Текст книги "Для тебя бессмертный III (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)
Глава 5
Сырая земля чавкала под тысячами пар грубых лаптей. Осень дышала ледяным ветром, срывая последние пожухлые листья с одиноких дубов. Поле за городскими стенами пестрело серым сукном, грязной овчиной и дырявыми дерюгами. Собрался весь черный люд веронских предместий. Пахари, кузнецы, мельники, нищие калеки. Толпа гудела, словно растревоженный пчелиный рой.
Воздух пах кислым потом, немытым телом и мокрой глиной. Надвигались долгие зимние холода. Амбары стояли полупустыми. Десятину подчистую выгребли сборщики старого графа, остатки сожрала церковная подать. Впереди маячил лишь голодный мор.
В центре моря хмурых лиц стояла простая крестьянская телега. Колеса глубоко увязли в вязкой жиже. Доски кузова насквозь пропитались навозом и прелой соломой. Никакого золотого амвона. Никаких расшитых бархатом балдахинов.
Взошел на скрипучий настил. Тяжелые кованые сапоги глухо стукнули по дереву.
Гул толпы мгновенно стих. Тысячи глаз устремились на возвышающуюся фигуру. Крестьяне ждали привычных угроз, требований новой дани или слащавых проповедей о великом загробном терпении.
Окинул взглядом изможденные лица. Впалые щеки, сгорбленные спины, узловатые, стертые до кровавых мозолей руки.
– Слышите ветер? – голос раскатился над стылым полем мощным набатом. Звук ударил в грудь каждого стоящего внизу. – Ветер несет запах гари и близкой смерти!
Толпа вздрогнула. В первых рядах бабы испуганно прижали к груди сопливых младенцев.
– Сотни лет господа в шелках пили кровь, подобно жирным пиявкам. Бароны забирали лучшее зерно. Епископы требовали последнюю медную монету на постройку пустых дворцов. А взамен давали лишь пустые слова!
Сжал кулак, воздевая руку к свинцовому небу.
– Молитвы не наполнят пустые желудки! Молитвы не остановят рыцарское копье! Римские владыки жиреют на золотых престолах, пока черный люд мрет в грязных канавах!
Ропот пробежал по рядам. Слова падали страшно, неслыханно дерзко. За подобные речи инквизиторы тащили на костер без суда. Но липкий страх смешивался с просыпающейся яростью. Слишком долго копилась горькая обида.
– Милан сожжен! – продолжил чеканить слова, вбивая голую правду прямо в души. – Кесарь Фридрих рыщет по ломбардским землям голодным волком. Франкские короли точат мечи, готовясь перейти горы. Скоро чужие кони растопчут веронские нивы. Чужие клинки вырежут стариков, а девок угонят в полон!
Спустился на одно колено, опираясь руками о грязный борт телеги. Наклонился к самым лицам замерших слушателей.
– Склоните головы под топоры, уповая на милость небес? Или возьмете судьбу в крепкие руки?
Молчание стало невыносимо тяжелым, звенящим. Глаза пахарей зажглись мрачным, недобрым огнем.
– Верона больше не платит дань Риму! – голос взлетел к облакам, разрезая холодный воздух. – Верона кует новый щит! Крепкий щит из железа и огня. Но пушки молчат без верных рук. Мечи не рубят сами по себе.
Выпрямился во весь рост. Распахнул черный плащ, подставляя грудь ледяному ветру.
– Даю выбор! Сбросьте ярмо покорных овец! Станьте стальными волками! Каждому, кто возьмет в руки длинную пику, будет выдан сытный хлеб! Каждая семья получит защиту за крепкими каменными стенами!
Толпа жадно ловила каждое слово. Надежда прорастала сквозь толщу векового отчаяния.
– В пекло старых господ! В пекло лживых святош! Стройте новый порядок. Порядок, где правит труд, сталь и братство. Где каждый смерд становится непреодолимой преградой для чужой конницы.
Сделал короткую паузу, позволяя речам проникнуть в самую кровь. Дыхание тысяч людей слилось в один тяжелый, звериный гул.
– Кто готов терпеть плети и голодать – пусть уходит! Дорога открыта. Но кто желает драться за родной очаг, за теплый каравай, за право называться свободным мужем – пусть встанет под знамена Вероны!
Бросил на землю перед телегой старый, сломанный деревянный крест. Символ старой, беспомощной веры, утонувшей в жадности прелатов.
– Небеса глухи! Земля принадлежит сильным! Выбирайте!
Первым шагнул вперед седой кузнец огромного роста. Лицо перечеркнуто старым глубоким шрамом. Молча рухнул на колени прямо в стылую грязь. Следом упал молодой пахарь. Затем еще один.
Волна исступления прокатилась по полю. Люди падали ниц, словно подрубленные топором деревья. Слезы текли по грязным лицам. Отчаяние переплавлялось в слепую, сокрушительную веру. Веру в живого пастыря, обещающего не туманный рай за облаками, а кусок хлеба и стальной клинок прямо здесь, на твердой земле.
Зазвучали дикие, истошные крики. Клятвы верности мешались с рыданиями. Толпа окончательно обезумела, заразившись фанатичным пламенем. Проповедь достигла цели. Вязкая глина впитывала слезы и рождала новую, беспощадную рать.
Старики рвали на груди ветхие рубахи. Бабы тянули вверх худые руки, крича охрипшими голосами. Пламя вспыхнуло в забитых душах, начисто выжигая страх перед адским пеклом и господским кнутом.
Поднял руку. Площадь мгновенно оцепенела, ловя малейший жест.
– Свобода стоит дорого! – слова падали тяжело, намертво врезаясь в память. – Огонь в печах требует угля. Новые панцири требуют железа. Великая рать требует жертв.
Спрыгнул с телеги прямо в жидкую грязь. Сапоги чавкнули, глубоко погружаясь в жижу. Пошел сквозь густую толпу. Люди почтительно расступались, образуя узкий коридор, благоговейно опуская головы.
– Старые идолы рухнули. Золото больше не течет в бездонные мошны римских кардиналов. Золото отныне служит защите очагов! Несите скрытое! Отдавайте медные гроши, припрятанные на черный день! Отдавайте серебро! Металл переплавится в броню, дабы уберечь сыновей от вражеских стрел!
Остановился перед сухонькой старухой. Женщина трясущимися скрюченными пальцами стянула с шеи тонкий потускневший крестик на суровой нитке. Единственная ценность, бережно хранимая всю долгую, полную лишений жизнь.
Протянула с искренней мольбой во взоре.
Принял дар. Сжал тусклый металл в кулаке. Поднял высоко над головой, показывая замершей толпе.
– Истинная жертва! Во имя спасения Вероны!
Пример подействовал с пугающей силой. Безумие захлестнуло предместье с новой силой. Вперед ринулись ремесленники, землекопы, подмастерья. Прямо в грязь под ноги полетели мятые медные солиды, обломанные серебряные гривны, потускневшие венчальные кольца. Кожевник сорвал с пояса тяжелую пряжку. Мельник бросил толстую медную цепь.
Гора металла стремительно росла. Бедняки добровольно отдавали последнее. Жертвовали не ради спасения души в загробном царстве, а ради кованого щита, обещающего жизнь.
– Крепкие мужи! – голос вновь перекрыл восторженный гвалт. – Вставайте в ряды! Кузни не должны остыть! Поля не должны зарасти сорняком! Отцы заменят сыновей у горна! Бабы встанут за плуг вместо мужей! А сильные руки возьмут древки новых копий!
Рев одобрения сотряс низкие свинцовые облака.
Молодые парни выходили из толпы, расправляя широкие плечи. Глаза горели диким, первобытным огнем. Вчерашние бесправные смерды прямо сейчас превращались в безжалостных воителей, готовых рвать вражеские глотки голыми зубами по одному кивку пастыря.
Штарк выступил из-за телеги. Воевода хмуро оглядел бурлящее людское море. Железный порядок ветерана столкнулся с неудержимым первобытным хаосом.
– Забирай людей, воевода. Разбивай на десятки. Ставь в строй. Завтра начнется долгое ученье. Вилы сменить на тяжелые пики. Выбить дурь, вколотить послушание.
Штарк молча кивнул, обнажая длинный меч. Сталь хищно блеснула. Ветераны гвардии двинулись в толпу, грубо расталкивая новобранцев, сгоняя добровольцев в плотные кучи. Ругань мешалась с глухими ударами алебард по сутулым спинам.
Началась ковка стального монолита.
Повозки с собранным металлом тяжело покатились в сторону городских ворот. Колеса натужно скрипели под невиданным грузом крестьянских надежд. Каждое брошенное в грязь кольцо, каждая мятая монета ложились в прочный фундамент грядущей империи.
Остался стоять посреди пустеющего поля. Холодный ветер трепал полы бархатного корзна. На губах играла жесткая, сытая усмешка.
Паства слепа. Паства непрестанно требует твердой руки и понятной цели. Рим столетиями кормил народ сказками о небесном граде, забывая о насущном. Достаточно было бросить кусок реального хлеба и указать на осязаемого врага, чтобы обрести рать, страшнее любой наемной орды.
Взгляд скользнул по удаляющимся фигурам новобранцев. Оборванцы, обутые в худые лапти. Суконные рубахи зияют дырами. Грязь намертво въелась в грубые лица. Но в глазах полыхает страшный пожар.
Гвардейцы работали споро. Древки гуляли по плечам непонятливых.
– Равняй ряд! – рычал седой десятник, выбивая дух из рослого пахаря сильным тычком в живот. – Пику держать крепче! Не бабу за сиську держишь!
Пахарь согнулся пополам, хрипло кашляя. Выпрямился, утирая кровь с разбитой губы. Во взоре не читалось злобы на мучителя. Лишь тупая, слепая покорность новому божеству, даровавшему смысл жалкому существованию.
Кривые толпы постепенно обретали четкие очертания квадратов. Топот тысяч ног неумело пытался слиться в единый, рокочущий лад.
Смерть закованной в сталь коннице рождалась прямо в грязи, под моросящим ледяным дождем. Тяжелая пехота. Непреодолимый лес длинных копий. Плотно сомкнутые ряды, не ведающие животного страха.
Развернулся. Зашагал обратно к крепостным стенам. Огромные кованые ворота медленно отворялись, покорно впуская хозяина.
Предстояло много работы. Кузни ревели, выплевывая новые клинки и граненые стрелы для скорострельных машин Леонардо. Медные трубы остывали, ожидая свежих порций порохового зелья.
Но грядущая битва выигрывалась не только на кровавых полях, но и в тихих, обитых резным деревом покоях.
Смерть римского понтифика открыла небывалые врата возможностей. Святой Престол пустовал. Кардиналы метались в дикой панике, словно крысы на тонущей галере. Идеальное время для безжалостного удара в самое сердце старой веры.
Шаги гулко отдавались под сводами длинных коридоров Палаццо. Стража замирала каменными изваяниями.
Требовалось посадить на пустующий трон нужного человека. Покорную марионетку, послушно дергающуюся на прочных золотых нитях веронской казны.
Впереди ждали долгие раздумья, шифрованные письма и тайные встречи во мраке ночи. Большая игра требовала предельно точных ходов. А пока за окнами, в холодном поле, сотни глоток истошно ревели новые боевые клятвы, вознося имя правителя Вероны несравнимо выше забытых небесных святых.
Тяжелые дубовые двери глухо захлопнулись, начисто отсекая рев грязного двора. Тепло жарко натопленного очага приятно ударило в озябшее лицо. Стянул промокшее суконное корзно, небрежно бросил на крышку окованного железом сундука. Сапоги оставили на чистом каменном полу грязные, мокрые следы.
Подошел к окну.
Внизу, под косыми секущими струями осеннего ливня, месили рыжую глину тысячи лаптей. Квадраты пешего строя медленно обретали нерушимую твердость. Пики длиной в два человеческих роста тяжело кренились под порывами ветра, но гвардейцы не знали пощады. Древки алебард в руках ветеранов мерно опускались на крестьянские спины. Удар по коленям – строй обязан стоять монолитом. Смерды падали в лужи, харкали кровью, но упрямо поднимались, крепко сжимая оружие.
Новая рать рождалась в муках, боли и непролазной слякоти. Смерды учились держать длинные копья ровно, не разрывая сомкнутых рядов. Ледяная вода текла за шивороты, но никто не смел покинуть строй.
Фанатизм, влитый в уши недавней проповедью на грязной телеге, жег сердца жарче любого костра. Вчерашние нищие искренне поверили в земного избавителя, даровавшего хлеб и сталь. Слепая, истовая вера оказалась крепче господского кнута. И эта обретенная вера пугала куда сильнее пороховых машин Леонардо.
Отвернулся от мутной слюды. Огонь в широкой печи жадно жрал сухие поленья, разбрасывая багровые отсветы по каменным стенам.
Шагнул к столу. Налил горячего сбитня из медного кувшина в глиняную братину. Отпил мелкими, неторопливыми глотками. Пряное варево с медом и травами обожгло нутро, прогоняя стылую сырость.
Опустился в кресло, обитое потертой воловьей кожей. Взял пухлый пергаментный свиток. Сургучная печать давно сломана. Внутри таились имена тех, кто нынче суетливо делил власть в Вечном Городе. Пурпурные мантии, золотые кресты, бездонная человеческая алчность.
Развернул пергамент. Желтоватая кожа тихо хрустнула. Взгляд побежал по строкам, выведенным рукой верного соглядатая из южных земель.
Гордые римские роды вцепились друг другу в глотки. Семейство Колонна жаждет свежей крови семейства Орсини. Орсини точат длинные кинжалы на Савелли. Святой Престол пустует, покуда хищники рвут на куски богатую добычу.
Выбирать сильного и родовитого волка гибельно. Сильный волк быстро вспомнит о былой гордости и немедленно призовет крестовый поход на непокорный север Италии. Требовался жирный, безвольный боров. Трус, любящий сладкую похлебку несравнимо больше небесных кущ.
Купить наместника Бога за презренный металл. Откровенная, злая насмешка над веками церковного владычества. Тысячелетиями прелаты продавали прощение грехов за звонкую монету. Пришел черед купить самих прелатов оптом. Вместе с мнимой святостью, крестами и древними соборами.
Палец скользнул по списку. Остановился на одном имени. Кардинал Лотарио. Епископ из южной епархии. Тучен телом, крайне слаб духом. Держит обширный двор, безмерно погряз в блуде, должен флорентийским менялам целое состояние.
Идеальная кукла для прочных нитей. Лотарио не станет брезгливо спрашивать, откуда взялось богатство. Кардинал попросту откроет жадную пасть.
Сквозняк шевельнул пламя высоких восковых свечей. Воздух в теплых покоях неуловимо потянул горьким миндалем и старой кровью.
Поднял глаза от свитка.
В темном углу, возле тканого гобелена, бесшумно соткалась серая фигура. Старец Горы явился словно дух мщения, не издав ни единого звука.
– Курия в великом смятении, – прошелестел тихий, совершенно безжизненный голос. Слова падали, подобно сухому песку. – Смерть наместника посеяла жуткую смуту. Кардиналы прячутся за крепкими дверями дворца, панически боясь яда в каждой подносимой чаше.
– Страх – доброе семя, – холодная усмешка искривила губы. – Из сильного страха вырастает полная покорность. Но животный страх нужно щедро полить серебром. Кто имеет наибольший вес среди этой своры?
– Кардинал Лотарио имеет много тяжких долгов и крайне мало чести, – бесстрастно ответил ассасин, не меняя позы. – Остальные слишком горды, дабы слушать чужака. Лотарио же слушает лишь спасительный звон монет.
– Значит, наденем тиару на эту свинью, – задумчиво произнес вслух, откидываясь на высокую спинку кресла. – Лотарио продаст ключи от Рая без лишних торгов. На престол взойдет марионетка, и каждое слово папской буллы будет продиктовано из Вероны. Сколько золота потребуется для дела?
– Три тяжело груженые телеги. Чистое золото и полновесные венецианские дукаты. Придется щедро купить голоса еще дюжины кардиналов. Подкупить дворцовую стражу. Нанять продажных писцов для верного счета при тайном голосовании.
– Забирай четыре, – жестко отрезал, обрывая торг. Свернул пергамент, отбросил на край дубового стола. – Осечки быть не должно. Верона дает самую высокую цену за пустующий престол. Но если кардинал возьмет богатство и нагло предаст…
– Предавший потеряет голову несравнимо быстрее, чем успеет дочитать короткую молитву, – шелест серой ткани в темноте прозвучал неумолимым приговором. – Братство проследит за каждой отданной монетой. Никакой жалости к отступникам. Золото всегда надежнее кинжала, но кинжал всегда готов поправить оплошность.
Встал с кресла. Заложил руки за спину, мерно зашагал по теплой комнате. Дрова в очаге с громким треском переломились, выбрасывая сноп ярких искр.
– Золото уйдет нынешней, самой темной ночью. Надежными тайными тропами, в обход крупных застав. Возьмешь сотню лучших панцирных пешцев для непрерывной охраны обоза. На телеги положите крепкие бочонки с соленой морской рыбой. Монеты спрячьте на самом дне, под слоем тузлука. Ни одна таможня по дороге не должна проведать о бесценном грузе.
Серая фигура чуть склонила укрытую глубоким капюшоном голову.
– А если кто из чужих дозоров прознает?
– Оставляйте позади лишь выжженную землю и изувеченные немые трупы. Никаких живых свидетелей. Телеги должны беспрепятственно дойти до Вечного Города. Золото обязано лечь в глубокие сундуки Лотарио до самого начала выборов. Когда конклав наглухо запрется в базилике, наш должник уже должен крепко держать остальных на коротком поводке.
Подошел вплотную к убийце. Взглянул в темный, пугающий провал капюшона.
– Рим веками высокомерно диктовал непреклонную волю великим королям и кесарям. Отныне Святой Престол станет послушной дворовой девкой Вероны. Купленный Папа покорно благословит новые медные пушки. Папа немедленно отлучит от церкви франков и кесаря Фридриха, как только те осмелятся поднять на нас обнаженный меч. Чужая вера станет самым страшным и разящим орудием.
– Да будет так, Владыка. Воля – закон.
Тень начала плавно растворяться в густом полумраке угла.
– Постой, – окликнул тихо, но властно. – Старший сын убитого графа Донати. Щенок благополучно скрывается в Венеции. Мутит воду, нанимает портовых головорезов, шлет слезные письма баронам. Устрани. Тихо, без лишней пролитой крови. Пусть выглядит как скоротечная дурная хворь.
– Утонет в мутных водах лагуны по пьяному делу, – эхом отозвался пустой угол. Старец Горы исчез окончательно, не оставив после себя ни единого следа, словно дурное наваждение.
Вернулся к окну. Дождь снаружи значительно усилился, нещадно смывая с вытоптанной брусчатки налипшую грязь.
Рать стояла насмерть, не смея нарушить плотный прямоугольник под ледяными потоками воды. Штарк безжалостно ковал из бесправных мужиков непробиваемую сталь. Леонардо фанатично вытачивал смертоносные зубья для небывалых машин на литейном дворе. Каждое звено огромной цепи занимало отведенное место.
А далеко на юге, за заснеженными перевалами, в Вечном Городе скоро взойдет на высокий престол купленный с потрохами наместник небес. Капкан медленно, но совершенно неотвратимо захлопывался на горле старого мира.
Верона превратилась в неприступную скалу, о которую неизбежно разобьются имперские амбиции кесаря и слепая рыцарская ярость франков. Оружие ковалось на всех фронтах разом. Золото разило ничуть не хуже граненой стрелы.
Налил в глиняную чашу еще немного горячего варева. Поднял братину, коротко салютуя мрачному, плачущему осеннему небу.
Тяжелые кованые цепи наглухо стянули дубовые врата Латеранской базилики. Железный ключ дважды со скрежетом провернулся в массивном замке. Стража снаружи с глухим стуком опустила засовы на кованые копья. Высшие иерархи Церкви оказались заперты в каменной утробе храма, намертво отрезанные от суетного мира.
Воздух под высокими расписными сводами быстро стал невыносимо тяжелым и спертым. Запах сотен горящих восковых свечей причудливо смешался с кислым духом пота, удушливым ароматом ладана и запахом затаенного страха. Дни тянулись мучительно долго. Скудная пища доставлялась через узкое зарешеченное оконце. Гордые владыки давились черствым ячменным хлебом и тепловатой затхлой водой. Невыносимая духота сводила с ума.
Громкие, яростные споры не утихали ни светлым днем, ни темной ночью. Знатные и древние роды остервенело рвали ускользающую власть на куски.
– Римская курия требует сильной руки! – голос кардинала Орсини гремел под сводами, многократно отражаясь от древних фресок. Старец грозно потрясал сухим, костлявым кулаком, сверкая впалыми глазами. – Кесарь Фридрих жжет славный Милан! На севере, в Вероне, засел кровавый отступник! Змей свил гнездо в горах, а Церковь покорно молчит, уподобившись трусливой девке! Выбирайте сильного пастыря, способного поднять карающий меч веры!
– Смири гордыню, Орсини! – гневно парировал глава рода Колонна. Худое лицо аскета исказила злая, презрительная гримаса. – Речи гордецов пахнут самородной серой и ведут прямиком в адское пекло! Сильная рука Орсини приведет престол к великой войне, коей подлунный мир не видывал! Надобно искать союза с франками, надобно слать послов к кесарю, искать мира, а не бряцать ржавым железом перед медными веронскими трубами!
– Искать мира с еретиками⁈ – взревел тулузский епископ, преданный дому Орсини, брызгая слюной от ярости. Пурпурная мантия грозила разорваться на широкой груди. – В Вероне жестоко убит легат! Святая кровь мученика вопиет об отмщении! Требуется немедленно созвать крестовый поход! Поднять баронов Иль-де-Франса! Собрать святые ордена и выжечь ломбардскую скверну дотла!
– На какие шиши прикажешь собирать поход, скудоумный глупец⁈ – огрызнулся сторонник Колонна, багровея от натуги. – Казна пуста! Наемные швейцарцы просят чистого серебра и полновесного золота, а не длинных святых молитв! Кесарь перекрыл дороги, франки медлят, страшась неведомого оружия! Поход обернется верной гибелью!
Словесная битва набирала обороты. Звонкие пощечины то и дело разбавляли густой гул возмущенных голосов. Вцепившись в бороды, епископы забывали о христианском смирении.
В самом дальнем, мрачном углу базилики, вдали от яростных криков, сидел кардинал Лотарио. Тучное, обрюзгшее тело тяжело утопало в складках багровой мантии. Короткие толстые пальцы нервно, без малейшей остановки перебирали длинные четки из гладкого полированного нефрита. Едкий пот градом катился по лицу, обильно заливая тройной подбородок. Лотарио тяжело и часто дышал, поразительно походя на выброшенную на берег огромную рыбину.
Тучный прелат справедливо слыл великим грешником и отъявленным трусом. Флорентийские ростовщики громко грозились пустить епископа по миру за колоссальные карточные долги. Лотарио обожал обильные сытные пиры, податливых портовых девок и крепкий сон на лебяжьих перинах. Золотая тиара наместника пугала толстяка до дурноты. Высокий престол неизбежно сулил скорый, мучительный яд в серебряном кубке от проигравших соперников.
Но три коротких дня назад в роскошные покои Лотарио неслышно проскользнула серая, безликая тень. Незнакомец принес чудесное избавление. Четыре тяжелые крестьянские телеги, груженные чистым серебром и венецианским золотом, тайно растворились в глубоких подвалах прелата.
Крупные долги оказались мгновенно уплачены. Дубовые сундуки затрещали от сказочного богатства. Взамен требовалась сущая малость. Покорно взойти на высокий престол и безропотно скреплять тяжелыми свинцовыми печатями пергаменты, присланные из укрытой холодными туманами Вероны.
Золото сделало грязную работу несравнимо быстрее и надежнее самых истовых молитв. Глухой ночью, покуда гордые Орсини и упрямые Колонна истошно грызлись у мраморного алтаря, доверенные служки Лотарио бесшумно сновали между спящими прелатами.
Тяжелые, туго набитые кошели мягко ложились в широкие рукава темных сутан. Давние денежные долги мелких епархий внезапно прощались. Щедрые обещания теплых приходов, тучных земель и богатых лесных аббатств лились полноводной рекой. Три десятка драгоценных голосов оказались скуплены на корню. Веронское серебро намертво сковало чужую волю, превратив почтенных старцев в послушных купленных псов.
– Выберем Колонна, и Церковь пойдет по миру с протянутой рукой, униженно кланяясь еретикам! – продолжал надрываться прелат из Неаполя.
– Выберем Орсини, и Рим сгорит дотла в огне веронских пушек! – вторила противоположная сторона.
Наступил решающий, неотвратимый час. Старший диакон звонко ударил в серебряный колоколец. Перебранка под сводами мгновенно стихла. Святые отцы послушно потянулись к центральному возвышению.
Началась подача исписанных грамот.
Молодые писцы торопливо раздали чистые куски выделанного пергамента. Сухой скрип гусиных перьев наполнил гулкую тишину базилики. Кардиналы с первобытной подозрительностью скрывали написанные слова, бросая колючие, враждебные взгляды на соседей. Грамоты сворачивались тугими трубками и намертво запечатывались горячей каплей красного воска.
Большая золотая чаша для святого причастия служила урной. Высшие саны подходили ровным строем, по одному. Глухой стук падающих пергаментов отдавался в напряженных душах. Старец Орсини высокомерно задрал острый нос, абсолютно уверенный в грядущей безоговорочной победе. Глава рода Колонна презрительно щурил блеклые глаза, заранее предвкушая сладкий триумф.
Лотарио поднялся с жесткого деревянного кресла с великим трудом. Толстые колени откровенно дрожали, напрочь отказываясь выдерживать огромный вес и липкий, пробирающий до костей страх. Приблизился к алтарю.
Опустил грамоту на дно золотой чаши. Пальцы предательски затряслись. В памяти живо всплыл холодный шелест голоса ночного ассасина. Назад пути не существовало. Впереди маячил либо светящийся престол, либо тугая шелковая удавка в грязном римском переулке.
Чаша наполнилась до краев. Старший диакон торжественно вознес золотой сосуд над седой головой, беззвучно прося благословения безмолвных небес. Затем медленно, с показным почтением высыпал тугие свитки на безупречно белую скатерть алтаря. Начался долгий, мучительный счет.
Сломалась первая сургучная печать.
– Колонна! – гулко возвестил диакон.
Вторая печать сухо хрустнула под тонкими старческими пальцами.
– Орсини!
Толпа затаила дыхание. Вековые заклятые враги шли вровень. Развернутые свитки ровно ложились в две одинаковые стопки. Знатные роды предельно напряженно следили за сухими губами читающего, готовые в любой миг взорваться негодующими криками.
Диакон развернул следующий кусок пергамента. Сильно нахмурил густые кустистые брови. Потер уставшие глаза, откровенно отказываясь верить написанному слову.
– Лотарио…
В недрах базилики повисла тяжелая, недоуменная тишина.
– Видно, старец совсем ослеп от печного дыма! – презрительно усмехнулся кардинал Колонна, приняв услышанное имя за глупую ошибку. – Читай яснее! Какое имя начертано⁈
Диакон надломил следующую красную печать. Лицо чтеца вытянулось от глубокого изумления.
– Лотарио!
Голос старца заметно дрогнул. Сухие, покрытые пигментными пятнами руки поспешно, судорожно развернули еще три грамоты подряд.
– Лотарио! Лотарио! Кардинал Лотарио!
Тихий, испуганный шепот стремительно пронесся по рядам в пурпурных мантиях. Глубокое изумление мгновенно перерастало в неприкрытый, дикий ужас. Орсини смертельно побледнел, тяжело схватившись за больное сердце. Колонна остервенело сжал кулаки до хруста суставов, делая угрожающий шаг к мраморному алтарю.
– Грязный подлог! – истошно взревел Орсини. – Какая паршивая овца продала священный голос за спиной Святой Матери-Церкви⁈
– Лотарио! – громовым эхом разносилось под высокими расписными сводами, наглухо перекрывая бессильные вопли гордецов.
Имя толстого, невоздержанного в еде блудника било собравшихся владык хлестче пастушьего кнута. Стопка свитков со странным, совершенно неожиданным именем стремительно росла с пугающей быстротой. Веронское заморское серебро работало безупречно, без единой осечки. Купленные епископы трусливо прятали глаза, усердно разглядывая каменные узоры пола, но честно отрабатывали полученные звенящие кошели. Тайное золото оказалось несравнимо весомее громких угроз знатных древних фамилий.
Счет окончательно завершился. Старший диакон бессильно, словно сломанная кукла, опустил руки. Последний пустой пергамент сиротливо выпал из ослабевших, дрожащих пальцев на белую льняную ткань.
– Подавляющее большинство отдано кардиналу Лотарио. Воля небес свершилась и обжалованию не подлежит.
Мертвая, звенящая, пугающая тишина плотным саваном накрыла Латеранскую базилику. Ни единая живая душа не смела вымолвить слова поперек оглашенного итога. Величайшие изощренные умы курии, коварные многоопытные интриганы оказались предельно ловко и безжалостно обведены вокруг пальца. Жалкая тучная тварь, служившая постоянным поводом для злых насмешек всего Вечного Города, грубо вырвала пастуший посох прямо из-под носа свирепых волков.
Сотни полных жгучей ненависти и глубокого непонимания взоров скрестились на темном, удаленном углу храма.
Лотарио сидел ни жив ни мертв. Багровое лоснящееся лицо покрылось мертвенной бледностью. Влажные губы жалко тряслись. Тучный прелат судорожно глотал спертый воздух.
Старший диакон подошел вплотную к креслу. Поклонился низко, смиренно согнув спину до самого холодного каменного пола.
– Принимаешь ли тяжкое бремя великой власти, брат? Каким именем назовешься пред паствой и Господом?
Колени жалобно хрустнули, когда Лотарио поднялся во весь огромный рост. Окинул тяжелым взглядом поверженных, растоптанных врагов. Орсини смотрел с обжигающей ненавистью. Колонна брезгливо и злобно кривил тонкие губы. Но ни единый голос не посмел громко перечить свершившемуся нерушимому закону.
Толстяк горделиво расправил покатые плечи. Липкий животный страх медленно, неохотно отступал, уступая место совершенно новому, дурманящему, пьянящему чувству безграничной власти над душами.
– Принимаю сию великую ношу, – голос Лотарио окреп, наливаясь невиданной доселе, фальшивой, но громогласной властностью. – Нарекаю имя Иннокентий. В знак кристальной чистоты помыслов и великого грядущего обновления святой матери-Церкви.
– Слава милостивому наместнику! – елейным, дрожащим от восторга голосом выкрикнул подкупленный тулузский епископ, первым падая на колени перед новым владыкой.
Остальные прелаты, давясь собственной желчью, нехотя последовали спасительному примеру. Густой белый дым радостно повалил из узкой медной трубы над покатой крышей Латеранской базилики. Огромная толпа оборванных мирян на просторной площади истошно взревела. Тяжелые колокола ударили в оглушительный набат, радостно разнося благую весть по уголкам Вечного Города.
Новый всемогущий владыка грузно, с наслаждением опустился на резной, сияющий золотом высокий трон. Проворные служки суетливо накинули на пухлые потные плечи невероятно тяжелую пурпурную мантию, богато подбитую белоснежным северным горностаем. Кардиналы, бессильно скрипя зубами и пряча лютую злобу в глазах, выстроились в длинную очередь, покорно потянувшись целовать расшитую драгоценными камнями туфлю новоявленного понтифика.
Иннокентий милостиво и благосклонно протягивал ногу для унизительного поцелуя, старательно пряча торжествующую, злую ухмылку в складках жира на лице. План далекого кукловода сработал без малейшего изъяна. Величайший Святой Престол оказался банально и грубо куплен, подобно куску лежалой говядины на грязном портовом рынке.
Церковь благополучно обрела совершенно новую голову. Голову на редкость глупую, безмерно жадную, но намертво и предельно крепко посаженную на стальной веронский крюк. Истинная, ничем не прикрытая власть отныне измерялась исключительно весом пороха и звоном золота.
