Текст книги "Для тебя бессмертный III (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
Глава 13
Жар плавильных печей ударил в лицо плотной, удушливой волной. Зимняя стужа осталась далеко за толстыми стенами старого флорентийского Монетного двора. Воздух густо пропах раскаленным металлом, едкой окалиной и кислым человеческим потом. Огромные кожаные меха натужно скрипели, раздувая пламя в исполинских горнах до ослепительного белого свечения.
Алебардщики безостановочно волокли тяжелые, окованные железом сундуки. С грохотом опрокидывали содержимое прямо в кипящие тигли. В булькающее золотое варево летели изящные алтарные кресты, украшенные рубинами потиры, массивные цепи городских гонфалоньеров и тысячи старых флоринов. Лики прежних франкских королей, германских кесарей и святых заступников безжалостно плавились, теряя очертания. Прежний мир превращался в безликую, обжигающую жидкую массу. Богатства, накопленные поколениями надменных ростовщиков, нынче служили единственной цели.
У наковален жались насмерть перепуганные чеканщики. Лучшие золотых дел мастера Тосканы. Кожаные фартуки насквозь пропитались сажей, трясущиеся руки судорожно сжимали тяжелые молоты и стальные щипцы. Вперед вытолкнули старшего мастера. Седой, сгорбленный старик рухнул на колени, едва не коснувшись лбом раскаленных углей, рассыпанных по каменному полу.
– Встань, ремесленник, – голос лязгнул холодным железом, намертво перекрывая гул пламени. – Твои руки десятилетиями привыкли чеканить профили мертвых святых и слабых монархов. Нынче вырежешь штемпель для истинного владыки.
Мастер торопливо поднялся, не смея поднять глаз. Тонкие пальцы нервно теребили край грязного фартука.
– Исполню в точности, великий государь, – прошамкал старик, глотая горячий воздух. – Каким будет новый чекан?
Шагнул ближе к гудящему горну. Жар опалил щеки, но взгляд остался ледяным и неподвижным.
– Старые дукаты и флорины слишком мелки. Новая монета обязана оттягивать кошель. Быть тяжелой, как сама поступь стальных легионов. На одной стороне выбьешь профиль живого пророка. Без нелепых корон и лавровых венков. Лишь суровый лик воителя, несущего новый, непререкаемый закон.
Старик судорожно закивал, ловя каждое брошенное слово.
– А на другой стороне? – робко пролепетал чеканщик, моргая слезящимися от дыма глазами. – Герб Вероны? Священный крест?
– Кресты сгнили в отравленных колодцах вашей Синьории, – презрительно отрезал, подходя к столу с заготовками. – На обороте вырежешь перекрещенные пушечные стволы. Знак несокрушимой, всепоглощающей мощи. Пусть каждый торгаш в портах Леванта и каждый барон во Фландрии, беря сию монету в руки, вспоминает о медных бомбардах, стирающих гордые вежи в пыль.
Работа закипела с неистовой скоростью. Жизнь мастеров напрямую зависела от проворства резцов. Резчики ювелирно, смахивая едкий пот со лбов, выводили заданный узор на стальных матрицах. Подмастерья торопливо разливали жидкое, ослепительно сияющее золото по глиняным изложницам, формируя ровные, тяжелые кругляши. Печи гудели, поглощая все новые порции сокровищ.
Взял клещами первый остывший слиток. Бросил прямо на массивную наковальню. Мастер дрожащими руками приставил готовый штемпель. Дюжий молотобоец с коротким, резким выдохом опустил тяжелую кувалду.
Звонкий удар металла о металл эхом раскатился под закопченными сводами. Истинное рождение новой эпохи. Эпохи, где золото измерялось не банковскими векселями, а грубой военной силой.
Чеканщик осторожно, кончиками щипцов, подцепил готовую монету. Остудил в деревянной бадье. Вода злобно зашипела, выпуская облако белого пара. Старик подал монету на куске чистого сукна, низко, раболепно кланяясь.
Пальцы сомкнулись на тяжелом, еще теплом золотом диске. Идеальная, безупречная работа флорентийской школы. Жесткий, рубленый профиль на аверсе внушал первобытный трепет, лишенный всякого милосердия. Грозные пушечные жерла на реверсе обещали неминуемую смерть всякому непокорному. Золото больше не служило Ватикану или трусливым королям. Золото обрело единого хозяина.
– Отныне это единственная законная мера на всем полуострове, – бросил монету обратно в подставленные ладони мастера. Звонкий стук прозвучал подобно удару судейского молотка. – Всякий, кто попытается расплатиться старым дукатом, лишится правой руки. А всякий, кто откажется принять новый чекан за полновесную плату – лишится головы на плахе.
Повернулся к застывшему у дверей Штарку. Воевода молча наблюдал за процессом, тяжело опираясь на древко алебарды.
– Заприте крепче дубовые створки Монетного двора. Выставьте тройной караул из самых проверенных десятников. Печи не должны остывать ни на краткий миг, покуда все награбленное в Тоскане серебро и золото не обретет новый лик. Выдайте чеканщикам двойную порцию ледяного вина и свежего мяса. Рабы обязаны трудиться без сна, покуда в сундуках не останется ни единого старого флорина.
Покинул душные, пышущие адским жаром своды кузни. Холодный горный воздух, очищенный водами вновь спущенной в русло реки Арно, приятно остудил разгоряченное лицо. Флоренция лежала у ног. Выпотрошенная, лишенная былой спеси, отравленная трупным ядом и перекованная в надежный финансовый щит рождающейся империи.
Кровавая, изнурительная работа завершилась полным, безоговорочным триумфом. Долговые гроссбухи франкских королей надежно спрятаны в походных сундуках. Новая тяжелая монета пущена в оборот. Стальной капкан окончательно захлопнулся на горле дряхлой Европы.
Пришел долгожданный черед пожинать самые сладкие, заслуженные плоды великой победы. Роскошные, утопающие в кипарисах виллы флорентийской знати ждали нового владыку. Ждали мягкие шелка, дурманящие тосканские вина и горячие, покорные тела наследниц поверженных родов. Венец итальянского похода требовал достойного, неистового завершения в ревущем пламени абсолютного порока.
Смрад мертвой Флоренции остался внизу, в промерзлой долине. Высокий холм Сан-Миниато даровал спасительную чистоту морозной ночи. Загородная вилла древнего тосканского рода, укрытая вековыми кипарисами, стала достойным венцом кровавого похода. Просторная зала залита ровным светом бронзовых канделябров. Огромные камины жарко пожирали дубовые поленья, прогоняя ломбардскую стужу. Воздух густо пропитан дурманящим ароматом сладкой мирры и терпкого мускуса. За стрельчатыми окнами выла вьюга, а за толстым камнем царило душное лето плотского порока.
Кованые сапоги сменились мягкими сафьяновыми туфлями. Изрубленные миланские латы бережно сняты оруженосцами. Тело облачилось в тончайший шелк и генуэзский бархат цвета запекшейся крови. Глубокое резное кресло, обитое леопардовыми шкурами, мягко приняло уставшие мышцы.
У ног, на персидских коврах, покорно расположились сокровища поверженной Тосканы. Наследницы знатнейших ростовщических домов – Барди, Перуцци, Спини. Девы, чьи отцы вчера вершили судьбы франкских королей, а нынче ползали по брусчатке ради глотка воды. Полупрозрачные туники едва скрывали точеные изгибы юных тел. Вчерашние гордые хозяйки мира превратились в трепещущих невольниц.
Хрупкая дева робко перебирала струны инкрустированной лютни. Пальцы предательски дрожали, извлекая тихую, полную тоски мелодию. Другая пленница держала пергаментный свиток, неуверенно выводя строки латинских поэтов о возвышенной любви и благородных рыцарях.
– Брось пергамент, – приказ оборвал фальшивую ноту. – Благородства более не существует. Существует лишь право разящего клинка и пьянящая сладость подчинения.
Золотой потир с густым вином опустился на столик. Властный жест заставил брюнетку отложить свиток. Девушка послушно подползла к креслу. Тонкие пальцы робко легли на обтянутые шелком колени. Снизу вверх ударил затравленный, полный животной покорности взгляд. Гордость древней крови сломалась, уступив место голому инстинкту самосохранения. Жизнь покупалась исключительно безмерным услаждением победителя.
Жесткие пальцы зарылись в смоляные кудри, с силой оттягивая девичью голову назад. Лицо пленницы исказилось от легкой боли, но искусанные губы покорно приоткрылись.
– Золотая гидра сдохла, – слова срывались обжигающим шепотом. – Ваши отцы отдали ключи от мира за глоток тухлой воды. Банковские гроссбухи гниют в походных сундуках. А вы, вскормленные на звонких флоринах, станете покорным ложем для того, кто этот дряхлый мир растоптал.
Резким движением разорвал тонкую тунику. Шелк с сухим треском разлетелся надвое, обнажая высокую грудь. Дева сдавленно выдохнула, подаваясь навстречу жесткой хватке. Остальные пленницы, повинуясь дикому зову, мгновенно отбросили остатки стыдливости. Тонкие ткани полетели на ковры. Лютнистка прильнула сбоку, покрывая горячими поцелуями исполосованные шрамами плечи. Наследница Спини гибкой лозой обвилась вокруг ног.
Абсолютный гедонизм затопил залу. Запредельное напряжение минувших седмиц, лязг мечей на болонских улицах и ледяной ад Апеннин растворились в горячем океане плотской услады. Грубо поднял стонущую брюнетку на руки. Шагнул к широкому, устланному мехами ложу в центре покоев. Дева раскинулась на спине, покорно призывая сладостную участь.
Обрушился сверху всей тяжестью ратного тела. Соитие началось яростно, подобно беспощадному штурму крепости. Животная страсть вырвалась на свободу. Надрывный девичий стон взлетел к расписным сводам. Острые ногти до крови впились в широкую спину. Каждый сильный толчок отдавался первобытным восторгом победителя.
Сплетение трех женских тел и одного мужского превратилось в пульсирующий узел сплошного порока. Горячие губы безошибочно находили друг друга. Скользкие от душистых масел ладони безостановочно скользили по разгоряченной коже. Время застыло в тягучем мгновении разврата. Густое кипрское вино пилось прямо из кувшинов, щедро проливаясь на лица и груди. Багровые капли украшали мокрые тела, напоминая о кровавой цене великой ночи.
Похоть забытых императоров Рима бледнела перед творящимся безумием. Никакой христианской морали. Никакой пощады к изнемогающим наложницам. Лишь изматывающая скачка на краю ревущей бездны. Брюнетка билась в экстазе, срывая голос и кусая пухлые губы. Лютнистка хрипела в череде непрерывных вскриков. Дева из дома Спини извивалась дикой кошкой, исступленно умоляя продолжать жестче и сильнее. Изысканность манер растаяла без следа, обнажив истинную звериную природу.
Кульминация наступила неотвратимо, подобно удару молнии. Всепоглощающий спазм разорвал тело. Запрокинул голову, издавая раскатистый рык насытившегося хищника. Накопленные силы разом покинули дрожащие объятия.
Тяжело перекатился на спину, утопая в мягких мехах. Грудная клетка ходила ходуном. Легкие жадно глотали насквозь пропитанный вином и благовониями воздух. Девы лежали вповалку, абсолютно без сил. Переплетенные конечности, разметавшиеся волосы, часто вздымающиеся груди. Идеальная картина безоговорочного поражения перед лицом всесильного желания. Гордость Тосканы растоптана на шелковом ложе.
Повернул голову к высокому стрельчатому окну. Сквозь морозные узоры пробивался бледный луч зимнего рассвета. Северная и Центральная Италия окончательно легли под кованый сапог. Кузницы Вероны бесперебойно льют медь, арсеналы Венеции строят флоты, университеты Болоньи пишут тиранические законы, а подвалы Флоренции питают кровеносную систему великой империи. Старый мир рухнул, раздавленный стальными легионами и холодным расчетом. На дымящихся руинах возвышается новая сила, готовая обратить взор дальше.
Глаза закрылись, проваливаясь в тяжелый сон триумфатора. Великая жатва завершилась обильным урожаем. Разящие клинки заслужили краткий покой перед грядущими свершениями.
Зимнее солнце скупо золотило снега, но тепла не давало. Весть о падении Флоренции разлеталась по дорогам Италии быстрее, чем веронская конница, неся с собой ледяной ужас и осознание конца времен.
В глубоких подвалах Латеранского дворца, где стены помнили еще величие древних кесарей, было не по-зимнему душно. Кардинал Орсини, облаченный в тяжелый пурпур, медленно перетирал в руках восковую печать сорванного донесения. Его пальцы, привыкшие пересчитывать церковную десятину, мелко дрожали.
– Флоренция пала без единого удара меча, – голос прелата звучал глухо, отражаясь от сырых сводов. – Банкиры Барди выносят долговые книги на площадь, словно кающиеся грешники. Арно отравлена мертвецами. Этот человек… этот зверь в миланской стали не просто берет города. Он вырывает сердце у самого миропорядка.
Стоявший в тени секретарь молча перекрестился. Орсини посмотрел на распятие, висевшее над столом, и вдруг увидел в нем лишь холодное дерево.
– Послать гонцов в Авиньон и Неаполь, – распорядился кардинал, гася свечу. – Если Рим не признает в нем живого пророка, он превратит собор святого Петра в стойло для своих вороных жеребцов. Мы слишком долго торговали вечностью, теперь пришел тот, кто берет ее силой.
На юге, в залитом солнцем Неаполе, принц Конрадин, последний из рода Гогенштауфенов, взирал на бирюзовые волны залива. В его руках был зажат кусок хлеба, но юноша не чувствовал вкуса. Рядом стоял старый рыцарь, чей панцирь был покрыт пылью дальних дорог.
– Мой отец, великий кесарь Фридрих, мечтал о единой империи, – тихо проговорил принц, глядя на север, где за горизонтом дымилась Тоскана. – Но он строил ее на законах и союзах. Этот же веронец строит ее на пепле и безумии черни. Скажи, рыцарь, наши наемники пойдут против того, кто обращает реки в яд?
– Наемники любят золото, мой принц, – хмуро ответил ветеран. – Но золото Флоренции теперь чеканится с его ликом. Ваши бароны уже шепчутся по углам, примеривая на себя веронские цепи. Они боятся не меча, они боятся той слепой ярости, которую он пробудил в их собственных батраках. Юг обезглавлен, и хищник это чует.
В Генуе, на продуваемых соленым ветром причалах, адмирал Спинола сжимал эфес сабли так, что белели костяшки. Перед ним в гавани покачивались остатки некогда великого флота.
– Блокада сжимается, – процедил он сквозь зубы, глядя на горизонт, где маячили темные паруса веронских корсаров. – Наши нефы топят один за другим. Торговля задохнулась. Этот выскочка перерезал горло морским путям.
– Мы можем ударить по Венеции, пока он на юге, – предложил помощник, но адмирал лишь горько усмехнулся.
– Ударить? Чем? Половина наших матросов уже сбежала в Верону, соблазнившись звонкой монетой и обещаниями новой эры. Он не просто воюет с нами, он забирает у нас само право дышать морем. Если Болонья дала ему законы, а Флоренция – золото, то Генуя станет его следующей плахой.
А в самой Вероне, в дымных кузнях, где день и ночь гудели меха, простой мастер-оружейник Ганс вытирал пот с закопченного лба. Перед ним лежала заготовка новой, невиданной ранее бомбарды.
– Гляди, сынок, – обратился он к подмастерью, поглаживая остывающий металл. – Раньше мы ковали для господ, чтобы те тешились на турнирах. Теперь мы куем для Бога. Для того, кто вывел нас из грязи и дал нам в руки сталь.
Мальчик восторженно смотрел на чеканку в виде перекрещенных пушек.
– Говорят, на юге земля богата и солнце светит круглый год, мастер?
– Земля везде одинакова, парень. Она везде любит кровь. И наш Владыка напоит ее вдоволь. Готовь формы. Завтра придет приказ лить еще больше ядер. Колесо закрутилось, и теперь его не остановит ни царь, ни папа.
Италия замерла в тягостном ожидании. Старые троны зашатались, молитвы в храмах стали тише, а шепот в хижинах – громче. Тень веронского орла накрыла полуостров, и каждый знал: пробуждение тирана принесет новую бурю, которая окончательно сметет остатки прежнего мира.
Серый дождь монотонно стучал в высокие стрельчатые окна Дворца Сите, оплакивая величие уходящей эпохи. В просторном покое, пропахшем воском дорогих свечей и старым пергаментом, царил тяжелый, давящий сумрак. Король франков, величественный и изможденный бременем власти, неподвижно замер у массивного дубового стола. Тонкие, бледные пальцы судорожно сжимали края тяжелой карты, испещренной пометками на латыни.
Взгляд Владыки Запада был устремлен на юг, туда, где за заснеженными пиками Альп разверзлась истинная преисподняя. Вести, долетавшие из Италии, больше не напоминали обычные донесения о междоусобных стычках или пограничных набегах. То были стоны умирающего мира, раздавленного кованым сапогом веронского выскочки.
Монарх тяжело опустился в резное кресло, чувствуя, как холодный пот проступает под золоченой фибулой плаща. Разум мучительно возвращался в весну минувшего года, когда первые гонцы из Ломбардии принесли известия о странном пророке, собирающем вокруг себя чернь. Тогда, в залитых солнечным светом садах Сен-Жермен, всё казалось лишь очередной игрой на политической шахматной доске.
– Мы были слишком самонадеянны, – глухой, надтреснутый голос короля утонул в тяжелых бархатных драпировках. – Мы полагали, что яд интриги вернее разящей стали. Плели кружева заговоров, подкупали венецианских дожей и флорентийских приоров, надеясь стравить хищников между собой. Тратили золото на тайных убийц, покуда следовало вести рыцарские легионы на усмирение скверны в самом ее зародыше.
Король вспомнил надменные письма, отправленные в Болонью. Приказы папе усилить анафемы, надеясь, что церковный звон напугает безумную паству. Нынче эти воспоминания жгли душу сильнее раскаленного железа. Пока франкский двор упражнялся в красноречии и тонком искусстве предательства, Верона ковала медь и учила вчерашних батраков убивать по правилам железной логики.
В дверь робко, едва слышно поскреблись. В покой вошел старый епископ, чье лицо за последние луны превратилось в маску из глубоких морщин и затаенного страха. Прелат держал в руках небольшой кожаный мешочек, который глухо звякнул, коснувшись столешницы.
– Прибыли гонцы из Тосканы, сир, – прошептал епископ, не смея поднять глаз на монарха. – Флоренция более не платит по векселям. Все долговые книги в руках веронца. А это… это принесли лазутчики с торжищ Лиона.
Король дрожащей рукой развязал тесемки и высыпал содержимое на карту. На пергамент, прямо на очертания Парижа, выкатились тяжелые, ослепительно блестящие золотые монеты. На каждой из них, вместо привычного лика святого или герба великого рода, красовался суровый профиль воителя и перекрещенные пушечные жерла.
– Он чеканит свою волю в золоте, – Монарх взял монету, чувствуя ее неестественную тяжесть. – Он не просто грабит, он заменяет собой самую суть нашей власти. Пока мы шептались по углам, выжидая удобного случая, этот зверь перерезал горло всей европейской торговле. Франкские бароны обнищают к весне, и тогда… тогда они сами откроют ему ворота, лишь бы получить горсть этих проклятых кругляшей.
Епископ мелко перекрестился, губы старца беззвучно шевелили слова молитвы, в которой больше не было прежней уверенности.
– Но есть весть еще более черная, сир, – голос прелата сорвался на хрип. – Весть из Апулии. Император Фридрих… Кайзер, мнивший себя «Чудом Мира» и равным богам… Его больше нет.
Король замер, не донеся монету до глаз. Фридрих Гогенштауфен, великий враг и великий соперник, чья тень десятилетиями накрывала полуостров, был последней плотиной, способной сдержать веронский поток на юге. Его железная рука, хоть и оскверненная спорами с Римом, всё же была рукою законного монарха.
– Пал в честном бою? – быстро спросил король. – Или яд веронца настиг его в походном шатре?
Епископ покачал головой, и на его лице проступило выражение тошнотворного ужаса, смешанного с брезгливостью.
– О, если бы то была сталь, сир… Кайзер принял в дар мавританскую рабыню, присланную, как говорят, из захваченных портов Востока. Редкая красавица, чья кожа была черна как агат, а очи горели подобно углям. Кайзер, всегда жадный до плотских утех, не устоял. Первая же ночь в его сицилийском дворце стала для него последней.
Прелат сглотнул, прежде чем продолжить, понизив голос до едва различимого шепота:
– Стража нашла Фридриха на рассвете. Огромный, могучий Кайзер лежал на измятых шелках с выкаченными глазами и посиневшим лицом. Мавританка… она не использовала ни кинжала, ни удавки. Она задушила владыку империи своими ногами, пережав горло стальными бедрами прямо в разгаре нечестивого соития. Женщина исчезла, словно тень, а Кайзер остался лежать в собственной похоти, опозоренный и бездыханный.
Тишина, воцарившаяся в покое, стала почти осязаемой. Лишь дождь продолжал свой бесконечный бег по камням дворца. Король франков закрыл глаза, и в его воображении возникла страшная картина: величайший монарх Европы, наследник кесарей, умирающий столь постыдной и дикой смертью под хохот невидимых демонов Вероны.
– Это знак, – выдохнул Монарх, роняя голову на руки. – Это не просто убийство. Это издевательство над самой идеей священной власти. Веронец не просто уничтожает нас, он превращает наше величие в грязный балаган. Сначала Болонья лишилась законов, затем Флоренция – золота, а теперь Империя лишилась головы в постели блудницы.
Владыка Запада медленно поднялся. Плащ тяжелыми складками опал к ногам. В его глазах больше не было огня интриги, лишь ледяная ясность обреченного.
– Мы проиграли, епископ. Пока мы считали, что сражаемся с человеком, на нас навалилась сама стихия. Мы выбирали путь лисицы, когда следовало стать львом. Мы надеялись, что интриги уберегут наши троны, но интриги лишь смазали петли на наших шеях.
Король подошел к окну и посмотрел на темную воду Сены.
– Юг теперь открыт для него. Неаполь падет к его ногам, как перезревшее яблоко. Сицилийские бароны, напуганные смертью сюзерена, присягнут веронцу до того, как остынет тело Фридриха. А затем… затем его взор обратится на нас. И у нас не останется ничего, кроме ржавого железа и запоздалых молитв.
Монарх обернулся к столу и одним резким движением смахнул золотые монеты на пол. Звонкий, издевательский звук металла о камень больно ударил по ушам.
– Приказывайте собирать знамена, – голос короля вновь обрел стальную сухость, но то была сухость отчаяния. – Пусть каждый рыцарь от Ла-Манша до Пиренеев точит мечи. Мы не сможем победить это безумие хитростью, а значит, нам остается лишь красиво умереть под обломками собственного мира. Прямое вмешательство, о котором я так жалел, теперь – наш единственный путь на плаху.
Король вновь посмотрел на монету, застрявшую в щели между плитами. Пушечные жерла, казалось, смотрели прямо на него, обещая очистительное пламя, в котором сгорит вся прошлая история. Врата Европы были распахнуты, и в них уже входил новый, безжалостный бог, не ведающий ни жалости, ни чести, ни милосердия.
