Текст книги "Для тебя бессмертный III (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)
Глава 12
Сумрак зимней ночи опустился на изуродованные улицы покоренной Болоньи. Врата Учености истошно вопили, содрогаясь от хрипов добиваемых нобилей и пьяного гогота мародеров. Железная рать безжалостно пожирала законную добычу. Просторные покои бежавшего городского подесты превратились в ставку. Высокие своды, расписанные ликами святых и древних философов, безмолвно взирали на творящееся богохульство. Тяжелые кованые сапоги, покрытые бурой коркой засохшей крови, грубо попирали гладкий мрамор, устланный драгоценными персидскими коврами.
В огромном каменном очаге жарко трещали разрубленные алебардами резные кресла и створки дорогих шкафов. Огонь щедро дарил тепло, выгоняя из костей стылую ломбардскую стужу. Густое тосканское вино медленно лилось в массивный золотой потир, обильно украшенный крупными рубинами. Еще на утренней мессе церковная утварь служила епископу, а нынче исправно утоляла жажду нового хозяина.
Дубовые двери с глухим стуком распахнулись, впуская ледяной сквозняк и запах гари. На пороге возник Штарк. Закованный в мятые, посеченные мечами латы воевода тяжело ступал по коврам, оставляя грязные следы талого снега и копоти. Следом двое дюжих пехотинцев с натугой втащили исполинский, окованный железом сундук. Крышка с протяжным лязгом откинулась, являя взору тусклый блеск награбленного. Золотые флорины, тяжелые серебряные слитки, россыпи ограненных рубинов и изумрудов вперемешку с сорванными жемчужными ожерельями.
– Казна городской ратуши и тайные сбережения гильдии суконщиков, – хрипло доложил старый рубака, утирая измазанное сажей лицо латной рукавицей. – Солдаты выпотрошили все купеческие кварталы до последнего медного гроша. Скрытые подвалы ломятся от отборного зерна, копченых окороков и бочонков с добрым вином. Паства сыта, пьяна и безмерно довольна. Бунтовщики из низов вздернули остатки городского совета на крепостных зубцах, а распятия сбросили в сточные канавы. Град полностью растоптан.
Долгий глоток терпкого вина обжег горло. Хмельное тепло привычно разошлось по уставшим мышцам.
– Дай рати три полных дня на кровавую потеху. Пусть грабят, жгут и насилуют до полного изнеможения. Чернь пролила пот и заслужила право вдоволь напиться господской крови. Но на рассвете четвертого дня медные трубы обязаны протрубить сбор. Всякого, кто не встанет в строй или потянется за лишней серебряной чашей после срока, вешать на ближайшем дереве без малейшего суда. Железная дисциплина не должна расплавиться в огне первой великой победы.
Штарк согласно склонил седую голову. Суровое лицо воеводы оставалось непроницаемым.
– Зима лютует, государь. Мороз крепчает с каждым часом. Апеннинские перевалы наглухо завалены глубоким снегом, дороги превратились в ледяные скаты. Переход во Флоренцию станет сущим адом для пешего воинства. Обозные лошади начнут падать от бескормицы и стужи, а тяжелые пушки намертво завязнут в сугробах.
– Запрягайте в орудийные упряжки пленных кондотьеров, уцелевших стражников и болонских патрициев, – приказ прозвучал холодно, без единой ноты сострадания. – Пусть спесивые господа, привыкшие к мягким перинам, тянут неподъемные медные стволы Леонардо сквозь снежные заносы. Упавших немедленно добивать копьями, дабы не задерживали ход колонн. Армия обязана пересечь горы стремительно, до того, как флорентийские ростовщики успеют нанять новую швейцарскую пехоту и укрепить высокие стены. Золотая гидра должна быть задушена в собственном логове, покуда не оправилась от животного страха.
Воевода вновь кивнул, принимая неумолимую логику грядущего броска. Затем чуть заметно усмехнулся, махнув рукой застывшим у дверей стражникам.
– Добыча бывает не только из звонкого золота и холодного серебра. Верные десятники обыскали тайные комнаты палаццо и отобрали лучший, самый сладкий полон. Дочери тех самых седых правоведов и надменных нобилей, что еще утром смели плевать с высоких стен на наши темные знамена.
Алебардщики грубо втолкнули в залу стайку молодых дев. Пленницы жались друг к другу, словно перепуганные насмерть голубки перед броском голодного ястреба. Изысканные шелковые платья изорваны в клочья, обнажая нежную, бледную кожу и глубокие царапины. Роскошные, тщательно уложенные служанками волосы нынче растрепаны и спутаны. В глазах плескался первобытный, сковывающий конечности ужас, смешанный с жалкими остатками врожденной дворянской гордости.
Тяжелый соболий охабень мягко соскользнул с плеч на мраморный пол. Оставил рубиновый потир на каминной полке и медленным, хищным шагом приблизился к дрожащим пленницам. Девы судорожно отшатнулись, но скрещенные древки алебард намертво преградили путь к отступлению. Взгляд придирчиво, словно на невольничьем торжище, скользнул по точеным фигурам и заплаканным лицам. Наследницы древнейших болонских родов. Выросшие в немыслимой роскоши, вскормленные сладкой латинской поэзией, обученные изящным манерам. Нынче вся их спесь не стоила ровным счетом ничего.
Вперед, дрожа всем телом, осмелилась шагнуть одна из пленниц. Высокая, статная красавица с копной смоляных кудрей и дерзким, лихорадочно блестящим взором. Тонкие пальцы судорожно комкали разорванный ворот бархатного платья.
– Отец… седой магистр права Лоренцо, – голос девы прерывался от сдерживаемых рыданий, но подбородок оставался гордо вздернутым. – Солдаты заковали старика в цепи и заперли в холодных подвалах университета. Возьми любые выкупы, государь. Забери все фамильное золото, все виноградники и земли до последнего клочка. Только пощади. Не предавай его седины позорной смерти.
Холодная, циничная усмешка исказила губы. Железной хваткой ухватил девицу за острый подбородок, заставляя смотреть прямо в немигающие, беспощадные глаза. Пальцы сдавили нежную кожу до побеления костяшек.
– Золото Болоньи и так взято по праву сильного меча, – слова падали тяжело, безвозвратно разбивая наивные девичьи надежды. – Зачем покупать то, что можно просто забрать даром? Жизни спесивых отцов нынче зависят не от звонкой монеты. Старый мир безнадежно рухнул. Твой родитель прямо сейчас, дрожа от холода и страха, покорно пишет новый закон, провозглашающий абсолютную божественную власть над всем полуостровом.
Провел большим пальцем по влажной от слез девичьей щеке. Дева зажмурилась, покорно принимая унизительную ласку.
– Жизнь покупается исключительно покорностью. Безоговорочным, полным подчинением телом и душой. Взращенные на сладких песнях трубадуров нынче познают истинную, жестокую суть мироздания. Сила безжалостно берет все желаемое. А слабые обязаны безмолвно служить, дабы вымолить право на жалкий вздох и кусок черствого хлеба.
Резким движением разорвал остатки тонкого бархатного лифа на груди пленницы. Девушка сдавленно ахнула, инстинктивно пытаясь прикрыть обнажившуюся плоть руками, но мгновенно опустила ладони, вспомнив о судьбе запертого в подземельях отца. Остальные пленницы тихо, обреченно заскулили, покорно опускаясь на колени прямо на пропитанные чужой кровью драгоценные ковры. Гордость была сломлена окончательно.
Короткий кивок Штарку. Воевода безмолвно развернулся, уводя за собой стражников и плотно притворяя тяжелые дубовые двери.
Роскошная зала, залитая трепещущим светом каминного пламени, окончательно превратилась в закрытую обитель темного порока. Густой запах горелого дерева и пролитой крови причудливо смешался с дурманящим ароматом женского страха, дорогих благовоний и внезапно вспыхнувшего плотского желания.
Властно привлек дрожащую дочь магистра к себе. Горячие губы жадно, требовательно впились в податливый, искусанный до крови рот. Поцелуй отдавал соленой горечью слез и терпким вкусом тосканского вина. Дева не смела сопротивляться. Хрупкие, изящные руки робко, неуверенно легли на широкие, покрытые старыми рубцами плечи победителя.
Остальные пленницы, движимые инстинктом самосохранения и животной, пробуждающейся похотью, потянулись следом. Тонкие, дрожащие пальцы принялись торопливо расстегивать пряжки походной одежды, стягивать грубую льняную рубаху, ласкать напряженные, гудящие от усталости ратные мышцы.
Бросил стонущую брюнетку прямо на широкое, застеленное густыми медвежьими шкурами ложе, сооруженное у пылающего очага. Следом на шкуры покорно опустились остальные наследницы гордых родов. Соитие началось неистово, грубо, подобно свирепой буре, сметающей любые преграды стыдливости и христианского благонравия.
Крики отчаяния стремительно сменились протяжными, сводящими с ума стонами наслаждения. Дочери надменных болонских патрициев, еще вчера презрительно взиравшие на закованных в сталь варваров, нынче извивались под тяжестью могучего тела. Отчаянно соревновались за благосклонный взгляд абсолютного владыки, забыв о гордости и чести. Хрупкие спины чувственно выгибались дугой, длинные острые ногти впивались в мужскую кожу, оставляя глубокие, кровоточащие царапины. Девы жадно ловили губами каждое жесткое дыхание, принимая немыслимую, обжигающую плоть усладу.
Круговорот насилия, безграничной власти и первобытной страсти надежно сомкнулся. Покоренная Болонья ярко догорала за высокими стрельчатыми окнами, безвозвратно хороня под руинами каменных веж остатки старого, дряхлого мира. А здесь, на измятых шкурах, в ревущем пламени безудержного гедонизма, черпались новые, исполинские силы для грядущего похода.
Апеннинские перевалы ждали. Гордая Флоренция, золотое сердце Италии, пока еще не ведала о надвигающейся стальной лавине. Короткая, жаркая передышка в лоне абсолютного порока была жизненно необходима перед тем, как бросить закованные в миланскую броню легионы навстречу снежной буре и новым кровавым триумфам.
Рев медных труб разорвал морозное утро. Покоренная Болонья осталась далеко позади, догорая исполинским погребальным костром. Черная змея веронской рати неумолимо вползла на заснеженные склоны Апеннинских гор. Стужа лютовала, пробирая сквозь толстое сукно и клепаную сталь. Железо жгло кожу гибельным холодом. Кованые сапоги с хрустом ломали ледяной наст. Алебардщики шли молча, угрюмо сцепив зубы. Дисциплина, намертво вколоченная в тренировочных лагерях, гнала вперед несравнимо лучше любых пастушьих кнутов.
Впереди обозных колонн, надрываясь от нечеловеческой натуги, тянули орудийные упряжки пленные нобили и выжившие болонские кондотьеры. Запряженные в толстые пеньковые канаты, бывшие гордые господа утопали по пояс в глубоком снегу, подменяя павших тягловых волов. Тяжелые медные стволы бомбард беспощадно вязли в сугробах, отказываясь скользить по обледенелым камням. Упавших от изнеможения немедленно пронзали пехотными копьями. Окровавленные трупы знати щедро усеивали горный тракт, служа жуткими верстовыми столбами для идущих следом легионов.
Вороной жеребец уверенно ступал по пробитой в снегу колее. Холодный ветер бросал в лицо колючую ледяную крошку. Взгляд равнодушно скользил по замерзающим пленникам. Жалость навсегда вымерзла в этих суровых горах, уступив место беспощадной целесообразности. Великая империя требовала немыслимых жертв, и платить сию кровавую цену надлежало побежденным.
Перевал пройден. Ледяной ад Апеннин сменился крутыми спусками в долину реки Арно. Впереди, в окружении покрытых инеем оливковых рощ, раскинулась Флоренция. Золотое сердце Тосканы. Обитель богатейших ростовщиков Европы, искусных ремесленников и надменных патрициев.
Высокие каменные стены казались поистине неприступными. Сотни дозорных веж хищно щетинились зубцами. Спесивые флорентийцы, погрязшие в вечной кровавой грызне гвельфов и гибеллинов, перед лицом надвигающейся стальной орды на краткий миг забыли старые распри. Толстые дубовые врата наглухо закрылись. Тяжелые подъемные мосты с лязгом взмыли вверх. На стенах грозно засверкали миланские латы нанятых за звонкий флорин германских наемников. Банкиры свято верили, что бездонные сундуки с дукатами способны остановить любую напасть. Наивно полагали отсидеться за толстым камнем, дожидаясь, покуда зима и голод уничтожат осаждающих.
Просторный черный шатер раскинулся на самом высоком холме, откуда гордый град виднелся словно на ладони. Штарк, тяжело ступая обмороженными ногами, приблизился к походному столу. Латы старого рубаки покрывал густой слой инея.
– Город зело велик, – хрипло доложил воевода, указывая окованной железом рукой на далекие бастионы. – Стены двойные, ров невероятно широк. Прямой штурм обойдется непомерно дорого. Бомбарды пробьют бреши, но бои на узких улочках затянутся на долгие седмицы. Железная паства умоется кровью.
– Штурма не будет, – слова прозвучали ровно, перекрывая гул ветра за тонкими стенками шатра. Взгляд устремился на извилистую, полноводную ленту реки Арно, питающую городскую жизнь. – Торгаши прекрасно умеют считать чужое золото, но совершенно не умеют воевать. Зачем ломать зубы о твердый орех, если можно лишить сей орех живительной влаги?
Тяжелый палец опустился на развернутую пергаментную карту Тосканы, придавив нарисованное русло.
– Согнать всех пленных и чернь в верховья Арно. Валить вековые дубы и сосны. Корчуя землю, таскать тяжелые валуны. Возвести глухую плотину от берега до берега. Перекрыть русло подчистую. Отвести воду в окрестные низины.
Штарк хищно оскалился, осознав дьявольский замысел.
– Лишить золотую гидру питьевой воды. Заставить задыхаться от жажды.
– Это лишь малая половина дела, – ледяной тон не предвещал осажденным ничего, кроме мучительной, бесславной смерти. – Соберите заледенелые трупы павших при переходе. Раздувшиеся туши обозных мулов и лошадей. Свалите гнилое мясо в оставшиеся мелкие ручьи, текущие прямо под городские стены. Пусть влага насквозь пропитается трупным ядом, а глубокие колодцы Флоренции превратятся в источники смердящей заразы.
Приказ исполнялся с фанатичным рвением. Тысячи острых топоров одновременно вгрызлись в стволы деревьев. Лес падал с оглушительным треском, перегораживая бурное течение. Оборванцы без устали таскали плетеные корзины с мерзлой землей. Исполинская плотина росла на глазах, неумолимо перекрывая главную артерию гордого города.
Вскоре река катастрофически обмелела, превратившись в жалкий, грязный ручеек. В стоячую мутную жижу полетели сотни тел. Зараза стремительно отравила жалкие остатки влаги, медленно текущей в подземные резервуары осажденного града. Тревожный звон кампанил разносился над долиной, но небеса оставались глухи к молитвам обреченных.
Дни потянулись невыносимой чередой для запертых внутри каменного мешка. Надменные ростовщики из древних родов Барди и Перуцци с нарастающим животным ужасом наблюдали за пересыхающими колодцами. Сначала остановились красильные чаны тосканских суконщиков. Затем высохли мраморные фонтаны на площадях. Началась всепоглощающая жажда. Золотые флорины в одночасье обесценились. За глоток тухлой, болотной жижи отдавали целые состояния. Но даже сия бесценная вода несла лишь мучительную гибель. Отравленные источники породили страшный мор.
Улицы Флоренции, еще недавно благоухавшие пряностями и свежей выпечкой, наполнились тошнотворным смрадом разлагающихся тел. Изящные шелка и генуэзский бархат более не имели значения. Нанятые кондотьеры, не получая ни обещанного серебра, ни спасительной влаги, начали открыто роптать и дезертировать. Вспыхнули жестокие голодные бунты. Обезумевшие пополаны в исступлении выламывали двери богатых палаццо банкиров, требуя невозможного спасения. Гордый город, способный еще месяц назад купить половину крещеного мира, нынче захлебывался в собственной беспомощности и крови.
Наблюдение за агонией велось с высокого холма. В удобном резном кресле, покрытом мягкими медвежьими шкурами, царил абсолютный покой. В руке привычно покоился тяжелый потир с горячим кипрским вином, щедро приправленным мускатным орехом и гвоздикой. Воздух в походной ставке полнился сладким ароматом жареного мяса и дорогих благовоний. Разительный, пугающий контраст с творящимся внизу апокалиптическим кошмаром.
Позади, в согреваемом бронзовыми жаровнями полумраке шатра, покорно ожидали своего часа плененные в Болонье девы. Наследницы патрициев усвоили жестокие уроки абсолютного послушания. Стоило лишь бросить короткий взгляд через плечо, как хрупкие руки немедленно принимались бережно разминать уставшие ратные плечи, а влажные губы робко осыпали ласковыми поцелуями закованную в сталь грудь. Запредельное сладострастие прекрасно скрашивало часы томительного, холодного ожидания.
Гибель Флоренции являла собой завораживающее зрелище. Идеальная, безупречная победа холодного расчетливого разума и жестокости над толщиной каменных стен. Золотая столица Италии медленно, но совершенно неотвратимо умирала, истекая гноем, слезами и отчаянием.
Толстые дубовые врата неизбежно распахнутся изнутри. Гордые ростовщики, еще недавно управлявшие кошельками франкских королей, сами приползут на разбитых коленях, истошно моля о глотке чистой воды. Предложат взамен абсолютную, неделимую власть над всеми деньгами подлунного мира.
Оставалось лишь неспешно дождаться переломного мгновения. Сделать еще один глоток горячего пряного вина, насладиться ласками покорных наложниц и властно протянуть закованную в железо руку за самым ценным трофеем Европы.
Тяжелые дубовые створки врат Сан-Галло истошно заскрипели. Ржавые петли натужно взвыли, поддаваясь усилиям изможденных людей изнутри. Некогда гордая Флоренция сдавалась без единого лязга мечей, без звона тетив и грохота штурмовых лестниц. Золотая гидра захлебнулась собственной гнилой кровью и невыносимой жаждой.
Кованые копыта вороного жеребца гулко ударили по сухой мостовой. Закованная в миланскую сталь гвардия бесшумной, неотвратимой тенью влилась на узкие улицы. Воздух стоял густой, липкий, насквозь пропитанный тошнотворным смрадом разложения. Смерть не разбирала сословий. У резных мраморных порталов богатых палаццо вперемешку валялись иссохшие трупы надменных патрициев в изорванном генуэзском бархате и жалкие тела оборванных батраков.
Знаменитые флорентийские фонтаны зияли сухими, покрытыми серой пылью чашами. Изящные статуи святых слепо взирали на ползающих у подножий обезумевших пополанов. Люди жадно, по-звериному слизывали грязную утреннюю росу с остывших камней, сдирая языки до крови. Завидев железную кавалькаду, умирающие не пытались бежать. Лишь тянули иссохшие, похожие на птичьи лапы руки, беззвучно шевеля потрескавшимися черными губами.
Площадь Синьории встретила победителей гробовым молчанием. Здесь, в самом сердце финансовой мощи крещеного мира, нынче вершился суд над старым порядком. У широких ступеней дворца стояли на коленях те, чьих имен трепетали короли и понтифики. Главы древнейших ростовщических домов. Барди, Перуцци, Спини, Фрескобальди. Седые, тучные старцы, привыкшие повелевать судьбами целых держав росчерком гусиного пера.
Нынче спесь испарилась без следа. Дорогие подбитые соболем мантии густо перепачканы в уличной грязи и нечистотах. Впалые щеки, безумный, затравленный блеск в глазах. Рядом с коленопреклоненными банкирами высились горы окованных железом сундуков. Крышки откинуты, являя блеск тысяч золотых флоринов и дукатов. Жалкая, запоздалая попытка откупиться от неминуемой кары.
Остановил жеребца у самых сундуков. Холодный взгляд скользнул по золоту, не выразив ни малейшей искры интереса.
– Пощады… – сипло, срываясь на жалкий хрип, выдавил старший из рода Барди. Сухие губы старика лопнули, пустив тонкую струйку крови по седой бороде. – Забери все куны. Забери сукна и шелк. Открой плотины, государь. Даруй глоток живой воды. Град гибнет.
– Флоренция уже мертва, – голос упал тяжело, подобно могильной плите, намертво придавив последние искры надежды. – Золото в сундуках – лишь мертвый, холодный металл. Бесполезные желтые кругляши, кои невозможно ни выпить, ни пожрать в час великого глада. Вы так и не постигли истинной сути власти, торгаши.
Спешился. Тяжелые кованые сапоги с хрустом раздавили рассыпанные по брусчатке монеты. Шагнул вплотную к дрожащему главе дома Барди.
– Мне не нужен жалкий желтый лом. Казна Вероны полна. Кузни исправно льют пушки без подачек. Мне нужно то, что делает вас истинными хозяевами франкских баронов и германских герцогов. То, ради чего плелась ядовитая паутина.
Властно протянул латную рукавицу, указывая прямо на тяжелые дубовые двери дворца.
– Тащите долговые книги. Выносите пергаменты с печатями монархов. Расписки гильдий и векселя Ватикана. Вся крещеная Европа погрязла в ваших долгах, словно муха в меду. Нынче долги меняют хозяина.
Патриции вздрогнули, словно от удара плетью. Отдать книги означало навсегда лишиться многовековой власти над миром. Лишиться рычагов, заставлявших королей плясать под дудку тосканских ростовщиков. Седой Барди затравленно оглянулся на соратников, тщетно ища поддержки. Встретил лишь пустые, полные животного ужаса взгляды обреченных. Жгучая жажда и смрад разлагающегося города сломили любую гордость.
– Исполняйте, – стальной рык не терпел промедления.
Короткий жест Штарку. Алебардщики грубо вздернули на ноги молодых счетоводов, подталкивая остриями копий к дверям хранилищ.
Спустя томительные минуты на залитую солнцем площадь начали выносить истинные сокровища Тосканы. Толстые, переплетенные в телячью кожу фолианты. Массивные гроссбухи, испещренные мелкой убористой вязью цифр и имен. Тяжелые пергаментные свитки, скрепленные вислыми свинцовыми и восковыми печатями с королевскими гербами.
Гора книг стремительно росла, затмевая значением любые сундуки с дукатами. В пыльных, пахнущих старыми чернилами страницах таилась сила, способная сокрушать государства без единого выстрела. Долг английской короны за ведение войны. Долг французских пэров за строительство замков. Займы германских князей-электоров. Вся дряхлая Европа оказалась заперта в этих страницах, словно в надежной тюрьме.
Подошел к растущей горе пергаментов. Бережно поднял тяжелый гроссбух. Раскрыл на случайной странице. Взгляд скользнул по ровным колонкам цифр и знатных фамилий.
– Прекрасно, – жесткая усмешка искривила губы. – Английский монарх должен дому Перуцци двести тысяч марок чистым серебром. Герцог Бургундский заложил лучшие виноградники. Отныне все должны лично Вероне. Вся Европа обязана платить дань живому пророку. Откажутся – железные легионы придут забрать земли силой, имея неоспоримое право.
Бросил гроссбух обратно в кучу. Обернулся к коленопреклоненным банкирам.
– Сохраните жалкие жизни. Но отныне станете безропотными цепными псами Вероны. Будете вести счет богатствам империи. Будете собирать недоимки с непокорных соседей. Попытаетесь утаить ломаный грош – живьем сваритесь в собственных красильных чанах.
Старцы судорожно закивали, разбивая лбы о грязную брусчатку, роняя слезы облегчения. Власть утеряна навсегда, но право на жалкий вздох сохранено.
– Напоите их чистой водой из походных фляг, – бросил Штарку, разворачиваясь ко дворцу. – Разрушьте плотину на реке. Пусть Арно смоет гниль и трупы. Прикажи глашатаям трубить на всех перекрестках. Флоренция пала. Отныне золотая гидра служит новой империи. А старые флорины из сундуков немедленно тащите в плавильни. Настало время чеканить новый лик на мировых деньгах.
Оставил суетящуюся площадь позади. Тяжелые шаги гулко отдавались под высокими сводами дворца Синьории. Бескровная, но самая важная битва за Европу завершилась полным триумфом. Финансовое горло старого мира надежно пережато стальной ладонью. Без денег наемные армии королей разбегутся. Замки останутся без провианта.
Просторные залы дворца, украшенные изящными фресками, хранили спасительную прохладу и тишину. Верные стражники уже успели вымести мусор и разжечь бронзовые жаровни. Слуги торопливо расставляли серебряные кубки и несли кувшины с холодным, нетронутым заразой горным вином из дальних погребов.
Холодный расчет вновь сменился жгучей жаждой плотских утех. Запредельное напряжение минувших недель требовало бурного выхода. Разгром древних банковских домов надлежало отпраздновать с поистине языческим размахом. Тоскана окончательно легла под кованый сапог, покорно расставив ноги перед абсолютным победителем.
