Текст книги "Для тебя бессмертный III (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Глава 15

Рассвет выдавило из-за свинцовых туч, словно мутный гной из вскрытого нарыва.

Тусклый, болезненно-желтый свет мазнул по изуродованным стенам Неаполя. Вчерашняя артиллерийская бомбардировка оставила в кампанском туфе зияющие, густо закопченные порохом проломы. Древний, гордый город сейчас напоминал череп сифилитика – с провалившимся носом ворот и гнилыми, обломанными зубами дозорных башен.

Мороз никуда не исчез. Ледяной, пробирающий до костей ветер с неспокойного Тирренского моря безжалостно гнал по вытоптанному, залитому замерзшей кровью полю колючую снежную пыль.

Втянул широкими ноздрями стылый, режущий легкие воздух.

Окрестности густо пахли сгоревшим черным порохом, неконтролируемым человеческим страхом и близкой, неотвратимой резней. Знакомый до тошноты букет. Вкус радостного предвкушения осел на языке железистой, чуть кисловатой оскоминой. Дурной спектакль южной спеси подходил к своему логичному, кровавому финалу.

Сигнал к генеральной атаке не требовал красивых, возвышенных рыцарских речей о чести и славе. Только короткий, лающий, похожий на кашель рев промерзшего медного рожка.

Железная саранча немедленно пришла в движение.

Без диких боевых кличей. Без трусливых молитв плачущей Мадонне. Только мерный, неотвратимый, сводящий с ума хруст тысяч кованых армейских сапог по промерзшей, твердой как гранит земле. Идеально настроенный механизм смерти начал свою будничную работу.

Тяжелые дубовые тараны, щедро окованные толстым чугуном, с разбегу ударили в изувеченные чугунными ядрами остатки главных городских ворот. Раз. Другой. Третий, с оттяжкой.

Толстое дерево, стоявшее веками и помнящее еще византийцев, жалобно, по-бабьи завизжало. Брызнуло во все стороны щепой размером с человеческую руку. Кованые, покрытые ржавчиной петли с протяжным стоном вырвало из раскрошенной каменной кладки. Створки рухнули внутрь, поднимая облако пыли.

Путь открыт.

Бронированный авангард бурлящим потоком хлынул в узкую, зловонную горловину городских улиц. Бескрайний лес длинных ясеневых пик синхронно опустился в горизонтальное положение, превратив строй в ощетинившегося стального ежа.

Навстречу, из узких кривых переулков, с отчаянным воплем вывалилось городское ополчение. Жалкое, вызывающее лишь презрительную ухмылку зрелище. Пузатые ремесленники в толстых кожаных фартуках, вооруженные ржавыми дедовскими фальшионами и кухонными ножами. Ополоумевшие от животного ужаса остатки стражи в помятых, давно не чищенных шлемах. Решили поиграть в героев на пороге собственного дома.

Первая шеренга тяжелых пикинеров просто, без затей вдавила эту орущую толпу в каменные стены домов.

Никакого изящного фехтования. Никаких красивых, разученных в школах выпадов. Тупое, методичное, промышленное перемалывание мягкого мяса. Заточенные железные наконечники с мерзким, влажным хрустом пробивали незащищенные грудины. Рвали полные кишки. Дробили ключицы и тазовые кости. Ополчение лопнуло, как гнилая тыква под сапогом.

Неаполь мгновенно захлебнулся собственным пронзительным визгом и забулькал пробитыми легкими.

Шагнул через растоптанный, скользкий от свежей крови порог рухнувших ворот.

Толстая подошва сапога с мерзким чавканьем опустилась на чье-то разрубленное, неузнаваемое лицо. Тонкие кости черепа влажно, с хрустом промялись под тяжестью стальных накладок, брызнув сукровицей. Обычный городской ковер во время штурма.

Узкие улицы тонули в абсолютном, контролируемом хаосе. Алебардщики деловито, без лишней суеты выламывали тяжелые дубовые двери богатых патрицианских палаццо. Вытаскивали за длинные волосы визжащих, упирающихся служанок. С грохотом выбрасывали из высоких окон расписные сундуки с барахлом и хрупкую, бесполезную венецианскую мебель.

Главная, вымощенная белым камнем площадь перед монументальным собором.

Здесь, в самом сердце обреченного города, сбились в кучу остатки местной знати. Южные бароны, еще вчера высокомерно кичившиеся древней норманнской кровью и неприступностью толстых стен. Сейчас вся эта надутая аристократическая спесь жалко валялась в грязном, перемешанном сапогами месиве из снега и конского навоза.

Десяток упитанных, обрюзгших патрициев стояли на дрожащих коленях. Дорогие бархатные плащи безнадежно испачканы грязью. В трясущихся, унизанных массивными золотыми перстнями руках – тяжелые ключи от городских складов, услужливо лежащие на расшитых шелковых подушечках. Рядом, вжимаясь в стены, жались бледные, насмерть перепуганные дочери в порванных шелках, размазывая по щекам сажу и слезы.

Подошел вплотную. Смерил эту скулящую, дурно пахнущую мочой кучу мяса холодным, циничным взглядом.

– Пощады, милосердный государь! – истошно взвыл самый толстый, покрытый испариной барон, по-собачьи ползя на коленях по грязной брусчатке. Густая слюна пузырилась на его трясущихся, синих губах. – Город сдается на вашу милость! Мы отдаем всё запрятанное серебро! Наши подвалы полны отборного египетского зерна! Наши дочери… берите их в услужение, делайте что хотите! Только сохраните ничтожные жизни древним родам!

Усмехнулся. Искренне, широко, обнажая зубы в волчьем оскале.

Смертные до одурения предсказуемы. Всегда, в любую эпоху пытаются дешево откупиться тем, что им по праву сильного уже давно не принадлежит. Предлагают золото, которое и так будет вывернуто из их карманов.

Выхватил из-за пояса узкий длинный кинжал.

Толстяк сдавленно, по-поросячьи пискнул. Инстинктивно зажмурил заплывшие жиром глазки, втянув голову в плечи в ожидании неминуемого смертельного удара. Смерть дохнула ему прямо в потное лицо.

Острие лезвия аккуратно, почти нежно подцепило бархатную подушечку с ключами. Резким, неуловимым движением сбросило звенящий металл прямо в глубокую грязную лужу у сапог барона.

– Зерно и серебро уже мои. Девок немедленно отправьте в тыловой обоз. Пусть целыми днями стирают грязные солдатские портянки в ледяной воде и кипятят окровавленные бинты. Хоть какая-то практическая, ощутимая польза от этих нежных, холеных ручек.

Барон изумленно, часто хлопая короткими белесыми ресницами, уставился снизу вверх. Отчаянная, глупая надежда робко блеснула в его глазках.

– Вы… вы даруете нам жизнь?

– Дарую. Отличную, невероятно долгую жизнь, до краев полную созидательного, тяжелого труда во благо новой власти.

Повернул голову к Штарку. Старый воевода стоял рядом, небрежно опираясь на гарду окровавленного двуручного меча, и с интересом наблюдал за представлением.

– Сорвите с этих расфуфыренных павлинов бархат и меха. Выдайте самые грубые кожаные фартуки и тяжелые железные кайла. Завтра на рассвете они ровным строем пойдут в каменоломни. Будут лично, до кровавых мозолей рубить желтый туф для фундаментов новых лазаретов. Тот, кто уронит камень, посмеет заныть или просто упадет от усталости – немедленно лишится ахилловых сухожилий. Мы же милосердны, свято чтим церковные догмы. Не убиваем безоружных, сдавшихся врагов. Мы их просто официально трудоустраиваем.

Штарк заржал. Густо, раскатисто, от души, выплевывая густой морозный пар из легких. Бароны хором завыли, вцепившись в волосы. До их крошечных мозгов наконец дошло, что быстрая смерть от меча была бы куда более легким, благородным выходом. Бывшие надменные хозяева жизни в один миг превратились в бесправный тягловой скот. Идеальная, математически выверенная, едкая справедливость, лишенная малейших эмоций.

Шагнул к массивным, украшенным искусной чеканкой бронзовым дверям главного городского собора.

Створки с протяжным скрипом распахнулись изнутри. Навстречу, смешно толкаясь и спасаясь от резни на улицах, вывалилась пестрая процессия местного духовенства. Впереди, тяжело переваливаясь, семенил тучный, краснолицый епископ в богато расшитой золотом митре. В высоко поднятых, трясущихся руках он судорожно сжимал старинный хрустальный реликварий. Внутри прозрачной колбы плескалась какая-то темная, подозрительно бурая субстанция.

– Остановите безжалостное кровопролитие, проклятые святотатцы! – визгливо, срываясь на фальцет, заголосил епископ, размахивая стекляшкой перед закованной в сталь грудью. – Узрите истинное чудо! Загустевшая кровь святого Януария вскипела и стала абсолютно жидкой в моих руках! Небеса гневаются на вашу нечеловеческую жестокость! Падите ниц перед святым знамением, пока Господь не покарал вас!

Очередное чудо. Религия в действии. Снова эти дешевые, заезженные ярмарочные фокусы для управления темным, необразованным стадом. Тысячелетия идут, эпохи сменяют друг друга, строятся и рушатся акведуки, а примитивные методы церковных шарлатанов ничуть не меняются. Скучно.

Резко, без малейшего предупреждающего замаха ударил окованной латной рукавицей прямо по драгоценному реликварию.

Древний хрусталь брызнул во все стороны мелкими, острыми осколками, глубоко ранив пухлые, ухоженные пальцы епископа. Бурая, густая жидкость уродливой кляксой плеснула на вытоптанный, грязный снег.

Втянул ноздрями резкий запах пролитого «чуда».

Обычная свиная кровь, обильно смешанная с селитрой, солью и кислым дешевым вином, чтобы не гнила. Элементарная, пошлая алхимия первого уровня. Тепло потных, жирных рук епископа просто растопило застывшую на морозе химическую смесь, заставив ее булькать.

– Дешевый трюк, святой отец. Слишком много селитры намешали, воняет на всю площадь. Увольняйте своего аптекаря.

Схватил опешившего, хватающего ртом воздух священника за шиворот. Резким, грубым рывком подтянул вплотную к себе. Жесткий латный воротник с хрустом сдавил жирную, не привыкшую к грубости шею. Глаза епископа полезли на лоб от удушья.

– Запомни раз и навсегда, боров. Настоящие, неподдельные чудеса творит правильная архитектура, суровая дисциплина и прикладная медицина. А ваши сказки про святых давно протухли.

Отшвырнул задыхающегося, хрипящего епископа в сторону. Тот мешком рухнул в снег, хватаясь за горло.

Повернулся к замершим десятникам каменотесов.

– Снесите этот бесполезный мраморный балаган до самого основания. Разберите по камню. Хорошие мраморные колонны пойдут на облицовку новых, светлых анатомических театров и больниц. Алтарное золото немедленно снять и переплавить в звонкую монету. Книги из библиотеки тщательно, с умом отсортировать. Сказки о житиях святых и молитвенники – в костер на растопку. Трактаты по геометрии, механике и медицине – бережно упаковать в сундуки и отправить в обоз.

К полудню кровавая резня на кривых улицах Неаполя окончательно пошла на спад.

Город захлебнулся, выплюнул последние зубы, сдался и безвольно обмяк под тяжелым кованым сапогом. Вонь вспоротых кишок, порохового дыма и обильно пролитого из разбитых бочек вина стояла густым, осязаемым маревом. Она легко перекрывала даже свежий, соленый морской бриз с залива. В глубоких сточных канавах лениво пузырилась бурая, густая жижа.

Но прямо посреди этого хаоса смерти уже нагло прорастала извращенная, прагматичная, машинная жизнь.

Мастеровые деловито, совершенно не обращая внимания на валяющиеся под ногами остывающие трупы защитников, размечали строительные площадки на расчищенных от пепелищ местах. Застучали тяжелые кирки, пробивая мерзлую землю. Завизжали стальные пилы, с остервенением вгрызаясь в конфискованный у патрициев драгоценный мореный дуб.

Разорванное мясо местных жителей без затей, баграми скидывали в глубокие крепостные рвы. Щедро засыпали едкой негашеной известью. Сверху на это биологическое месиво тут же, под крики десятников, ложились тяжелые, серые блоки туфа. Идеальный, прочный фундамент. Земля, обильно политая человеческой кровью, всегда лучше держит тяжелый камень. Проверено тысячелетиями.

Здесь будут стоять исполинские лазареты. Просторные школы. Широкие, выверенные по линейке прямые проспекты для быстрой, беспрепятственной переброски войск и пушек.

Старый, религиозный мир Неаполя окончательно вымерз и был хладнокровно уничтожен за одно короткое зимнее утро. Новый, железный порядок вколачивался в мостовые тяжелыми кувалдами. Без малейшего милосердия. Без капли сострадания.

Тирренское море злобно харкало на берег ледяной, грязной пеной.

Свинцовые, набрякшие зимней яростью волны с утробным гулом били в почерневшие камни неаполитанской набережной. Холодное дыхание открытой воды с размаху било в лицо. Соленые брызги смешивались с густой пороховой гарью, оседая на обветренных губах горькой, вяжущей коркой. Запах гниющих водорослей, йода и выброшенной штормом дохлой рыбы жадно сплетался с тяжелой, густой вонью немытого солдатского пота, промасленной стали и вскрытых человеческих кишок.

Неаполь пал, захлебнувшись кровью собственного ополчения в узких улочках. Но осада не закончилась.

Последний гнойник местной южной спеси нагло торчал прямо из воды. Замок Яйца. Кастель-дель-Ово. Древняя, неповоротливая твердыня на крошечном скалистом островке, соединенная с берегом лишь узкой каменной дамбой. Там, за высокими стенами из желтого пористого туфа, заперлись остатки кампанской знати. Сиятельные бароны, их разряженные жены, сундуки с фамильным серебром и кучка наемных генуэзских арбалетчиков.

Глупцы искренне, до дрожи в коленях верили в магию толстой кладки, защиту штормового моря и древние пророчества Вергилия. Накопили в глубоких подвалах вяленого мяса, зерна и бочонков с пресной водой. Ждали, когда стальная северная саранча обломает зубы о камни. Когда начнутся долгие, изнурительные месяцы классической рыцарской осады, голод в лагере и повальная дизентерия.

Смертные до одурения предсказуемы в своем страхе.

Глухой, гортанный смех царапнул замерзшую гортань. Камень ни черта не спасает от тех, кто умеет в корне менять правила игры. Толстые стены Трои не уберегли ее от ночной резни. Идеальная кладка Сиракуз лишь слегка отсрочила неизбежное падение.

А на вытоптанной, покрытой кровавой коркой набережной уже выстроился новый, абсолютно безжалостный аргумент.

Медные бомбарды отодвинули в сторону. На брусчатке, тяжело продавив железными колесами лед, застыли дьявольские машины гениального флорентийца. Леонардо превзошел сам себя, отбросив шелуху морали ради чистой эффективности.

Исполинские баллисты, усиленные хитроумными стальными рессорами, массивными зубчатыми передачами и тугими воротами. Но главное скрывалось сверху. Громоздкий, сколоченный из толстых дубовых досок короб-магазин. Внутри, в ожидании жатвы, покоились двадцать тяжелых, окованных граненым железом болтов. Каждое бревно толщиной с мужскую руку. Многозарядная, слепая механическая смерть, не знающая усталости.

Короткий, рубленый взмах латной рукавицы.

Десятки потных, тяжело дышащих на морозе артиллеристов навалились на рукояти лебедок. С натужным, режущим слух скрипом натянулись толстые воловьи жилы и перекрученные канаты. Защелкали стопоры храповых механизмов, фиксируя чудовищное натяжение.

Удар по железному рычагу спуска.

Воздух над набережной разорвало густым, басовитым воем, от которого заложило уши.

Двадцать стальных жал одновременно, с пугающей синхронностью сорвались с направляющих желобов. Смертоносный, невидимый глазу рой накрыл каменную дамбу, ведущую к замку.

Плотный строй закованной в латы неаполитанской пехоты, выведенной для защиты подступов, перестал существовать в один удар сердца. Тяжелые болты прошивали людей насквозь вместе с миланскими кирасами и деревянными щитами-павезами. С влажным, мерзким хрустом лопались грудные клетки. Оторванные руки, ноги и пробитые шлемы вместе с содержимым летели прямо в кипящую ледяную воду. Болт, попавший рыцарю в живот, буквально разорвал бедолагу пополам, пригвоздив верхнюю часть туловища к каменному парапету.

Визг раненых мгновенно потонул в новом лязге.

Массивные шестеренки баллист снова завертелись. Следующая порция двадцати смертоносных бревен с глухим стуком упала из короба в направляющие желоба. Перезарядка заняла жалкие секунды.

Новый щелчок. Новый гудящий вой.

На узкой дамбе расцвела настоящая мясницкая феерия. Камни обильно покрылись скользким слоем из переломанных костей, дымящихся на морозе кишок и искореженного железа. Гениальная, дьявольская мясорубка флорентийца перемалывала южную спесь вместе с геральдикой и молитвами. Никаких красивых поединков на мечах. Только промышленный, бездушный забой скота на расстоянии.

Отвернулся от кровавого месива на мосту. Физика работает безупречно, смотреть там больше не на что.

Широкий дубовый стол стоял прямо здесь, на пристани, под защитой наскоро сколоченного из корабельных досок навеса. Смерть бушевала в сотне шагов, но в этом укрытии царил абсолютный, ледяной покой.

Тяжелые пальцы сжали отточенное лезвием кинжала гусиное перо. На девственно чистом пергаменте выстраивалась жесткая архитектура нового мира.

Память услужливо, слой за слоем разворачивала старые чертежи, вытащенные из пепла болонских костров. Труды античных зодчих, безнадежно испорченные веками монастырской переписки. Столетиями фундаментальные знания гнили в сырых библиотеках, обрастая словесным дерьмом. Плешивые монахи и продажные придворные архитекторы приплетали к расчету рычагов божественный промысел. Искали в пропорциях несущих арок небесную гармонию и музыку невидимых хрустальных сфер.

Тошнотворная, абсолютно бесполезная шелуха. Иллюзии слепых котят.

Острие пера с сухим хрустом пробило ледяную корку в чернильнице. Жестко царапнуло пергамент.

Бестрепетно вычеркивал выдуманных богов. Вымарывал мифический эфир и заботу о бессмертной душе. Оставлял только векторы. Физические нагрузки. Строгие формулы сопротивления кампанского туфа на излом и сжатие. Идеальная каменная арка держится не на горячей вере зодчего и не на окроплении святой водой. Она стоит на правильном распределении веса замкового камня. Государство строится точно так же. Без молитв. На страхе, дисциплине и правильной геометрии.

Тяжелые шаги за спиной. Лязг железа о камень.

Штарк. Воевода тяжело дышал, от него густо разило свежей кровью и прокисшим потом. С размаху швырнул на мокрые доски перед столом дрожащий, всхлипывающий кусок мяса в изорванном, испачканном сажей бархате.

– Вытащили из глубокого подвала разрушенного палаццо, – прохрипел Штарк, вытирая окровавленные руки о суконные штаны. – Главный зодчий Неаполя. Строил местные кампанилы, соборы и виллы для баронов. Утверждает, что постиг секрет вечной, нерушимой кладки.

Зодчий тонко, по-собачьи заскулил, размазывая по разбитому лицу кровь пополам с уличной грязью. Поднял затравленный, полный животного ужаса взгляд.

– Пощадите, милостивый государь! – заблеял пленник, судорожно протягивая трясущиеся, изнеженные руки. – Мой талант создавал истинную, непревзойденную красоту во славу Всевышнего! Я возводил базилики, что тянутся к самому небу! Я знаю непреложные правила золотого сечения! Я постиг божественные пропорции…

Встал из-за стола. Навис темной, непреодолимой скалой над трясущимся на досках итальянцем.

Взял со столешницы тяжелый железный циркуль с остро заточенными, длинными иглами.

– Божественные пропорции?

Короткий, выверенный удар кованым сапогом под ребра опрокинул зодчего на спину, мгновенно выбивая весь воздух из легких. Тяжелая стальная подошва опустилась прямо на холеную кисть правой руки архитектора. Вес тела медленно, неумолимо перенесся на ногу.

Тонкие кости художника жалобно, сочно лопнули, прорывая кожу. Из-под сапога брызнула темная венозная кровь.

Пленник пронзительно, на одной бесконечной ноте завизжал, захлебываясь собственным криком, болью и соплями. Забился на досках, словно раздавленный червь.

– Ваша хваленая красота легко горит и крошится в мелкую пыль под ударами простого чугуна. Ваши величественные храмы падают прямо на головы молящихся идиотов, потому что толщину несущих стен вы рассчитывали усердными молитвами и золотым сечением, а не сухой, безжалостной математикой.

Острие окровавленного циркуля с силой вонзилось в дубовую столешницу, намертво пригвоздив край чистой пергаментной карты.

– Забудешь о красоте. Навсегда забудешь о золотом сечении и славе Господа. Завтра на рассвете сядешь за стол и начнешь чертить проекты новых укреплений, казарм и исполинских лазаретов.

Убрал сапог с раздробленной руки. Зодчий баюкал кровавое месиво на груди, подвывая от невыносимой боли и раскачиваясь из стороны в сторону, словно умалишенный.

– Прямые, рубленые линии. Стены в три локтя толщиной. Никаких цветных витражей, никаких ангельских фресок и уродливой лепнины. Только голый, функциональный базальт и туф, способные выдержать прямое попадание пушечного ядра и вес орудий на крыше.

Схватил скулящего архитектора за расшитый ворот камзола. Притянул вплотную к лицу, заставив смотреть в глаза.

– Если в новых чертежах обнаружится хоть капля изящества, мешающего надежности здания – заставлю сожрать эти пергаменты. Без вина. А потом прикажу сбросить в крепостной ров на съедение бродячим собакам. Усвоил урок геометрии?

Зодчий судорожно, часто закивал, теряя сознание от болевого шока.

Отшвырнул обмякшее тело обратно на доски. Кивнул Штарку.

– Вправьте кости, как сможете. Перетяните тряпками. Дайте кусок сырого мяса для восстановления сил и посадите за чертежную доску в теплом шатре. Пусть рисует левой рукой, если правая превратилась в фарш. Физика абсолютно не зависит от того, какой рукой держишь линейку.

Воевода криво, понимающе ухмыльнулся. Рывком, как куль с грязным бельем, вздернул скулящего итальянца на ноги и уволок в сторону строящихся деревянных бараков.

Очередной слитный залп многозарядных баллист Леонардо сотряс набережную.

Взгляд вернулся к штормовому морю.

Дамба была абсолютно чиста от живых. Огромная, чавкающая гора изрубленного мяса и искореженного железа надежно заблокировала подступы к воротам замка Яйца. Защитники метались в абсолютной, слепой панике по внутреннему двору, запертые на крошечном скалистом острове. Пути отхода отсутствовали.

Свинцовая вода вокруг острова стремительно окрашивалась в розовый цвет. Легкие, верткие рыбацкие лодки, реквизированные у местных жителей, плотным кольцом патрулировали акваторию. Арбалетчики в них методично, неспешно, как в ярмарочном тире, отстреливали любого смельчака, пытавшегося вплавь добраться до безопасного берега. Тяжелые болты легко пробивали воду, находя цель.

Никаких высокопоставленных пленных для почетного выкупа. Никаких долгих политических торгов за жизни благородных лордов. Показательная, безжалостная хирургическая ампутация старой власти под самый корень. Гангрену не лечат компрессами, ее вырезают каленым железом.

Вновь склонился над столом.

Чернила неизбежно смешивались с летящими с моря солеными брызгами. Строки ложились на пергамент плотно, рублено, словно удары тяжелого молотка по зубилу.

Трактат о механике тотального разрушения и функционального созидания рождался прямо на поле боя.

О прочности туфа и невероятной слабости человеческой плоти. Формулы внутреннего давления в трубах водопровода. Точный расчет сводчатых перекрытий для больничных палат. Выверенные углы наклона каменных эскарпов для гарантированного рикошета вражеского артиллерийского огня.

Знания далекой античности, безжалостно пропущенные через мясорубку кровавого опыта и очищенные от шелухи веков. Сухая, смертоносная концентрированная выжимка. Подробная инструкция по сборке идеальной, непобедимой государственной машины. Машины, которая никогда не опускается на колени в молитве, не знает философских сомнений, а просто бесперебойно работает.

За спиной неумолчно, в едином, гипнотическом ритме стучали тяжелые молотки и звенели кайла каменотесов.

Окровавленный Неаполь прямо на глазах превращался в гигантскую, чадящую едким дымом строительную площадку. На месте варварски разобранных мраморных дворцов и соборов стремительно вырастали уродливые, но абсолютно неразрушимые фундаменты новых огромных лазаретов, казарм и провиантских складов.

Город навсегда терял свой южный, изнеженный, лживый лоск. Покрывался толстой, грубой коркой каменных шрамов. Сбрасывал старую гнилую кожу, чтобы обрасти непробиваемой чешуей.

Холодный ветер с моря нагло забрался под расстегнутую кирасу. Попытался заледенить застоявшуюся кровь.

Болевые рецепторы – лишь эфемерный шум, который невероятно легко игнорировать усилием воли, если живешь тысячелетиями.

Перо продолжало мерно царапать пергамент. Математика абсолютно не терпит суеты и дешевых эмоций. Завтра выведенные на бумаге формулы воплотятся в неподъемные каменные блоки. А послезавтра – железные легионы двинутся дальше на юг, безжалостно вдавливая в промерзшую грязь новые города, королевства и чужие глупые надежды.

Власть – это не только остро заточенный меч у горла. Это железный циркуль, деревянная линейка и пудовая кувалда, дробящая в пыль старые фундаменты. И процесс этот абсолютно необратим. Смертные это скоро поймут. Или вымрут. Третьего не дано.