Текст книги "Для тебя бессмертный III (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)
– Отличная работа, Ганс. А теперь… найди мне их главаря. Эта засада была слишком хорошо организована для простых горных разбойников. Точно знали, сколько телег, какой маршрут и кто охраняет. Кто-то в Вероне проявил непростительную разговорчивость.
Глаза хищника сужаются, сканируя поле боя. Крысы в родном городе. Какая пошлая, предсказуемая классика.
Осталось лишь выяснить имя, а потом Верона умоется кровью так, что воды Адидже станут красными до самого Адриатического моря. Пора заняться мясной дипломатией.
Ветер постепенно сдувает сизый пороховой дым, обнажая неприглядную, мясную изнанку короткой горной стычки.
Резня окончена. Ущелье наполнено влажным хрипом умирающих и деловитым хрустом – гвардейцы Штарка методично, без лишних эмоций добивают раненых наемников мизерикордиями. Сталь с тихим скрежетом входит в смотровые щели шлемов и сочленения доспехов.
Вонь пробитых кишок и вываленного на мороз дерьма намертво перебивает запах хвои.
Тяжелые сапоги хрустят по красному, пропитанному горячей кровью снегу. Шаг. Еще шаг.
У ног валяется крупный кусок мяса в неплохой миланской бригантине. Командир засады. Позвоночник перебит ударом тяжелого приклада, ноги безжизненно вытянуты под неестественным углом. Изо рта непрерывно пузырится розовая пена.
Присесть на корточки, игнорируя натекшую лужу крови. Взгляд холодных, безразличных глаз впивается в искаженное мукой лицо.
– Хорошая засада. Скверное исполнение.
Голос звучит тихо, почти ласково.
Наемник скалит желтые зубы, пытаясь выплюнуть кровавый сгусток в лицо. Слюна не долетает, жалко падая на кожаный колет.
– Пошел… в ад… церковная… сука.
Губы растягиваются в искренней, понимающей усмешке. Столько пафоса на пороге вечной пустоты. Люди так отчаянно хотят умереть красиво, но всегда умирают в грязи и собственных нечистотах.
Снимать перчатку с правой руки – одно удовольствие. Холодный горный воздух приятно холодит голую кожу.
Никаких раскаленных щипцов, дыбы или испанских сапог. Пыточные инструменты – костыли для бездарностей. Истинная боль скрывается на кончиках пальцев.
Ладонь плавно опускается к рваной, открытой ране на боку командира. Пальцы медленно, без суеты погружаются прямо в горячее, пульсирующее мясо. Нащупать скользкий край сломанного ребра.
Жестко, безжалостно надавить.
Истошный, нечеловеческий визг рвет горную тишину, заглушая стоны остальных раненых. Тело наемника выгибается жуткой дугой, глаза закатываются, обнажая влажные белки.
Пальцы внутри чужого тела делают короткий, проворачивающийся жест.
Визг срывается на булькающий сип.
– Имя. Кто слил маршрут?
– А-а-а-хх… Дом… Донати… – слова вываливаются вместе с кровавой пеной и обрывками рассудка. – Вчера… ночью… золото… птица прилетела… Верона… патриции…
Пальцы брезгливо покидают распоротую плоть. Кровавые ошметки капают на белый снег.
Значит, недорезанная аристократия Вероны решила сыграть ва-банк. Скинулись на лучшую горную падаль, чтобы перехватить казну на пути к ледникам и разом обнулить власть нового Епископа. Дерзко. Глупо. И смертельно.
Взгляд умирающего наемника внезапно фокусируется на левом плече. Там, где всего пару минут назад зияла глубокая дыра от арбалетного болта, обильно присыпанная горящим порохом.
Обугленная, черная корка начинает с сухим треском лопаться. Куски мертвой плоти осыпаются вниз, обнажая абсолютно новую, бледно-розовую, девственно чистую кожу. Ни шрама. Ни единого следа. Регенерация бессмертного организма безжалостно пожирает любые увечья.
Зрачки командира расширяются до предела, вбирая в себя первобытный, хтонический ужас. Боль отступает перед лицом невозможного, ломающего все законы мироздания факта.
– Ты… не человек… дьявол… – хрипит он, пытаясь отползти на одних руках.
– Я – твое лучшее оправдание на Страшном Суде. Скажешь апостолу Петру, что шансов не было.
Лезвие засапожного ножа мелькает в морозном воздухе стремительной серебряной вспышкой. Плавное, выверенное тысячелетиями движение. Острая сталь чертит глубокую, красную улыбку от уха до уха.
Теплый фонтан заливает снег, смывая остатки чужого страха. Тело дергается в последний раз и обмякает навсегда.
Подняться в полный рост. Вытереть окровавленный клинок о чистый участок плаща мертвеца. Нож с тихим щелчком возвращается в ножны.
Обернуться.
Штарк стоит в десяти шагах, опираясь на двуручник. Ветеран видел достаточно смертей, но сейчас его лицо бледнее альпийских вершин. Он тоже видел, как затягивается рана. Видел, и благоразумно решил сделать вид, что ослеп. Идеальный генерал.
– Грузите трупы в ущелье. Соберите болты, порох экономить, – голос звучит ровно, холодно, как лязг затвора. – До ледника рукой подать.
Подойти к вороному жеребцу. Танатос нервно прядает ушами, косясь на кровь.
– Ганс.
– Да, Владыка?
– Дом Донати и их друзья из Городского Совета. Запомни это имя. Когда мы вернемся в Верону, я хочу, чтобы улицы пахли жареным мясом. Мы устроим им такую ночь длинных ножей, что Римская Империя покажется детским утренником.
Ухмылка хищника, предвкушающего долгую, кровавую охоту, обнажает ровные белые зубы.
– Но сначала – накормим Дракона. Выдвигаемся!
Ветер воет. Снег под ногами обращается в ледяную пыль. Кони встают, роняют пену. Чуют зверя. Дальше скотина не пойдет.
Взгляд на Штарка. Воевода посинел от стужи, пальцы побелели на луке седла.
– Распрягайте. Потянут люди.
Десяток ратников молча впрягаются в лямки. Жилы трещат, подошвы скользят по льду, оставляя кровавый след. Телеги с мерзким скрипом ползут к черному зеву пещеры.
Вход обдает жаром, как из горна. Под ногами хрустит пепел, сменяясь гладким камнем. Воины замирают, объятые страхом.
Жесткий кивок.
Телеги кренятся. Золотой поток с грохотом рушится на черные плиты. Златники, кубки, разорванные гривны растекаются сияющей лужей.
В глубине рождается гул. Земля дрожит. Серебряный холм шевелится. Во тьме вспыхивают два ока.
Аргент.
Ратники падают ниц. Штарк вжимается в стену. Смертные узрели древнюю силу.
Шаг вперед. Прямо к злату. Взгляд встречается с драконьей бездной. Никаких поклонов.
– Первый взнос, Змей. Треть от всего, чем торгуют в Вероне.
Огромная морда опускается. Жар палит волосы. Аргент втягивает запах сокровищ. Урчание сотрясает своды.
– Мало… – голос звучит прямо в голове. – Но для начала сойдет. Смертные стали богаче.
Ухмылка.
– Они стали трусливее. Эту трусость легко обратить в монету. Золото будет течь рекой, пока твое имя бережет город. Тебе даже не придется вставать.
Драконьи очи сужаются.
– А где то, что жжет нутро? Местная вода пресная.
Взмах рукой. Штарк подкатывает дубовую бочку. Кованый мысок пробивает днище. В жаркую пещеру врывается резкий дух хмельного зелья.
Из-за пазухи появляется фляга.
– За уговор.
Глоток обжигает нутро. Дракон опускает морду. Язык слизывает влагу вместе с щепками. Из ноздрей вырывается дым.
Аргент поднимает голову. С лязгом серебряная чешуя отрывается от груди. Грохот падения сотрясает пол. Камень под ней плавится.
– Знак Завета, – рокочет в мозгу. – Покажи им, чей ты пастух, Мертвец.
Подойти к раскаленной стали. Гладкий край греет ладони. Лучший довод для послов.
Разворот.
– Грузите дар на телегу, воевода. Уходим.
Ледяной ветер бьет в спину. Спуск идет быстро. Пустые телеги громыхают на ухабах.
У подножия гор из сугроба бесшумно вырастает серая тень. Ассасин.
Шаг навстречу, оставляя стражу позади.
– Говори.
Голос Старца Горы шелестит, как сухая трава:
– Рим пришел в движение. Папа в ярости из-за снятых колоколов. В Верону едет легат. С ним две сотни наемников и право судить за ересь.
Холодная улыбка. Святые отцы решили показать зубы.
– Что кесарь?
– Фридрих получил порох. Осада Милана началась. Пушки бьют по стенам, враги в панике.
– Добро. Пусть братья следят за легатом. Травить не надо. Слишком легкая смерть для посланника Рима.
Тень растворяется в метели так же бесшумно, как и появилась.
Ночной лагерь. Костер с шипением жрет ветки. Пахнет дымом и жареным мясом.
Штарк сидит напротив, глядя в огонь. Руки еще подрагивают.
– Воевода.
Взгляд немца отрывается от пламени.
– Рим шлет догляд. Легат и две сотни швейцарских псов. Хотят знать судьбу колоколов.
Штарк мрачнеет, берется за рукоять меча.
– Прикажешь перебить на перевале? Скажем – разбойники.
– Нет. Пусть дойдут. Пусть увидят кузни, новые латы рати и пустые колокольни. Встретим по закону гостеприимства. Выстави пушки на площади. Заряди мелкой сечкой.
Лицо воеводы вытягивается.
– Против папского легата в сердце города? Это война с Церковью.
Взгляд поднимается к черному небу.
– Церковь – это я. И если Рим не согласен, Рим придется сжечь.
Глава 3
Солнце еще не успело выкатиться из-за горизонта, и город тонул в сизых, стылых сумерках. Тяжелые кованые ворота Сан-Зено разверзлись бесшумно – Ганс не жалел масла, чтобы сталь не смела скрипеть в присутствии хозяина. Гвардейцы в начищенных кирасах застыли вдоль стен живыми изваяниями.
Ни единого звука, кроме мерного хруста копыт Танатоса по брусчатке и надсадного визга перегруженных телег.
Взгляд голубых глаз скользнул по пустым колокольням. Черные провалы окон собора походили на глазницы черепа. Тишина давила на уши сильнее, чем грохот лавины в Альпах. Город лишился языка, лишился молитв, и этот страх перед немотой пропитал сам воздух, смешиваясь с запахом гари от мануфактур Леонардо.
На луке седла покоился сверток из грубой мешковины. Сквозь ткань пробивалось едва уловимое тепло. Чешуя Дракона. Древнее серебро, пульсирующее хтонической мощью, – лучший пропуск в вечность и лучший засов для городских ворот.
Тень мелькнула на крыше слева. Едва заметное движение серой ткани. Затем справа. Ассасины Старца Горы заняли позиции. Город был взят в невидимые клещи.
– В Палаццо, – голос прозвучал сухо, разрезая застоявшийся воздух.
Штарк, ехавший чуть позади, лишь молча кивнул. Лицо воеводы в предрассветном свете казалось вырубленным из серого гранита.
Подвалы Палаццо делла Раджоне встретили привычной вонью: сырость, застарелая моча и сладковатый, липкий дух несвежей крови.
Граф Донати висел на цепях, едва касаясь носками сапог залитого жижей пола. Бывший красавец, любимец веронских дам и интриган первой величины теперь походил на выпотрошенную тушу, брошенную мясником на полпути. Рубаха превратилась в бурые лохмотья, правая рука безвольно висела – суставы вывернуты Гансом с немецкой педантичностью.
– Оставьте нас.
Дверь пыточной захлопнулась, отсекая лязг стали гвардейцев.
Взять низкую скамью, сесть напротив дергающегося тела. Наклониться вперед, вглядываясь в заплывшие глаза патриция. Никакой злости. Только усталое, холодное любопытство хищника.
– Ты послал птицу, Донати. Решил, что горная падаль справится там, где спасовал Рим.
Граф захрипел, выплевывая сгусток темной юшки.
– Легат… – просипел он, едва шевеля разбитыми губами. – Ты… не жилец, Крид. Он везет… шифр. Золото тамплиеров… под собором. Рим заберет свое.
Пальцы медленно, почти ласково коснулись раздробленого плеча графа. Донати взвыл, выгибаясь дугой. Короткий, техничный нажим в открытую рану.
– Золото тамплиеров? Какая пошлая, затасканная легенда. Но если легат везет шифр, значит, легат везет ключ от моего нового сундука.
Подняться. Выхватить мизерикордию. Узкое лезвие скользнуло в глазницу графа быстро и милосердно, прерывая жалкое существование дома Донати.
Вытереть сталь о чистый лоскут чужой рубахи.
– Ганс! Прибери здесь. И подготовь список всех, кто ужинал с графом последнюю неделю.
Литейный двор встретил жаром преисподней.
Печи ревели, выплевывая снопы искр под закопченный свод. Леонардо, с всклокоченной бородой и безумным блеском в глазах, носился между формами. В центре двора на тяжелых лафетах застыли две бронзовые бестии. Медные глотки пушек смотрели в пустоту с немым обещанием конца.
– Владыка! Глядите! – инженер хлопнул ладонью по горячему металлу. – Бронза Сан-Дзено. Чистейшая! Я отлил их тонкими, но укрепил стальными обручами. Картечь превратит любого швейцарца в решето на трехстах шагах.
Пальцы скользнули по литью. Металл еще хранил тепло молитв, которые в него когда-то вкладывали.
– Леонардо. Мне нужен подарок для легата. Шкатулка. Механическая, изящная. Помнишь чертежи из Александрии, что я тебе давал? Пружинный механизм, скрытый игломет. Чтобы открылась только в нужный момент.
Инженер замер, хищно прищурившись. Творческий зуд мгновенно пересилил усталость.
– Сделаю. За два дня сделаю. Вскроет ладонь так, что он и перекреститься не успеет.
– Добро. Медь должна служить делу, а не немому Богу.
Ночь над Вероной окрасилась в багрянец.
Сидеть на балконе Палаццо, потягивая «Северный Дух» из серебряного кубка. Жидкость жжет горло, проясняя мысли. Внизу, в лабиринте узких улиц, то и дело вспыхивали факелы. Слышались короткие, захлебывающиеся крики и тяжелые удары топоров в дубовые двери.
Гвардия Штарка работала чисто.
Старая знать, верившая в незыблемость своих гербов, умирала в постелях, не успев осознать, что время их касты вышло. Город переваривал сам себя, избавляясь от шлака перед приходом великой бури.
Из тени лимонных деревьев внизу отделилась серая фигура. Старец Горы поднялся на балкон бесшумно, словно дым.
– Говори.
– Легат пересек Адидже, – шелест голоса Тени едва перекрывал шум ветра. – С ним три сотни швейцарских пик. Идут плотно. В Вероне их ждут. У легата на груди – печать Ордена. Он знает, кто ты, Владыка. Он называет тебя «Блудным сыном бездны».
Смешок сорвался с губ вместе с паром.
– Блудный сын? Как трогательно.
Взгляд устремился на горизонт, где уже угадывался блеск вражеских пик. Рим прислал не простого священника. Рим прислал того, кто помнит. Но память – это слабость. А пушки Леонардо, заряженные мелкой сечкой, – это неоспоримый факт.
– Пусть приходят. Накройте стол на площади. Выставьте лучшее вино. Капкан должен пахнуть медом, чтобы крыса вошла в него с улыбкой.
Завтра Верона увидит свою новую Церковь. И эта Церковь будет пахнуть порохом.
Утро в Вероне пахло холодной медью и ожиданием грозы.
Площадь перед собором Сан-Зено вычистили до блеска. Брусчатка, еще вчера залитая кровью сторонников Донати, теперь сверкала под первыми лучами солнца. Посередине, прямо перед входом в храм, стоял длинный дубовый стол, уставленный серебром и тонким венецианским стеклом.
Безупречное «гостеприимство».
Вдоль фасадов замерла Веронская гвардия. Штампованные кирасы мюнхенского типа отражали свет так ярко, что глазам становилось больно. Леонардо превзошел себя – стальные нагрудники сидели на бойцах как вторая кожа, превращая людей в однообразных, лишенных жалости кукол.
За декоративными трибунами, задрапированными тяжелым алым бархатом, угадывались массивные очертания. Пушки. Две бронзовые бестии, заряженные картечью из рубленого гвоздя и колокольной крошки. Медные глотки молчали, но воздух вокруг них дрожал от скрытого напряжения.
Шаги по мраморным ступеням Палаццо звучали сухо и властно.
Черный бархат епископской сутаны мягко касался сапог. На груди – массивное распятие, внутри которого покоился крошечный контейнер с ядом. Ирония, возведенная в абсолют. На пальце – массивный перстень-печать, а в широком рукаве – механическая шкатулка Леонардо. Пружина взведена, игла смазана соком боли.
На горизонте показалась пыль.
Мерный, тяжелый топот трех сотен кованых сапог. Швейцарцы шли плотным каре, выставив длинные пики – стальной лес, ощетинившийся против города. В центре, под пурпурным балдахином, ехал легат. Конь под ним был белым, как совесть праведника, а лицо самого посланника – бледным и неподвижным, словно вырезанным из слоновой кости.
Взгляд голубых глаз сфокусировался на фигуре в седле. Память мгновенно подкинула образ из глубокого прошлого. Те же тонкие ноздри, тот же фанатичный блеск глубоко посаженных глаз. Потомок тех, кто сжигал библиотеки и резал инакомыслящих во имя придуманного рая.
Счет к этому роду тянулся веками.
– Встречай гостей, Ганс. Но пальцы с фитилей не убирать.
Штарк, стоящий за спиной, лишь коротко хрустнул костяшками кулаков.
Легат спешился у самого края площади. Швейцарцы замерли, ударив древками пик в камень. Гулкий звук прокатился по немым улицам, отражаясь от пустых колоколен.
Посланник Рима двинулся вперед один. Его шаги были медленными, размеренными. В руках он сжимал свиток с тяжелой сургучной печатью.
– Виктор Крид, – голос легата был высоким, вибрирующим от подавленного гнева. – Викарий, забывший о Боге. Рим требует ответа. Где святые колокола? Где золото общины? И чьим именем ты правишь в этих стенах?
Улыбка хищника, ленивая и сытая, тронула губы.
Спуститься по ступеням навстречу. Руки спрятаны в широких рукавах.
– Колокола? Они поют новую песню, брат мой. Более громкую и доходчивую для ушей неверных. А золото… золото ушло на укрепление веры.
Остановиться в двух шагах. Запах ладана, исходящий от легата, мешался с едким духом оружейного масла от пушек.
– Садись за стол. В Вероне ценят гостеприимство. Выпьем за здоровье Иннокентия. Вино сегодня отменное. С привкусом старых тайн.
Легат не шелохнулся. Его взгляд упал на сверток, лежащий на краю стола. Мешковина чуть приоткрылась, обнажая край чешуи Аргента. Серебро пульсировало, и воздух вокруг него ощутимо вибрировал.
Лицо посланника Рима исказилось. В глазах вспыхнул узнаваемый, древний ужас.
– Ты… – прошептал он, отступая на полшага. – Ты заключил союз с Пожирателем. Ты и вправду Блудный сын бездны.
– Я инженер систем, легат. И сейчас я настраиваю этот мир под себя.
Достать из рукава шкатулку. Изящная работа, покрытая тонкой резьбой. Подать ее вперед, на открытой ладони.
– Дар Риму. Ключ к тому, что ты ищешь. Открой. Там – истина, которую не найти в ваших пыльных свитках.
Легат замер. Жадность и долг вступили в схватку в его фанатичной голове. Пальцы в расшитых перчатках медленно потянулись к крышке.
Штарк за спиной едва заметно подался вперед. Пушкари на трибунах сжали фитили.
Капкан защелкнулся. Крышка откидывается с сухим щелчком.
Тугая пружина распрямляется. Стальная игла, щедро напоенная ядом, вылетает из паза. Острие глубоко впивается в ладонь легата, пробивая тонкую кожу перчатки.
Священник не успевает вскрикнуть. Лишь удивленно моргает, глядя на выступившую темную каплю.
– Что это… – хрипит посланник Рима, роняя шкатулку на брусчатку.
– Конец старого мира. Он всегда приходит без стука.
Рука взлетает вверх. Пальцы властно сжимаются в кулак.
– Огонь!
Оглушительный грохот рвет барабанные перепонки.
Две медные пушки изрыгают слепящее пламя. Ржавые гвозди, рубленая сталь и обломки колоколов с визгом несутся над площадью.
Плотный строй наемников мгновенно превращается в кровавую кашу. Первые ряды просто исчезают. Багровый туман виснет в утреннем воздухе. Куски разорванной плоти, оторванные конечности и обломки копий впечатываются в древние стены базилики.
Истошные вопли боли рвут небо пополам.
Легат хватается за горло. Лицо стремительно синеет. Вены на висках вздуваются черными жгутами. Яд работает безупречно. Дыхание останавливается намертво. Священник широко открывает рот в немом, отчаянном крике.
Шагнуть вплотную к задыхающемуся послу. Взять со стола нетронутый серебряный кубок.
– Папа ждет ответа? – холодный шепот в самое ухо умирающего. – Передай ему, что здесь больше не верят в чудеса. Здесь верят в медь, сталь и порох.
Легат тяжело рушится лицом на стол. Красное вино смешивается с его кровью, пропитывая сукно багровыми пятнами.
На площади кипит грязная бойня.
Рать Штарка врубается в оглохших, покалеченных швейцарцев. Тяжелые мечи со скрежетом рубят шлемы. Алебарды вспарывают кольчуги. Кованые сапоги давят упавших. Никакого милосердия. Только сухая, кровавая жатва.
Стоять на ступенях. Глубоко вдыхать едкий запах пороховой гари и железный дух свежей крови.
– Воевода! – голос летит над площадью, перекрывая звон стали. – Трупы сбросить в реку! Пусть плывут к морю. А эту падаль прибить к дверям собора с его же грамотой. Железными гвоздями. Намертво.
Штарк молча кивает, стряхивая кровь с клинка.
Рим только что потерял зубы в Ломбардии. Капкан захлопнулся идеально.
Площадь быстро пустеет. Кровь смывают ледяной водой из колодцев.
Подняться обратно в покои. На дубовом столе ждет распечатанное письмо. Воск сломан. Печать с черным орлом.
Вести от кесаря.
Фридрих пишет коротко. Милан пал. Стены пробиты веронским порохом. Враги бегут на юг. Император требует еще зелья и новых медных труб. Платит чистым серебром и землями.
Усмешка кривит губы. Империя увязла в войне, намертво погрязнув в паутину поставок из Вероны.
Бросить пергамент в огонь очага. Пламя жадно пожирает слова правителя.
Верона стала сердцем мира. Черным, бьющимся сердцем, перекачивающим золото и смерть. Город будет спать спокойно под крылом Змея и под жерлами пушек.
Но останавливаться рано.
Налить в кубок вина. Густого, без капли яда.
Впереди Венеция. Слепые дожи слишком долго сидят на своих мешках с пряностями. Пора пустить им кровь и забрать море. Большая игра только начинается.
Тяжесть золота лечит любые душевные хвори. Звон монет слаще церковных хоров.
Пухлые пальцы зарылись в сундук. Флорины. Дукаты. Взвесил на ладони, потер гладкие чеканные края. Желтый металл тускло мерцал в свете восковых свечей.
Латеранский дворец спал. Но владыке Святого престола было не до сна. Казна требовала постоянного счета.
Отпил из серебряного кубка. Сладкое кипрское вино. Густое, словно кровь жертвенного агнца.
Власть стоила дорого. Наемники просили плату, кардиналы ждали щедрых даров. А тот дерзкий выскочка на севере… Веронский пастырь. Прислал тьму отступных. Сумма несметная. Но жадность жарко шептала: там есть еще. Много больше.
Легат уже шел в северные земли. Свита из крепких копий быстро напомнит зарвавшемуся волку, чья длань правит паствой. Снять колокола? Неслыханная дерзость. За такое предают анафеме.
Но если отступник заплатит вдвое… Божий гнев можно немного отложить. Торговля прощением – самое прибыльное ремесло на земле.
Сквозняк шевельнул пламя свечи. Тени на гобеленах пустились в дикий пляс.
Стало зябко. Потянул на плечи тяжелую, подбитую горностаем мантию.
В ноздри ударил странный дух. Не ладан. Не мирра. Сладковатый, приторный запах. Горький миндаль?
Сердце внезапно пропустило удар. Глухой, болезненный толчок в груди.
Поднял глаза от сундука.
В углу опочивальни, где свет тонул во мраке, стояла фигура. Серая ткань сливалась с камнем. Ни звука шагов. Ни скрипа половиц. Стража за дубовой дверью молчала.
Рот открылся для властного крика. Стража должна ворваться, растерзать наглеца на куски.
Но из горла вырвался лишь сиплый, жалкий хрип.
Воздух вдруг стал густым. Вдохнуть не вышло. Грудь сдавило невидимым железным обручем.
Серый человек сделал бесшумный шаг вперед. Лицо скрывал капюшон. В руках не было ни кинжала, ни удавки. Оружие здесь больше не требовалось.
– Верона шлет поклон, – прошелестел тихий, бесстрастный голос.
Говор восточный, гортанный. Хашашин. Убийца Старца Горы.
Взгляд судорожно упал на серебряный кубок.
Сладкое вино. Привкус миндаля.
Отрава.
Внутренности скрутила ледяная судорога. Золотая монета выпала из ослабевших пальцев. Покатилась по мозаичному полу с мерзким, насмешливым звоном.
Рука попыталась ухватиться за край стола. Ноги предательски подкосились. Тучное тело грузно осело на ковер.
Страх. Древний, звериный ужас затопил разум. Где ангелы-хранители? Где небесная защита? Почему своды молчали, когда владыку травили, словно подвальную крысу?
Тень склонилась над бьющимся в смертной муке телом.
– Наместников много. Владыка – один. Твоя паства теперь принадлежит ему.
Темнота стремительно сжала кольцо. Жуткая боль разорвала грудь изнутри. Последнее, что увидели меркнущие глаза – как серая фигура растворяется в ночном воздухе.
Тихий вздох. Сердце остановилось намертво.
Наместник лежал в луже пролитого вина, а мертвые пальцы все еще пытались намертво сжать ускользающее золото.
Пепел падал на золотых орлов Священной Римской Империи. Гордый Милан лежал в руинах. Стены, долгие годы неприступные для осадных башен и тяжелых камнеметов, обвалились рваными глыбами. В воздухе висел густой, кислый смрад сгоревшего зелья и паленой человеческой плоти. Вороги бежали, бросая знамена в кровавую грязь, щедро растоптанную подковами имперской конницы. Великая победа пахла серой и смертью.
Тяжелый шаг в кованых сапогах по битому кирпичу. Латная рукавица с благоговением легла на остывающее медное жерло пушки. Толстая бронза, искусно отлитая веронскими мастерами, еще хранила жгучий жар недавнего боя. Рядом громоздились пустые бочонки из-под черного порошка и рассыпанная по камням железная сечка. Невиданная прежде мощь сломала вековые законы войны. Хваленая рыцарская доблесть и крепкие щиты оказались бесполезным мусором перед слепым, оглушительным пламенем.
Кесарь Запада молча смотрел на пробитую твердыню, принимая горькую правду. Настоящая власть больше не ковалась в германских кузнях и не даровалась лицемерным благословением Рима. Истинный престол силы возвышался сейчас в Вероне. Северный пастырь, приславший огненные трубы, держал Империю за горло крепче стального капкана. Платить за чудесное оружие приходилось отборным серебром, уступать угодья, даровать вольные грамоты. Жадность облаченного в сутану дельца не знала пределов, но результат наглядно дымился впереди и стоил каждой потраченной монеты.
Взгляд суровых ястребиных глаз скользнул по развалинам. Вдали ратники деловито добивали стонущих миланцев, над пепелищем собиралось воронье. Нужно немедленно слать свежих гонцов в Ломбардию. Требовать больше пороха, скупать новые пушки, пока остальные короли не постигли суть изменившегося мироздания. Веронский владыка пугает больше самой преисподней, но крепкий союз с чудовищем – верный путь к мировому господству, когда небеса окончательно оглохли к молитвам.
Стук деревянных киянок гулко разносился над речными водами. Каменная пыль оседала на дорогих сукнах, въедалась в меха. Возведение великой королевской часовни не замирало ни на миг. Тяжелые колеса надсадно скрипели, волоча наверх неподъемные гранитные блоки. Пот градом катился по лицам трудящихся, мускулистые спины блестели на осеннем солнце.
Подошел к свежей кладке. Провел голой ладонью по шершавому тесаному шву. Холодный камень вселял глубокую уверенность в незыблемости божественного замысла.
Терновый венец, выкупленный за баснословное серебро у византийцев, ждал достойного ларца. Высокие стрельчатые арки стремительно тянулись к серому небу, готовясь принять витражные стекла.
– Добро сработано, мастер, – голос прозвучал ровно и властно. – Своды выдержат вес?
– Выдержат, государь, – зодчий низко поклонился, пряча уставшие глаза. – Камень ложится ровно. Раствор замешан на яичном желтке и чистой совести. К весне подведем под крышу.
Удовлетворенный кивок послужил знаком для казначея. Золотые монеты щедро посыпались в мозолистые ладони мастера. Труд во славу небес требовал безотлагательной и щедрой платы.
Спуск по узкой винтовой лестнице вел в крипту, в холодную тишину молельни. Мирская суета осталась за тяжелыми дубовыми дверями. Строгий пост длился седьмую седмицу. Плоть истончилась, черты лица пугающе заострились. Рубцы от плети на спине непрерывно саднили, напоминая о бренности земного существования.
Опустился на колени перед простым алтарем. Стертые плиты обожгли холодом. Запах густого ладана причудливо мешался с едким духом запекшейся крови. Грубая власяница жестоко впивалась в тело под синим бархатным плащом, богато расшитым золотыми лилиями.
Слова покаяния зашелестели на пересохших губах. Молитва текла непрерывным, монотонным потоком. Впереди покоился прозрачный хрустальный ковчег. Острые шипы венца прятались за надежной преградой. Золотая корона покорно лежала рядом на скамье, забытая перед ликом вечности.
Внезапный лязг железных петель разорвал священную тишину.
Гулкие шаги многократно отразились от низких сводов. Тяжелые сапоги стучали по плитам пугающе быстро, откровенно сбиваясь на бег.
Повернул голову. Глаза вспыхнули ледяным гневом. Нарушить уединение в часы покаяния – тяжкое преступление.
К алтарю спешил верховный канцлер. Лицо сановника казалось белее мела, дыхание сбилось в сиплый хрип. Следом вооруженная стража грубо волокла человека в изодранной францисканской рясе. Лицо монаха покрывала серая гарь, на растрескавшихся губах пузырилась кровь. Несчастный бился в хватке стражников, хрипло бормоча жуткие проклятия.
Канцлер тяжело упал ниц.
– Прости, государь. Гонец прибыл из Вечного Города и от стен Милана. Принесенные вести страшат пуще чумы. Первобытное зло вырвалось из преисподней.
Медленно встал с колен. Шерсть власяницы вновь резанула по свежим ранам, но на лице не дрогнул ни единый мускул. Взмахом руки велел страже отпустить пленника. Монах рухнул на гранит, судорожно целуя подол королевского плаща.
– Говори, брат. Какая скорбь заставила забыть почтение к святому месту?
– Милан пал, государь! – голос гонца отчаянно задрожал, срываясь на рыдания. – Твердыня обратилась в пепел! Войска проклятого кесаря Фридриха не стали рубить лес для осадных башен. Не стали рыть подкопы. Император привел под высокие стены медных бестий!
Монах закашлялся, выплевывая на чистый гранит сгусток сажи и сукровицы. Страх в расширенных глазах граничил с полным безумием.
– Изрыгающие слепящее пламя трубы метали железные шары! Камень дробился в пыль. Небо над Ломбардией почернело от вонючего дыма. Демонический огонь отказывался гаснуть от воды. Лип к доспехам, прожигал до костей! Конница пошла на вылазку… и была сметена в одно мгновение. Оторванные конские головы, куски тел… Все втоптано в черную гарь!
Канцлер трясущимися руками поспешно протянул запечатанный тубус.
– Богомерзкие орудия созданы в Вероне. Местный пастырь окончательно отвратился от света. Город превращен в коптящую кузню сатаны. Древние колокола сорваны со звонниц, переплавлены в медные пасти.
Забрал пергамент. Жестко сломал сургучную печать с гербом понтифика. Паническое донесение тайных соглядатаев пестрело кривыми, торопливыми строками.
Посланный Римом легат жестоко умерщвлен прямо на паперти главного собора. Две сотни наемных копий разорваны в клочья железным дождем. Изломанный труп легата прибит к дубовым вратам коваными гвоздями.
Но худшее таилось в самом конце послания.
– Рим обезглавлен, – слова прозвучали под сводами крипты глухо, подобно могильному кому земли. – Наместник Петра найден мертвым в Латеранском дворце. Лицо почернело, тело скрутило судорогой. Золотая чаша смердела горькой отравой. Святой Престол пуст. Кардиналы в ужасе бегут из Вечного Города.
