вина, но разум поразительно прояснился. Сладострастный дурман начисто смыл ярость верфей и напряжение государственных дел. Тело гудело от расслабляющей усталости.

Мавританка с трудом приподняла тяжелую голову. Смуглое красивое лицо блестело от пота.

– Повелитель воистину подобен богу войны, – слабо прошептала дева, бессильно роняя голову обратно на мокрый ковер. – Ни один земной муж не способен выдержать столь долгой битвы на любовном ложе. Силы исчерпаны до каменистого дна.

Жесткая усмешка искривила губы.

– Сила черпается из окровавленной земли, – ответ отдался эхом от мрамора. – Покуда непокорная Верона без устали кует оружие и льет чужую кровь, источник мощи не иссякнет. Отдыхайте. Грядущая ночь неизбежно потребует новых жарких даров.

Тяжело поднялся на непослушные ноги. Схватил брошенный бархатный охабень. Накинул на мокрые, покрытые царапинами плечи.

Купальни безупречно исполнили исцеляющее предназначение. Грязная пыль смыта. Напряжение снято. Разум правителя вновь готов к холодному математическому расчету.

Впереди ждала новая масштабная задача. Золотая паутина торговых факторий требовала неусыпного внимания. Надлежало незамедлительно выслушать верных купцов, отдать жесткие приказы и сильнее затянуть удавку на шее алчных соседей.

Оставил изможденных дев набираться сил. Шагнул в прохладный тихий коридор Палаццо. Блуд – прекрасный слуга, но гибельный господин. Колеса государственной машины не имели права останавливаться ни на секунду. Окровавленные вожжи надлежало держать твердо, покуда весь дряхлый мир окончательно не падет на разбитые колени.

Прохладный воздух открытой галереи приятно остудил разгоряченную кожу. Влажный генуэзский бархат тяжелого охабня лип к плечам, храня дух мускуса и розового масла. Шаги по гладким мраморным плитам отдавались гулким эхом под расписными сводами.

Здесь, вдали от ревущих кузниц и смрадных верфей, царила обманчивая, звенящая тишина. Широкая терраса нависала над внутренним двором Палаццо. Внизу, у кованых ворот, уже дожидалась немногочисленная, но невероятно влиятельная делегация.

Тяжело опустился в резное кресло из мореного дуба. Слуга бесшумной тенью скользнул из-за колонны, почтительно ставя на малый столик серебряный кубок со свежей родниковой водой и блюдо с кислыми яблоками. Хмельной дурман требовалось окончательно выгнать из головы.

Коротким кивком приказал впустить просителей.

По мраморным ступеням суетливо, тяжело дыша, поднялся старшина купеческой гильдии. Тучный, облаченный в дорогие сукна мессер Уберто. За спиной торговца жались двое худых писцов, сгибаясь под тяжестью пухлых кожаных книг и свернутых карт.

Купец рухнул на колени, едва переступив порог террасы. Бархатная шапка слетела с лысеющей головы, покатившись по полу.

– Великий государь, – задыхаясь от быстрого шага и благоговейного страха, начал старшина. – Гильдия бьет челом. Принесли подробные списки новых мытных сборов и вести с дальних факторий.

– Встань, Уберто, – голос прозвучал сухо, по-военному чеканя слова. Взял кубок, делая глоток ледяной воды. – Сказывай кратко. Без пустых восхвалений и лишнего елея. Казна Вероны жаждет полновесного серебра, а не сладких речей.

Старшина кряхтя поднялся. Торопливо выхватил из рук писца потертую карту Средиземного моря, разворачивая пергамент прямо на столешнице. Толстый, унизанный золотыми перстнями палец заскользил по изрезанным береговым линиям.

– Воля государя исполнена в точности! – купец горделиво выпятил грудь. – Золотая паутина накрепко опутала южные моря. Возведены крепкие каменные подворья на Кипре, в Акре и Александрии. Повсюду стоят наши вооруженные гарнизоны. Отныне ни один тюк восточного шелка, ни одна мера индийского перца не уходит в земли франков или германцев без веронской свинцовой печати.

– Что с квасцами? – перебил жестко, впиваясь немигающим взглядом в потеющее лицо собеседника. – Без византийских квасцов суконщики Фландрии и Парижа не смогут красить ткани. Их ремесло встанет.

– Взяли под мертвую хватку! – радостно оскалился Уберто. – Выкупили права на все рудники у погрязших в долгах ромейских архонтов. Теперь красильный камень идет исключительно на веронские склады. Соседи громко воют, государь. Франкский король шлет гневные грамоты, требуя открыть свободный торг.

– Пусть воет. Голодный волк теряет рассудок и совершает ошибки. Какова нынче цена для иноземцев?

– Подняли мыт втрое против прежнего, как было велено, – старшина нервно сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. – Нобили платят, скрипя зубами. Без пряностей гнилое мясо на их столах смердит, а без шелков их жены отказываются делить с ними ложе. Золото рекой течет в Палаццо. За минувшую седмицу чистой прибыли вышло сорок тысяч полновесных солидов.

Одобрительно кивнул. Цифры звучали убедительно. Экономическая удавка стягивалась на горле старого мира несравнимо туже стальной проволоки. Армии стоят дорого. Наемники требуют серебра каждый месяц. Лишив соседей звонкой монеты, Верона выигрывала грядущую великую войну еще до первого взмаха меча.

Но купец замялся. Глаза тревожно забегали по сторонам.

– Говори до конца, – приказ ударил хлестче плети. – Вижу, утаиваешь дурную весть.

Уберто побледнел, судорожно комкая край дорогого плаща.

– Генуэзцы, солнцеликий владыка. Гордые мореплаватели наотрез отказываются платить тройной мыт. Шлют тайные когги глухими ночными путями, в обход наших застав. Нанимают критских пиратов для охраны своих обозов. Вчера пришла весть – генуэзский неф с грузом мускатного ореха прорвался сквозь заслон далматинских корсаров у берегов Сицилии. Убили десяток наших наемников.

Медленно поставил серебряный кубок на стол. Взгляд заледенел. В воздухе отчетливо запахло близкой кровью.

– Одинокий неф прорвал морскую блокаду великой империи, – слова падали тяжело, размеренно, словно удары молота. – Жадные генуэзские торгаши осмелились бросить вызов. Если одна крыса безнаказанно прогрызет мешок с зерном, завтра прибежит целая стая.

Резко поднялся с кресла. Навис над трясущимся старшиной.

– Нанять больше корсаров. Удвоить плату морским разбойникам за каждую потопленную генуэзскую лоханку. Вывести из Арсенала десять новых боевых галей с медными трубами на носу.

– Но государь, – пискнул писец, стоящий за спиной старшины. – Вооруженные галеи стоят огромных кун! Жарко палить из пушек по торговым коггам – зело убыточное дело. Груз пойдет на дно вместе с кораблем! Мы лишимся богатой добычи!

– Мне не нужна их добыча! – рявкнул так, что писец в ужасе рухнул на колени, закрывая голову руками. – Мне нужен их животный страх! Топить каждый корабль, идущий без веронской печати. Топить без предупреждения. Пленных не брать. Капитанов вешать на собственных реях, дабы воронье клевало их пустые глазницы! Море должно стать красным от крови контрабандистов. Пусть обломки генуэзских нефов прибьет к их родным берегам в назидание остальным.

Старшина торопливо закивал, покрываясь липким потом.

– Исполним, владыка! Зальем море огнем. Ни одна щепка не проскользнет.

– Цену на пряности и квасцы для франков поднять еще вдвое, – безжалостно продолжил диктовать условия. – Желают воевать? Пусть попробуют собрать рать с пустыми сундуками. А все вырученное золото, до последнего ломаного дирхема, направить на два дела.

Загнул палец, глядя прямо в расширенные от страха глаза купца.

– Первое – в кузни и на верфи. Лить пушки, ковать стальные панцири, закупать селитру мешками. Арсенал не должен останавливаться ни на день.

Загнул второй палец.

– Второе – отдать золото жрецам нашего братства. Пусть щедро раздают хлеб оборванцам на торжищах. Пусть покупают глотки крикунов в соседних землях. Вера черни требует подпитки. Накормленный батрак, уверовавший в земного пророка, разорвет любого рыцаря голыми руками.

Уберто поклонился до самой земли.

– Мудрость государя безгранична. Золотая паутина превратится в стальной капкан. Гильдия не подведет. Купцы служат Вероне верой и правдой.

– Купцы служат своей мошне, – цинично оборвал излияния. – Но покуда наши пути едины, ваши головы останутся на плечах. Ступайте. И чтобы до заката галеи вышли в дозор.

Делегация торопливо попятилась к выходу, спеша покинуть террасу. Тяжелые шаги стихли на лестнице.

Вновь остался один. Подошел к каменным перилам, опираясь на них широкими ладонями.

Внизу, на площади, серая толпа смердов вновь собиралась у наспех сложенного гранитного алтаря. Протяжные, дикие песнопения летели над черепичными крышами. Жрецы раздавали свежий, еще горячий хлеб прямо из плетеных корзин, купленный на золото с дальних факторий. Оборванцы жадно хватали караваи, истово целуя подолы грубых ряс вестников.

Кровь и золото. Железо и слепая, исступленная вера. Древние, как сам подлунный мир, рычаги абсолютной власти.

Генуэзцы неизбежно захлебнутся в собственной крови на морских путях. Франкские бароны обнищают, не в силах оплатить долги ростовщикам. А германский кесарь обнаружит, что его подданные больше верят новому пророку с юга, нежели законному монарху.

Золотая паутина сплетена безупречно. Ядовитые пауки заняли свои места на дальних заставах, высасывая жизненные соки из дряхлых соседних держав. Оставалось лишь дождаться, когда обессиленная, измученная жертва окончательно запутается в липких нитях и рухнет от истощения.

Вернулся к столу. Взял забытое купцами кислое яблоко, с хрустом откусил большой кусок. Вкус показался невероятно сладким. Идеальный механизм разрушения запущен и работал без единого сбоя.

Пришел черед явить лик создателя этого механизма тем, кто готов с радостным воем умереть за единое его слово. Впереди ждал триумфальный выход к фанатичной пастве.

Тяжелый гул за стенами Палаццо нарастал, подобно далекому горному обвалу. Каменные плиты под ногами едва заметно вибрировали от слаженной поступи тысяч ног. Главная пьяцца Вероны кипела, источая густой запах немытых тел, жженого дерева и пролитой крови.

Сбросил простой суконный плащ. Верные оруженосцы торопливо поднесли парадное облачение. Никаких золотых корон или вычурных мантий, коими так кичились изнеженные франкские короли. Лишь темная, вороненая сталь искусной миланской ковки. Тяжелая кираса тускло блеснула, принимая в холодные объятия грудную клетку. Наплечники хищно изогнулись, напоминая крылья летучей мыши. Поверх железа лег длинный, струящийся плащ из кроваво-красного бархата. Облачение сурового воителя, а не праздного владыки. Истинный облик карающего меча новой веры.

Штарк замер у резных двустворчатых дверей, ведущих на широкий парадный балкон. Воевода тяжело опирался на длинную алебарду. Лицо старого служаки оставалось непроницаемым, но в глазах плясали тревожные отсветы.

– Пьяцца переполнена, государь, – голос воеводы звучал хрипло, едва пробиваясь сквозь рев толпы снаружи. – Смерды согнали на мостовую пленных генуэзских соглядатаев. Выловили лазутчиков в портовых кварталах минувшей ночью. Жрецы требуют крови во славу пророка. Чернь обезумела окончательно. Разорвут любого, кто встанет на пути. Гвардейцы едва сдерживают натиск у главных врат.

– Открывай створки, – приказ прозвучал ровно, без малейшей тени сомнения. – Паства жаждет узреть пастыря. Негоже заставлять верных псов томиться в ожидании.

Тяжелые дубовые двери с натужным скрипом распахнулись настежь. Ослепительный свет полуденного солнца резким, безжалостным клинком ударил по глазам. Шагнул вперед, покидая спасительную тень дворцовых покоев. Вышел на самый край просторного каменного балкона, нависающего над бушующим морем людских голов.

Рев, ударивший в уши, оказался поистине чудовищным. Оглушительный, животный, срывающий глотки вопль десятков тысяч людей слился в единый удар грома. Звук не имел ничего общего с человеческой речью. Чистое, первобытное поклонение, смешанное с фанатичным экстазом и жгучей жаждой свежей крови.

Внизу раскинулась бесконечная серая масса. Батраки в изодранных рубахах, чумазые ремесленники, портовые грузчики с узловатыми руками, нищие калеки. При появлении закованной в сталь фигуры с красным плащом, толпа немыслимым порывом рухнула на колени. Глухой удар тысяч коленей о брусчатку потряс городскую площадь. Волны людского моря покорно расступились, образуя широкий пустой круг прямо под балконом.

В центре образовавшейся пустоты стояли пятеро избитых, закованных в тяжелые цепи людей. Генуэзские лазутчики. Дорогие суконные куртки разорваны в клочья, лица превращены в сплошное кровавое месиво. Пленники жалко тряслись, панически озираясь на плотное кольцо рычащих, скалящих зубы смердов.

Рядом с пленными возвышался верховный жрец. Седая борода растрепалась на холодном ветру. В костлявой руке старца хищно блестел длинный ритуальный нож с широким лезвием.

– Узрите! – истошно, срывая связки, закричал жрец, указывая окровавленным клинком на балкон. – Живой бог явился пастве! Несущий сталь и карающее пламя! Отринувший лживых прелатов и даровавший истинную силу простым мужам!

Толпа завыла с новой, пугающей силой. Батраки в исступлении били лбами о грязные камни мостовой. Женщины рвали на себе волосы, истерично рыдая от благоговейного ужаса и неистового восторга.

– Вороги посмели ступить на священную землю Вероны! – продолжал надрываться вестник, хватая ближайшего генуэзца за растрепанные волосы и грубо вздергивая голову пленника вверх. – Жадные торгаши желали выведать тайны наших верфей! Желали украсть секрет черного зелья! Какова будет воля пророка⁈

Мертвая, звенящая тишина мгновенно, словно по взмаху невидимой длани, накрыла огромную площадь. Десятки тысяч глаз с безумной надеждой и первобытным страхом устремились вверх. Смерды затаили дыхание, жадно ловя каждый жест, каждое мимолетное движение закованной в сталь фигуры.

Холодный, равнодушный взгляд скользнул по жалкой кучке связанных лазутчиков. Генуэзцы с затаенным ужасом смотрели в ответ, беззвучно шевеля разбитыми губами, тщетно моля о пощаде. Милосердие давно покинуло эти земли, уступив место голой, беспощадной целесообразности.

Медленно, неотвратимо, словно опуская лезвие тяжелой гильотины, кивнул. Один короткий, едва заметный жест. Смертный приговор, не подлежащий никакому обжалованию.

Площадь взорвалась. Жрец торжествующе взревел, вонзая ритуальный нож глубоко в горло первого пленника. Горячая алая струя щедро брызнула на серые камни. Но толпе этого показалось мало. Обезумевшая чернь с диким, нечеловеческим рыком бросилась вперед. Кольцо мгновенно сомкнулось.

Сотни мозолистых рук вцепились в оставшихся лазутчиков. Оборванцы рвали плоть врагов голыми зубами. Били тяжелыми булыжниками, выломанными из мостовой. Топтали коваными башмаками. Жуткий, тошнотворный хруст ломаемых костей и истошные, захлебывающиеся кровью предсмертные вопли быстро потонули во всеобщем реве кровавого торжества.

Смерды приносили страшную жертву новому божеству. Упивались собственной жестокостью и безнаказанностью, свято веря в праведность творимого зверства.

Стоял совершенно неподвижно, не отрывая взгляда от жуткой расправы. Лицо, подобно высеченной из цельного гранита маске, не выражало ни капли сострадания или брезгливости. Абсолютная власть требовала абсолютной, слепой покорности. А покорность лучше всего скреплялась совместно пролитой кровью и жестокой круговой порукой. Отныне эти измазанные в чужой крови батраки никогда не смогут вернуться к прежней, мирной жизни пахарей. Стали верными, цепными псами режима, готовыми по первой команде разорвать любого закованного в броню рыцаря.

Когда от пленников остались лишь бесформенные, растоптанные куски мяса, властно поднял закованную в латную рукавицу руку.

Волнение мгновенно улеглось. Чернь замерла, тяжело, со свистом хватая ртом воздух. Окровавленные лица благоговейно обратились к высокому балкону.

– Вы пролили кровь врагов! – голос раскатился над площадью громовым набатом, многократно усиленный каменным эхом дворцовых стен. – Вы доказали верность! Верона принимает жертву!

Толпа ответила фанатичным, согласным гулом.

– Отныне нет страха перед чужими легионами! Нет страха перед лживыми церковными отлучениями! – чеканил слова, вбивая фразы в восприимчивые умы подобно каленым гвоздям. – Мы скуем единую империю! Бросим высокомерных королей в пыль под кованые сапоги! Каждому, кто не дрогнет в грядущей великой сече, дарую богатые земли поверженных врагов! Дарую золото франкских ростовщиков! Дарую саму жизнь!

Экстаз толпы достиг немыслимого, кипящего предела. Люди падали в обморок от переизбытка чувств. Рвали на себе одежды. Клялись собственными детьми служить до последней капли крови. Культ личности расцвел пышным, ядовитым цветом, навсегда вытеснив из душ любые остатки былого христианского смирения.

Цель достигнута. Несокрушимая армия фанатиков готова маршировать на край света, сметая любые преграды во имя живого пророка.

Резко развернулся. Красный бархатный плащ взметнулся кровавым вихрем. Шагнул обратно в полумрак дворцовых покоев, навсегда отсекая безумный рев толпы. Двери с глухим стуком захлопнулись за спиной.

Тишина Палаццо оглушала. Лишь Штарк молча шагал следом, тяжело опираясь на древко алебарды. Воевода понимающе молчал, не смея нарушить ход мыслей повелителя.

Короткий кивок отпустил стражу. Остался в полном одиночестве в прохладных, выложенных мрамором коридорах.

Суровый долг правителя исполнен. Маховик войны запущен. Флот строится, пушки льются, монеты текут в казну полноводной рекой, а народ окончательно превратился в безжалостное, покорное орудие убийства. Пришел черед собирать самые сладкие плоды неограниченной власти.

Сбросил тяжелую стальную кирасу прямо на пол. Металл со звоном ударился о камни. Следом полетели наплечники и кожаный поддоспешник. Оставшись в одной тонкой льняной рубахе, распахнул резные двери, ведущие в тайные внутренние покои.

Полумрак опочивальни встретил густым, одурманивающим ароматом жженой мирры, сладкого сандала и мускуса. Высокие восковые свечи бросали трепещущие золотые блики на широкое, необъятное ложе.

Три прекраснейшие девы Средиземноморья замерли в ожидании, подобно искусно вырезанным статуям из слоновой кости и темного дерева. Сицилийка, гречанка и мавританка. Полупрозрачные шелка едва скрывали точеные изгибы разгоряченных, источающих мускусный аромат желания тел.

Дочь пустыни грациозно, словно сытая кошка, соскользнула с лебяжьих перин. В тонких, унизанных золотыми браслетами руках блеснул тяжелый серебряный кубок, покрытый ледяной испариной.

– Рев черни пугает даже за крепкими стенами, господин, – бархатный голос мавританки ласкал слух, окончательно прогоняя звон площади. – Но здесь царит лишь покой и жажда служения. Испей ледяного вина. Смой вкус чужой крови и пыли.

Забрал чашу. Холодная, терпкая мальвазия обожгла горло, стремительно смывая горечь жестоких слов и вид растерзанных тел. Вино ударило в голову, распаляя дремлющую, голодную похоть.

Отшвырнул пустой кубок на ворсистый персидский ковер. Шагнул к ложу.

Гречанка податливо потянулась навстречу. Белоснежные руки обвили шею. Влажные, искусанные губы жадно припали к ключицам. Сицилийка гибкой змеей прильнула сбоку, покрывая грудь обжигающими, частыми поцелуями.

Погружение в лоно абсолютного гедонизма произошло стремительно и бесповоротно. Государственные дела, войны, хитрые интриги и фанатичные толпы остались далеко в другой, жестокой реальности. Здесь, на измятых шелках, существовало лишь первобытное, сжигающее дотла сладострастие.

Пальцы грубо смяли тонкие ткани, полностью обнажая трепещущую плоть. Тихие стоны дев слились в единую, порочную мелодию, многократно отражаясь от расписных сводов. Тела сплелись в неразрывный, пульсирующий узел страсти.

Абсолютная власть даровала священное право на безграничное, ненасытное земное наслаждение. Жесткие, бескомпромиссные толчки выбивали из девичьих легких прерывистые вздохи. Гречанка истошно вскрикнула, до крови кусая плечо повелителя, содрогаясь в неконтролируемом экстазе. Мавританка и сицилийка исступленно ласкали друг друга и господина, сплетаясь ногами и руками в безумном танце блуда. Круговорот из запредельной жестокости, пролитой крови и безудержного разврата надежно замкнулся.

Завтра жаркие кузни продолжат ковать железо, а оборванцы с радостным воем пойдут умирать за имя правителя на ломбардских полях. Но до бледного рассвета владыка рождающегося нового мира намерен упиваться сладким ядом плотских утех до полной потери пульса. Никакой пощады к врагам, никакой пощады к рабам, и никакой пощады на любовном ложе. Эпоха великой империи ковалась в горниле войны и страсти.