Текст книги "Для тебя бессмертный III (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)
Глава 11
Студеный декабрьский ветер яростно рвал тяжелые суконные стяги. Промерзлая ломбардская земля гулко стонала под коваными копытами тысяч боевых коней. Впереди, сквозь густую пелену зимнего утра, проступали исполинские очертания Болоньи. Гордые Врата Учености щетинились зубчатыми стенами и десятками каменных веж. Две самые высокие башни, Азинелли и Гаризенда, надменно пронзали свинцовые тучи.
Стальная рать остановилась на расстоянии дальнего полета арбалетного болта. Бескрайнее поле покрылось ровными рядами черных походных шатров. Лес длинных ясеневых пик угрожающе покачивался на ветру. Пушкари деловито стягивали с телег тяжелые медные бомбарды, мостя пузатые стволы на дубовые колоды. Жерла грозных орудий хищно уставились на древнюю кирпичную кладку.
Взгляд холодно скользил по крепостным стенам. Спесивые патриции и наемные кондотьеры спешно стягивали городское ополчение. Выкатывали тяжелые камнеметы и кипятили смолу в огромных чугунных котлах. Глупцы свято верили в неприступность старых твердынь. Верили в толщину камня и спасительную силу золотого дуката. Совершенно не осознавали, какая буря пришла по их души.
Рядом тяжело спешился Штарк. Закованный в темный миланский доспех воевода хмуро оглядел укрепления, растирая закоченевшие в латных рукавицах пальцы.
– Ров глубок, а стены кладены на совесть, – лязгнул железом голос старого рубаки. – Кондотьеры выставили на вежах лучших стрелков. Осада грозит затянуться до весенней распутицы. Смерды начнут мереть от лютой стужи пуще, чем от вражеских болтов.
Жесткая усмешка тронула обветренные губы.
– Долгая осада – удел беззубых старцев. Верона не станет гноить верную паству в промерзлых траншеях. Болонья падет быстро, захлебнувшись дурной кровью. Врата откроются изнутри.
Тяжело опустил ладонь на эфес длинного меча. Короткий взмах рукой послужил приказом.
– Выкатывай пушки на прямую наводку. Жги запалы. Пусть изнеженные книгочеи услышат голос новой империи. А сам готовь тяжелую конницу. Едем к главным вратам толковать с гордецами.
Вороной жеребец недовольно всхрапнул, пуская густые клубы пара из ноздрей. Отряд закованных в черную сталь гвардейцев размеренным шагом двинулся к высокому барбакану. Кованые копыта звонко дробили намерзший лед. Каждый шаг отдавался гулким эхом, вселяя ужас в сердца защитников древнего града.
Остановили коней у самого края глубокого рва. Сверху, с высоты неприступных зубцов, вниз смотрели десятки натянутых самострелов. На надвратной башне показался сам подеста. Тучный, облаченный в дорогие меха и генуэзский бархат градоначальник. Вокруг толпилась сверкающая золотом свита и закованные в броню наемники.
– Кто смеет тревожить покой вольного града Болоньи в столь студеную пору⁈ – надрывно выкрикнул подеста, пытаясь скрыть предательскую дрожь. – Уводите оборванцев прочь! Казна полна серебра, а подвалы ломятся от отборного зерна! Город выдержит любую осаду, а германский кесарь неминуемо пришлет конницу на выручку верным вассалам!
Холодный, пробирающий до костей смех сорвался с губ. Смех, начисто лишенный веселья. Лишь ледяное презрение к слепому глупцу.
– Кесарь Фридрих гниет в сырой земле! – голос прогремел над стылой равниной раскатом грома, заставляя защитников на стенах попятиться. – Германская корона упала в грязь! Священная Римская империя мертва! Осталась лишь Верона и ее стальная воля!
Выдержал звенящую паузу. Слова отравили надежду вернее сильного яда.
– Открывайте ворота! Сложите оружие и принесите клятву верности новому владыке. Отдайте древние фолианты и своды законов. Тогда сохраните жалкие жизни и малую толику нажитых богатств. Отказ означает тотальное истребление. Пощады не будет ни старцам, ни седым магистрам университета. Город будет предан очистительному огню до последнего камня.
Надменные патриции на стене возмущенно загомонили. Предводитель наемников, щеголяющий яркими плюмажами на шлеме, презрительно сплюнул вниз, хватаясь за рукоять меча.
– Смерды и еретики! – завизжал подеста, багровея от ярости и липкого страха. – Болонья не склонится перед тираном! Арбалетчики! Бейте бешеных псов!
Коротко дернул поводья. Вороной жеребец плавно развернулся. Металлический лязг взводимых самострелов эхом прокатился над замерзшим рвом. Но ни один кованый болт не успел сорваться с натянутой тетивы.
Далеко позади, в плотных рядах веронской армии, оглушительно ухнула тяжелая медная бомбарда. Чугунное ядро со страшным воем пронеслось над головами. С тошнотворным хрустом врезалось прямо в верхушку надвратной башни. Каменная крошка и острые осколки кирпичей смертоносным дождем обрушились на защитников. Спесивый подеста с воплем отшатнулся, падая прямо в лужу крови разорванного пополам стражника.
Громовой выстрел послужил долгожданным сигналом. Сигналом не для осаждающих войск, а для тех, кто уже давно находился внутри обреченного города.
На узких кривых улицах Болоньи, в грязных нищих слободах и темных переулках мгновенно вспыхнуло жаркое пламя. Тайные жрецы веронского братства дали отмашку. Месяцы пламенных речей в подземельях принесли кровавые плоды. Тысячи одурманенных, вечно голодных пополанов с диким звериным воем бросились на городскую стражу.
В свинцовое небо взметнулись жирные столбы черного дыма. Запылали богатые купеческие склады, вспыхнули переполненные амбары с тем самым отборным зерном. Голодная чернь безжалостно резала глотки кондотьерам их же кинжалами. Кровь обильно полилась по мерзлой брусчатке, смешиваясь с талым снегом. Врата Учености стремительно превращались в ревущий котел.
Неспешно возвращался к раскинутому лагерю. Доносящиеся из-за высоких стен крики ужаса, тревожный звон набата и яростный рев толпы ласкали слух. Гордый город пожирал сам себя изнутри. Старые твердыни оказались совершенно бессильны перед ядом фанатичной веры, впрыснутым в самое сердце врага.
Спешился у большого черного шатра. Слуги проворно подхватили поводья тяжело дышащего скакуна. Взгляд вновь устремился на затянутую дымом Болонью.
Врата скоро падут. Знаменитый университет покорно склонит голову перед стальным порядком. Древние пергаменты будут переписаны свежей кровью непокорных. А на измятых шелковых простынях захваченных палаццо вновь будет править бал безудержный разврат, щедро вознаграждая за проделанную работу.
Великая жатва в Италии началась. Непокорная Болонья стала лишь первым спелым колосом на бескрайнем поле грядущих завоеваний.
Густой, едкий дым горящих предместий низко стлался над промерзлой равниной. Декабрьская стужа безжалостно сковала ломбардскую землю, превратив изрытую копытами грязь в твердый, звенящий камень. Впереди, за широким оборонительным рвом, угрюмо возвышались Врата Учености. Гордая Болонья щетинилась сотнями каменных зубцов и десятками дозорных веж. А над толстыми стенами, пронзая тяжелые свинцовые тучи, надменно высились исполины – Азинелли и Гаризенда. Вековые, нерушимые символы старой дворянской власти, бросающие молчаливый вызов железному порядку.
Холодный ветер яростно трепал тяжелые суконные стяги. Рать замерла в ледяном ожидании. Никакого гвалта, суеты или беспорядочного движения, присущего диким ордам. Вчерашние пахари и нищие батраки навсегда сгинули в пламени тренировочных лагерей. Горнило жестокой муштры выковало совершенно иной, пугающий монолит.
Взгляд медленно скользнул по ровным, безупречным прямоугольникам пеших баталий. Смерды облачились в клепаную сталь. Прочные, тускло блестящие на зимнем солнце кирасы надежно прикрывали груди. Глубокие железные шлемы полностью скрывали лица, оставляя лишь узкие прорези для глаз, горящих фанатичным огнем. В мозолистых руках, привыкших к плугу, нынче смертоносной хваткой сжимались тяжелые алебарды. Острые топоры для рубки рыцарских щитов, длинные шипы для пробития кольчуг и кривые крючья для стаскивания всадников из седел. Войско научилось держать монолитный строй. Животный страх перед плетью уступил место слепой, непоколебимой вере.
Шагнул к выстроенным артиллерийским батареям. Медные жерла тяжелых бомбард хищно смотрели на древнюю кирпичную кладку. Пушкари, густо измазанные сажей, суетливо сновали вокруг исполинских орудий. Засыпали в широкие стволы мерные кожаные мешки с черным зельем. Туго, с натугой забивали толстые войлочные пыжи. Закатывали тяжелые, отлитые в веронских кузнях чугунные ядра.
– Наводите на вежи, – приказ прозвучал глухо, намертво перекрывая лязг железа и далекий гул из-за крепостных стен. – Гордыня обязана рухнуть первой. Сбейте спесь вместе с камнем. Сровняйте эти проклятые столбы с брусчаткой.
Старший пушкарь с низким поклоном поднес тлеющий пал к затравочному отверстию центральной бомбарды.
Оглушительный, чудовищный рев разорвал морозный воздух. Стылая земля судорожно содрогнулась под ногами. Из широких медных пастей вырвались длинные языки слепящего пламени и густые клубы вонючего дыма. Серый пороховой смрад мгновенно забил легкие, начисто вытесняя зимнюю свежесть.
Смертоносный чугун с жутким, тошнотворным воем пересек пространство над глубоким рвом. Тяжелое ядро с сокрушительной силой врезалось в кирпичное тело башни Гаризенды. Вековая кладка, без труда выдерживавшая удары деревянных пороков и долгие осады германских кесарей, брызнула во все стороны острыми осколками. Глухой, утробный треск расколотого камня гулким эхом прокатился над замерзшей равниной.
Залп неотвратимо следовал за залпом. Мастеровые работали слаженно, словно шестерни гигантских адских часов. Медные стволы стремительно раскалились докрасна, злобно шипя под наброшенными мокрыми тряпками. Каждое точное попадание вырывало из исполинских веж огромные, зияющие куски каменной плоти. Дробленый кирпич сыпался в ров безостановочным кроваво-красным водопадом, поднимая тучи въедливой пыли.
Гаризенда дрогнула первой. Очередное тяжелое ядро раздробило несущий нижний свод. Башня опасно, пугающе накренилась. Сверху, словно перезрелые плоды с ветвей, посыпались защитники, тщетно размахивая руками в пустом морозном воздухе. Арбалетчики разбивались о мерзлую землю, не успевая издать даже предсмертного крика. Затем древняя постройка с оглушительным, протяжным стоном переломилась пополам. Тысячи тонн камня, прогнивших дубовых балок и тяжелой черепицы рухнули прямо на городские кварталы, безжалостно погребая под собой богатые палаццо и кривые переулки. Густое облако серой пыли взметнулось до самых небес, накрывая Болонью плотным погребальным саваном.
Следом неминуемо пришел черед Азинелли. Высочайшая гордость Тосканы не выдержала сосредоточенного, методичного огня тяжелых бомбард. Широкое основание вежи превратилось в сплошную рваную рану. Исполин судорожно задрожал, медленно, неотвратимо клонясь к земле. Рухнул тяжело, с апокалиптическим грохотом, окончательно проламывая крепостную стену изнутри и доверху засыпая глубокий ров битым кирпичом. Многовековые символы старой власти обратились в жалкий прах за несколько коротких мгновений.
Образовалась широкая, зияющая брешь. Окованные железом ворота барбакана более не имели никакого значения. Рухнувшие стены создали пологий, засыпанный щебнем подъем прямо в беззащитное сердце непокорного града.
Выхватил длинный меч из ножен. Клинок тускло, зловеще блеснул в бледных лучах зимнего солнца. Лезвие властно указало на дымящийся пролом.
– Вперед! – стальной рык потонул в мерном, леденящем душу грохоте сотен барабанов.
Никакого дикого, неорганизованного воя. Никакой беспорядочной, бурлящей толпы. Закованная в сталь пехота двинулась на штурм единым, неразрывным железным механизмом. Тысячи кованых сапог одновременно ударили о промерзлую землю. Алебардщики шли плотной, ощетинившейся фалангой, опустив тяжелые древки, выставив вперед смертоносный лес острых шипов и широких лезвий.
Навстречу из-за уцелевших зубцов полетел густой град арбалетных болтов. Короткие стальные стрелы со звоном отскакивали от прочных кирас и шлемов, оставляя лишь глубокие царапины на полированном металле. Передние ряды не дрогнули, не сбили ровный шаг. Жесткая выучка намертво вколотила простое, кровавое правило: монолитный строй стократ важнее отдельной жизни. Падающих бойцов мгновенно, без единой заминки заменяли идущие следом. Железная машина неотвратимо накатывалась на каменные завалы.
В проломе фалангу поджидали наемные кондотьеры. Закованные в лучшую миланскую броню, вооруженные тяжелыми двуручными мечами и расписными ростовыми щитами, седые ветераны былых войн изготовились к кровавой сече. Наемники привыкли безнаказанно рубить легковооруженную чернь, привыкли сеять панику в рядах простолюдинов одним своим грозным видом. Но нынче старые правила войны изменились навсегда.
Столкновение высекло снопы искр. Закипела методичная, безжалостная работа.
Алебардщики ударили слаженно, словно по команде единого, незримого разума. Первый ряд фанатиков хладнокровно принял на свои кирасы удары тяжелых клинков, даже не пытаясь уклониться. Собственная боль не имела значения. Пока кондотьеры вязли в передних рядах, силясь вытащить застрявшее в железе оружие, второй ряд пехоты пустил в ход кривые стальные крючья.
Скрежет рвущегося металла намертво заглушил крики раненых. Крючья безжалостно цепляли окованные края тяжелых щитов, мощным рывком вырывая защиту из рук наемников. Цепляли за сочленения доспехов, подсекали закованные в сталь ноги. Гордые ветераны неуклюже валились на битый кирпич, тщетно пытаясь подняться. Третий ряд тут же с маху опускал широкие топоры алебард, с тошнотворным хрустом прорубая забрала и разрубая незащищенные шеи.
Никакой пощады. Никаких благородных поединков чести или требований выкупа. Лишь холодная, математически выверенная бойня. Строй защитников захлебнулся в собственной крови. Закаленные в долгих кампаниях кондотьеры, осознав полную тщетность сопротивления перед этой бездушной, слепо повинующейся приказам железной стеной, дрогнули. Начали в панике пятиться, ломая собственные ряды, спотыкаясь о трупы павших товарищей. Железная фаланга медленно, но неотвратимо вдавливала жалкие остатки гарнизона в узкие улицы Болоньи.
Тяжелая конница неспешно двинулась следом за пешим воинством. Вороной жеребец осторожно, перебирая копытами, ступал по дымящимся руинам разрушенной твердыни. Кованые подковы безжалостно давили изломанные тела убитых кондотьеров. Специфический, сладковатый запах пролитой крови, вскрытых внутренностей и горелого пороха намертво въелся в морозный воздух.
Въехал на мощеные брусчаткой улицы покоренного города. Врата Учености представляли собой ожившую картину преисподней, сошедшую с храмовых фресок.
Внутренний бунт, поднятый тайными жрецами братства, окончательно и неразрывно слился с внешним кровавым штурмом. Богатые купеческие дома полыхали неугасимым жарким огнем. Толстые резные двери выбиты вместе с петлями. Из высоких стрельчатых окон на мостовую щедро летели дорогие фламандские сукна, тяжелая серебряная посуда и разломанная изящная мебель.
Алебардщики методично, квартал за кварталом, зачищали переулки, хладнокровно добивая сопротивляющихся патрициев. На широких перекрестках суетливо сооружали наспех сколоченные из обгоревших бревен виселицы. Новая власть утверждалась через показательный, первобытный террор. Озверевшая чернь с хохотом волокла по ледяной грязи знатных господ, избивая спесивых нобилей суковатыми дубинами до полной неузнаваемости.
Штарк гарцевал рядом, брезгливо стряхивая густую кровь с широкого лезвия своего оружия.
– Град взят, – сухо констатировал воевода, холодным взором оглядывая пылающие палаццо. – Оборона сломлена подчистую. Выжившие наемники бросают мечи и истошно молят о пощаде. Патриции трусливо прячутся по глубоким винным подвалам. Железная паства работает поразительно чисто, государь. Выучка превзошла любые смелые ожидания.
– Пусть рать досыта упивается чужой кровью и золотом. Это законная, щедрая плата за пролитый пот в тренировочных лагерях, – слова процедились сквозь зубы. Ледяной взгляд устремился вглубь задымленных, кривых улиц. – Но мелкие лавочники и жирные торгаши не имеют ровным счетом никакого значения. Истинная сила этого града сокрыта вовсе не в глубоких купеческих сундуках. Сила Болоньи столетиями покоится в пыльных пергаментах и седых головах законников.
Жестко натянул поводья, разворачивая горячего коня. Направил закованный в черную сталь отряд прямиком в сторону старейшего университета. Туда, где за высокими каменными сводами в животном ужасе прятались знаменитые на весь мир магистры права.
Римские законы, по которым веками привык жить дряхлый крещеный мир, надлежало немедленно, безжалостно предать очистительному огню. А на дымящемся пепелище выстроить совершенно новый, непоколебимый свод правил, утверждающий абсолютную божественную власть над всем полуостровом. Знания предстояло купить. А платить за них непокорные, спесивые книгочеи будут собственной кровью. Путь к истинной власти надежно расчищен разящим железом. Настало суровое время навсегда переписать саму суть мироздания.
Кованые копыта гулко застучали по гладким мраморным плитам широкого внутреннего двора. Старейший университет крещеного мира, вековая обитель непререкаемых законов и седой мудрости, содрогнулся под тяжелой поступью железной рати. Изящные арочные своды и стройные колонны, помнящие тихие шаги великих мыслителей древности, ныне безмолвно взирали на вторжение грубой, беспощадной силы.
Спешился у подножия широкой каменной лестницы. Кольцо закованной в сталь гвардии мгновенно сомкнулось, оттесняя жмущихся к стенам обитателей Врат Учености.
Алебардщики грубо, не скупясь на тычки древками и тяжелые затрещины, сгоняли на середину двора знаменитых болонских правоведов. Седые, сгорбленные над книгами старцы в подбитых дорогим мехом мантиях испуганно жались друг к другу, словно стадо овец перед волчьей стаей. Следом стража волокла молодых школяров, насмерть перепуганных писцов и толстых университетских прелатов. Лица ученых мужей побелели от первобытного ужаса, чернильные пятна на дрожащих пальцах резко контрастировали со смертельной бледностью кожи.
Из распахнутых настежь дубовых дверей богатых хранилищ солдаты непрерывной вереницей выносили истинные сокровища Болоньи. Тяжелые, закованные в медь и серебро фолианты. Пухлые пергаментные свитки с сургучными печатями римских понтификов. Древние кодексы Юстиниана, трактаты канонического права и пыльные манускрипты безжалостно летели прямо в стылую декабрьскую грязь.
Образовалась исполинская, бесформенная гора из телячьей кожи, хрупкого пергамента и деревянных обложек. Вековой труд тысяч умов, устанавливавший правила для королей и простолюдинов, оказался свален в жалкую, попранную коваными сапогами кучу.
Властно кивнул десятнику гвардии. Закаленный рубака невозмутимо поднес чадящий смоляной факел к разорванным страницам.
Сухая бумага и пергамент занялись мгновенно. Жаркое, прожорливое пламя хищно взметнулось к свинцовому небу. Морозный воздух густо наполнился едким, специфическим смрадом горелой кожи, плавящегося воска и обугленного дерева. Огонь безжалостно пожирал старый мировой порядок. Законы, по которым столетиями привыкли судить и править, превращались в невесомый серый пепел, уносимый студеным ветром за разрушенные городские стены.
Из толпы пленников, расталкивая дрожащих коллег, вырвался высокий старец. Ректор университета, облаченный в тяжелую алую мантию, расшитую золотыми нитями. Лицо исказилось мукой неподдельного отчаяния при виде горящих трудов.
– Варвары! Богомерзкие еретики! – сорванным, дребезжащим голосом закричал старец, простирая худые руки к пылающему костру. – Что творите, безумцы⁈ Жжете свет истины! В огне гибнет само правосудие, завещанное предками! Без сих священных сводов мир неминуемо рухнет в пучину дикого хаоса и первобытной крови!
Тяжелый шаг по брусчатке заставил ректора осечься и испуганно попятиться. Встал вплотную к седому магистру, нависая закованной в сталь скалой. Жар от пылающих фолиантов приятно согревал лицо, отражаясь кровавыми бликами на темной миланской кирасе.
– Старый мир уже захлебнулся в крови, книгочей, – слова падали тяжело, размеренно, словно удары кузнечного молота по наковальне. – Римские законы безнадежно сгнили. Правосудие, купленное за звонкий дукат флорентийских ростовщиков, не стоит даже той золы, что останется от этого костра. Правосудие вершится не пыльным пером. Истинное правосудие куется из острой стали и зиждется на абсолютной, непререкаемой силе.
Обвел холодным, немигающим взором толпу сбившихся в кучу правоведов. Ученые мужи покорно опускали глаза, не смея выдержать тяжести властного взгляда.
– Империи кесаря Фридриха пришел конец. Власть понтифика в Риме держится лишь на веронском золоте и страхе перед нашими алебардами. Подлунный мир нуждается в совершенно ином порядке. Жестком. Непоколебимом. И этот порядок нуждается в прочном бумажном фундаменте, дабы чернь и покоренные бароны знали свое точное, бесправное место.
Сделал короткий жест закованной в латную рукавицу рукой. Солдаты грубо толкнули в спины нескольких молодых школяров, заставляя пасть на колени прямо в грязный талый снег.
– Выпишите новый свод законов. Великий Кодекс Вероны, – голос зазвучал повелительно, отдаваясь гулким эхом под каменными аркадами. – Отныне слово живого пророка объявляется единственным источником права на всей земле. Всякая власть монархов, герцогов и прелатов отменяется подчистую. Жизнь, земли и золото любого жителя Италии безраздельно принадлежат Вероне. Неповиновение карается смертью через сожжение. Пишите ясно, дабы последний неграмотный батрак осознал тщетность бунта.
Ректор судорожно сглотнул, бледнея пуще прежнего. Тонкие губы презрительно скривились. Старая академическая гордость на краткий, гибельный миг взяла верх над животным страхом.
– Подобной ереси не бывать! – гордо вскинул подбородок старец, глядя прямо в немигающие глаза. – Болонские магистры никогда не осквернят пергамент столь дикими, богопротивными строками! Папа неминуемо предаст анафеме всякого, кто приложит руку к созданию тиранического свода! Лучше взойдем на костер вместе с древними манускриптами, нежели продадим бессмертные души дьяволу во плоти!
Короткая, ледяная тишина повисла над внутренним двором. Лишь яростно трещал огонь, пожирая остатки Юстинианова права.
Ни единого слова в ответ. Никаких долгих уговоров или пустых угроз. Выхватил тяжелый боевой кинжал с широким, обоюдоострым лезвием. Быстрый, неуловимый глазу рывок.
Сталь с тошнотворным, влажным хрустом вошла прямо под подбородок непокорного ректора, пробивая гортань и выходя из затылка. Глаза старца широко распахнулись в предсмертном, немом изумлении. Густая, темная кровь обильно хлынула изо рта, заливая расшитую золотом алую мантию. Выдернул клинок. Обмякшее тело грузно рухнуло на брусчатку, дергаясь в последних судорогах. Кровавая лужа стремительно расползалась по белым плитам, подбираясь к ногам окаменевших от ужаса магистров.
Медленно вытер окровавленное лезвие кинжала о меховой воротник убитого. Вернул оружие в ножны.
– Кто следующий желает оспорить волю Вероны и принять мученический венец? – спокойно, без малейшей тени гнева поинтересовался у дрожащей толпы.
Правоведы сдавленно заскулили. Непререкаемый авторитет римского права и академическая неприкосновенность оказались раздавлены одним коротким ударом холодного железа. Седые мудрецы, еще утром считавшие себя вершителями судеб, осознали простую, первобытную истину: перед лицом слепой, беспощадной силы любые философские трактаты абсолютно бессильны.
Вперед робко, на негнущихся ногах выступил тучный прелат. Ряса щедро испачкана грязью, трясущиеся руки судорожно прижимали к груди массивный серебряный крест. Мужчина тяжело рухнул на колени прямо в стылую лужу, не обращая внимания на ледяную воду.
– Пощады, великий государь, – жалко пролепетал прелат, глотая слезы и не смея отвести взгляд от мертвого ректора. – Исполним в точности! Выведем каждое слово так, как повелит мудрость пророка! Напишем самый суровый, самый справедливый свод в истории крещеного мира! Лишь сохраните жалкие жизни покорным слугам!
Остальные магистры и школяры, словно по невидимой команде, дружно попадали на колени, присоединяясь к мольбам о пощаде. Гордость Врат Учености оказалась сломлена, растоптана и смешана с грязью. Интеллект покорно, безоговорочно капитулировал перед обнаженным мечом.
– Несите столы прямо сюда, на мороз, – бросил презрительно, отворачиваясь от коленопреклоненной толпы. – Несите чистые пергаменты, гусиные перья и чернила. Будете писать новый закон, глядя на то, как догорает старый. А если в чернильницах замерзнет вода – пишите собственной кровью. К утру Кодекс Вероны должен быть готов и скреплен вашими именными печатями.
Штарк, наблюдавший за расправой с каменным спокойствием, коротко кивнул десятникам. Солдаты немедленно принялись пинками поднимать покорных правоведов, гоня в уцелевшие аудитории за письменными принадлежностями.
Оставил внутренний двор, пропахший горелой телячьей кожей и свежей смертью. Суровое дело сделано. Болонья пала не только физически, лишившись каменных веж и наемной стражи. Болонья пала духовно, собственными руками создавая юридические кандалы для всей грядущей империи.
Впереди ждали теплые, богатые палаццо патрициев, уже очищенные от прежних хозяев верными алебардщиками. Ждало терпкое тосканское вино в серебряных кубках и мягкие шелковые перины. Ждали испуганные, покорные дочери надменных нобилей, готовые на любые унижения ради сохранения собственных жизней. После холодной, жестокой сечи и крови на пергаментах требовалось немедленно окунуться в горячий, всепоглощающий разврат, дабы смыть с души пепел разрушенного мира. Триумф победителя обязан завершаться в лоне абсолютного сладострастия.
