Текст книги "Для тебя бессмертный III (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)
Глава 8
Жаровни испускали густой, тягучий дым. Запах жженой мирры, сладкого сандала и тяжелого мускуса намертво вытеснил холодный дух каменных стен. Опочивальня тонула в глубоком полумраке. Пламя высоких восковых свечей лениво дрожало от малейшего сквозняка. Причудливые золотые блики плясали на невероятно широком ложе.
Постель устилали драгоценные шелка, с великим трудом привезенные из Константинополя. Мягкие лебяжьи перины сулили долгое блаженное забвение. Железная хватка беспощадной войны осталась далеко за крепкими дубовыми дверями. Непрерывный, режущий слух звон кузнечных молотов сменился тихим девичьим дыханием.
Рука властно легла на чеканную чашу. Кипрская мальвазия плескалась у краев. Густое, темно-рубиновое вино манило сладким ароматом.
Сделал долгий, медленный глоток. Хмельная теплота мгновенно разлилась по жилам. Липкая усталость от бесконечных военных походов отступала. Напиток пах жарким южным солнцем и созревшей виноградной лозой. Идеальное зелье для утоления жажды после долгой кровавой жатвы.
На измятых бордовых простынях возлежали истинные живые сокровища. Прекраснейшие девы покоренного Средиземноморья. Сицилийка привлекала взор кожей цвета темного, тягучего меда. Смоляные, непокорные густые кудри разметались по подушкам. Девушка двигалась с грацией сытой пантеры, излучая первобытную плотскую страсть.
Рядом покорно покоилась гибкая гречанка с далеких островов. Белоснежная, словно искусно высеченная из чистого мрамора статуя. Тонкие, аристократичные черты лица. Огромные, полные затаенной печали глаза. Длинные золотистые волосы щедро рассыпаны по красному бархату.
Чуть поодаль сидела смуглая дочь жаркой пустыни. Мавританка лениво перебирала тонкие струны деревянной лютни. Черные, подведенные сурьмой глаза напоминали бездонные омуты. Взгляд сулил верную погибель неосторожному путнику.
Красавицы ластились, подобно послушным диким зверям. Тонкие, унизанные золотыми браслетами руки нежно гладили широкую грудь. Пальцы бережно скользили по старым белым рубцам от вражеских мечей. Горячие, влажные губы покрывали частыми, обжигающими поцелуями шею и напряженные мускулистые плечи.
Старые господа окончательно забыты. Стерты из девичьей памяти родные далекие берега. Существовала лишь душная, насквозь пропахшая любовным потом опочивальня. Царила безграничная, сводящая с ума страсть.
Откинулся на вышитые золотыми нитями шелковые валики. Жесткие пальцы зарылись в густые, пахнущие розовым маслом волосы сицилийки. Голос зазвучал низко, бархатисто, уверенно разрезая звенящую тишину покоев.
С губ плавно полилась древняя, замысловатая арабская вязь. Мавританские стихи звучали подобно тайным заклинаниям пустынных колдунов. Песнь восхваляла безудержные плотские радости. Горевала о быстротечном человеческом времени. Слова повествовали о нежных губах, дарующих вечную жизнь в одном кратком вдохе. И о незримой смерти, неизменно стоящей за плечом бравого воина.
Девы замерли. Завороженно слушали непонятную, но невероятно красивую речь. Точный смысл ускользал. Но безупречный ритм и скрытая страсть в голосе заставляли юные сердца биться гораздо быстрее.
Гречанка грациозно приподнялась на локтях. Жадно приоткрыла рот, ловя произнесенный звук.
– О чем поет дивная вязь, великий владыка? – тихо прошептала дева, боясь разрушить хрупкое очарование. Робко коснулась небритой щеки кончиками теплых пальцев. – Звучит словно шум теплого ветра в густых ветвях оливковых деревьев.
– О прахе на ветру, – ответ прозвучал на редкость спокойно. Губы тронула легкая хмельная усмешка. – Земная власть ничего не стоит. Лишь крепкое вино в серебряном кубке и нестерпимый жар девичьего тела имеют истинную цену. Пейте радость полными глотками, не оставляя ни капли. Покуда кровь горяча, а дыхание ровно.
Мавританка аккуратно отложила лютню в сторону. Плавно, по-кошачьи подползла ближе. Тесно прижалась упругой, смуглой грудью к боку.
– Слова седого мудреца, а не сурового полководца, – мягко проворковала дочь пустыни. – Сарацинские эмиры часто читают подобные стихи. Упиваются сладким бездельем в прохладных тенистых садах Кордовы.
– Эмиры непозволительно изнежены, – голос пропитался ледяным, убийственным презрением. – Сидят на мягких персидских коврах, слушают пустые сказки. А заклятые враги точат кривые сабли. Истинная, обжигающая страсть куется лишь в жарком горниле жестокой войны. Жизнь неимоверно, пугающе коротка. Требуется непременно успеть выпить кубок наслаждений до дна. Прежде чем костлявая рука намертво схватит за горло.
Отставил пустую чашу на резной деревянный столик. Тяжелое золото с глухим стуком ударилось о столешницу. Взгляд потемнел, стремительно наливаясь первобытным, абсолютно безудержным желанием.
Привлек сицилийку. Горячее, податливое женское тело послушно выгнулось навстречу. Влажные, пахнущие виноградом губы жадно впились в приоткрытый рот. Грубо смяли нежный девичий шепот.
Поцелуй отдавал терпким сладким вином. Жгучей южной пряностью. Сжигающим изнутри неистовым огнем. Широкие ладони властно, не ведая стыда скользнули по крутым изгибам бедер. Безжалостно скомкали тончайший заморский шелк. Девушка прерывисто застонала, без остатка отдаваясь всепоглощающему порыву.
Гречанка плавно скользнула следом. Покрыла напряженную спину и плечи частыми, обжигающими поцелуями. Мавританка тесно прижалась сбоку. Длинные волосы невыносимо щекотали разгоряченную кожу.
Холодный, привыкший к жестокому счету разум окончательно утонул в ревущем водовороте слепого наслаждения. Разврат начисто стер строгие границы времени. Забыты имена отравленных кардиналов. Стерты из памяти искаженные мукой лица растерзанных патрициев. Остался лишь дикий, животный ритм неудержимого соития.
Сплетенные тела слились в тугой, совершенно неразрывный узел. Жаркие, душащие объятия. Сбитое, хриплое дыхание. Искусанные в кровь влажные губы. Неукротимая похоть выжигала накопленные силы без малейшего остатка.
Кровь яростно кипела, ударяя в виски тяжелым кузнечным молотом. Наслаждение вплотную граничило с невыносимой, сводящей с ума сладостной болью. Окружающий мир сузился до размеров широкой постели. Гладкая кожа, стоны, запах разгоряченной плоти слились в единую симфонию порока.
Сицилийка отчаянно билась в железных руках, словно пойманная райская птица. Истошно запрокидывала голову, рассыпая смоляные кудри по белоснежным перинам. Звонкий, высокий вскрик острым кинжалом разорвал густой полумрак покоев. Обессиленное, покрытое испариной тело обмякло. Губы тяжело и судорожно ловили спасительный воздух.
Но пощады на ложе не предвиделось. Повернулся к трепещущей в ожидании гречанке. Беломраморная, безупречно гладкая кожа мгновенно вспыхнула ярким пунцовым румянцем под властными ладонями. Новая, еще более сокрушительная волна страсти накрыла широкую постель с головой.
Движения стали жестче, требовательнее. Светловолосая дева отвечала неистовым жаром, впиваясь тонкими пальцами в плечи. Сплетенные ноги, скользящие по шелку тела. Каждое прикосновение высекало искры чистого удовольствия. Тихие стоны перешли в откровенные крики наслаждения.
Мавританка не осталась в стороне. Смуглые руки умело ласкали, подогревая кипящую кровь. Губы находили чувствительные места, даруя немыслимую усладу. Тройной союз плоти превратил ночь в бесконечный праздник порока. Никаких запретов. Никакой христианской морали. Лишь древние, языческие инстинкты, вырвавшиеся на долгожданную свободу.
Соитие продолжалось невероятно долго, до полного, абсолютного изнеможения. Покуда измученное сердце не начало отчаянно пропускать глухие удары. Перед глазами поплыл густой, пульсирующий красный туман. Каждое резкое движение, каждый глубокий вздох наполнялись животной силой, требующей немедленного, бурного выхода. Выход последовал, оглушительный, выжигающий разум дотла.
Тяжело рухнул на измятые, совершенно мокрые от пота шелка. Широкая грудь высоко вздымалась, жадно и хрипло хватая пропитанный благовониями воздух. Сил не осталось даже пошевелить уставшей рукой. Полное, всепоглощающее, невероятно блаженное опустошение. Истинная, сладкая смерть и немедленное, пьянящее новое рождение.
Мавританка бесшумно поднялась с ложа. Грациозно, покачивая крутыми бедрами, ступая босыми ногами по ворсистому ковру, подошла к золотому кувшину. Наполнила кубок до краев. Бережно, с истинным почтением поднесла к пересохшим губам.
Холодное вино спасительной влагой омыло саднящее горло. Жизнь медленно, неохотно возвращалась в измотанное до предела тело. Сладкий сок виноградной лозы смывал горечь усталости, наполняя жилы новым теплом.
– Владыка поистине ненасытен, словно голодный лев в песках бескрайней пустыни, – ласково проворковала мавританка. Бережно вытерла капли пролитого рубинового вина с небритого подбородка краем тонкого покрывала. – Ни один великий эмир не ведает подобной неукротимой ярости на любовном ложе. Сила пугает и завораживает одновременно.
Сицилийка, немного придя в себя, тесно прижалась горячей, влажной щекой к плечу. Тонкими пальцами нежно перебирала слипшиеся от пота волосы.
– Верона страшит, – робко прошептала дева, не смея поднять опущенных глаз. – За высокими стрельчатыми окнами непрестанно стучат тяжелые топоры и заунывно воют кузнечные горны. Смерды истово молятся на грязных площадях, принося жуткие, кровавые клятвы неведомому божеству. Город похож на огромную, вечно голодную утробу. Готовую пожрать крещеный мир без остатка.
– Верона прямо сейчас кует совершенно новый мир, – пальцы нежно, но властно легли на тонкую девичью шею. Быстрое, перепуганное биение жилки под бархатистой кожей ощущалось предельно ясно. – Старый, дряхлый порядок окончательно прогнил. Римские святоши нагло лгут доверчивой пастве. Жадные бароны беспощадно грабят простой люд. Настало суровое время стального, непоколебимого закона и новой веры.
Гречанка придвинулась ближе, обнимая за пояс.
– Кровь льется рекой, – голос светловолосой девы дрожал. – Ходят слухи о растерзанных правителях и сожженных дотла городах. Страшно подумать, какова цена грядущего величия.
Глубоко вдохнул сладкий дым жженой мирры. Взгляд вновь обрел былую, ледяную ясность и абсолютно холодную, пугающую расчетливость.
– Цена всегда измеряется жизнями слабых, – слова прозвучали жестко, не терпя возражений. – Строитель великой империи, проливающий моря чужой крови, обладает священным, неоспоримым правом получать лучшие, наисладчайшие дары. Виноградники дадут лучшее крепкое вино. Глубокие рудники дадут чистейшее золото. Дальние острова покорно пришлют прекраснейших, горячих дев.
Вновь привлек разомлевших, источающих мускусный аромат страсти красавиц на измятые лебяжьи перины. Хмельная усталость медленно отступала, уступая место возрождающемуся пламени. Ночь в покоях Палаццо обещала быть невероятно долгой и полной безудержного сладострастия.
Необузданный разврат расцветал пышным, ярким цветом. Пускал глубокие, неистребимые корни в самом сердце рождающейся жестокой империи. Покуда жаркие кузни непрерывно ковали разящее железо, а хитрые проповедники отравляли слабые умы черни фанатичным словом, владыка нового мира с безмерным упоением черпал жизненные силы из бездонного колодца плотских утех. Ничто не могло остановить вечный танец разрушения и страсти.
Сбросил тяжелое бархатное покрывало. Горячие девичьи тела сонно вздохнули, лишившись тепла. Ночная мгла неохотно сдавала позиции бледному утреннему свету. Опочивальня полнилась духом выпитого вина, розового масла и блуда. Страсть минувшей ночи оставила приятную истому.
Ступни коснулись холодного камня. Накинул просторный плащ из темного генуэзского бархата. Туго завязал шелковый пояс. Бесшумно шагнул к стрельчатым дверям.
Массивные створки поддались с тихим скрипом. Резкий холод ломбардской осени ударил в лицо. Хмельной дурман выветрился без остатка.
Внизу раскинулась пробуждающаяся Верона. Торговый город окончательно превратился в ревущую строительную яму. Рассветные лучи робко золотили черепичные крыши палаццо. Узкие улицы уже гудели.
Взор скользнул за крепостные стены. Там, где раньше паслись отары, нынче зияли глубокие рвы. Тысячи испачканных глиной батраков возводили новые твердыни.
Сотни скрипучих телег тянулись к городским вратам. Тягловые волы хрипло мычали под ударами длинных бичей. Едкая каменная пыль стояла столбом. Кипящая работа не останавливалась ни на вздох.
Рождающемуся царству отчаянно требовались мощеные тракты. Старые римские дороги безнадежно заросли бурьяном. Торговые обозы и тяжелые пушки вязли в грязи.
Жесткий приказ исполнялся беспрекословно. Вытесанный гранит ровно ложился к граниту. Широкие каменные пути неотвратимо тянулись на юг, к Болонье, и на восток, к поверженной Венеции. Новые кровеносные жилы обязаны бесперебойно питать живое государство.
Бурные воды реки Адидже послушно отступали. Чугунные бабы с оглушительным грохотом вбивали просмоленные дубовые сваи в илистое дно. Возводились могучие каменные быки для новых переправ. Старые хлипкие мосты безжалостно сносились. Рождался нерушимый порядок.
В полумраке покоев послышались робкие шаги.
Властно сжал каменные перила открытого балкона. Холодный гранит приятно остужал разгоряченную плоть.
– Говори, камерленго, – бросил в стылый утренний воздух, не оборачиваясь.
На свет робко выступил верный хранитель казны. Худое лицо сановника казалось серым от недосыпа. В узловатых руках покоился пухлый пергаментный свиток. Сургучные печати изломаны.
– Стройка кипит, государь, – голос казначея дрожал от трепета. – Каменоломни работают безостановочно. Новые стены растут на глазах. Дозорные башни укреплены двойным слоем тесаного камня. Выдержат любой удар франкских пороков.
– Что с дорогами? Осенняя распутица не должна остановить обозы с зерном и сухим зельем.
– Мостим на совесть. Батраки трудятся за жидкую похлебку и кусок хлеба. Совершенно не ропщут. Истово славят дарованную тяжелую работу.
Усмешка тронула губы. Славить каторжный труд могли лишь потерявшие разум безумцы. Разосланные по деревням вестники отработали выданное серебро сполна.
– Старые кресты горят?
– Полыхают до небес! – сановник согнул спину еще ниже. – В нищих кварталах возведены новые алтари. Сложены из грубого дикого камня. Одурманенная чернь добровольно несет туда первую кровь забитого скота. Жрецы тайного братства читают пламенные речи на площадях. Обещают вечную славу тем, кто безропотно сложит голову за Верону.
– Слепая вера держит крепче стальных кандалов. Пусть молятся новому пастырю, дарующему сытость и карающему ворогов огнем. Жгучая клятва надежно выжжет мысль о бунте.
Повернулся к замершему собеседнику. Резкий порыв ветра распахнул плащ, бесстыдно обнажая старые рубцы на груди.
– Сгоревшие верфи Светлейшей отстроены? Флот не терпит долгих отлагательств.
– Невольники трудятся денно и нощно, – торопливо затараторил камерленго, сверяясь с пергаментом. – Выжившие корабелы прикованы к стапелям цепями. Заложены три десятка боевых галер. Дубовые палубы укреплены толстым брусом. Способны нести пушки мастера Леонардо. Смола беспрерывно кипит в котлах. Строевой лес рубится в ущельях исправно.
– Что с торговыми заставами на востоке и юге? Рать просит серебра.
– Верные купцы шлют благие вести. Корсары надежно стерегут морские пути. Берут тяжелую пошлину со всякого чужого судна. В подвалы Палаццо полноводным потоком льется византийское золото, сарацинские дирхемы и дукаты. Заморские пряности, квасцы и тонкий шелк отныне продаются пугливым соседям втридорога. Торг зажат в непробиваемый кулак.
– Человеческая жадность всегда берет верх над страхом. Соседи неизбежно станут платить лихую цену за право сладко есть и спать. На вырученное чужое серебро кузнецы выкуют больше пик и отольют больше пушек. Замкнутый круг, сулящий скорую власть над миром.
Вновь отвернулся к каменным перилам.
Внизу, на мощеной пьяцце перед дворцом, собиралась людская толпа. Грязные ремесленники, пополаны, оборванные калеки. Впалые глаза горели неистовым огнем.
Толпа затянула монотонные, пробирающие до костей песнопения. Дикие напевы будили в душах древнее нутро. Звук нарастал, превращаясь в рев грядущей бури.
Серые жрецы исступленно воздевали руки к свинцовому небу.
Люди слаженным порывом падали на колени прямо в стылую грязь. В исступлении рвали на груди ветхие рубахи. Завывали, прославляя имя великого пророка, даровавшего истинный свет. Каждый стоящий внизу был готов пойти на смерть по одному властному кивку.
Тайное братство пустило ядовитые корни в души простолюдинов. Старые высокомерные синьоры проиграли битву подчистую.
Коротким жестом отпустил замершего казначея. Сановник торопливо попятился к дверям, судорожно прижимая к груди грамоты.
Вдоволь надышавшись холодным воздухом, шагнул обратно в теплый полумрак покоев. Массивные створки плотно захлопнулись, отсекая жуткие напевы и стук топоров.
Сквозняк донес терпкий дух розового масла и пролитого вина.
На широком ложе сладко потянулась сицилийка. Девушка небрежно сбросила измятый шелк, бесстыдно обнажая крутые изгибы стройного тела. Черные глаза томно блеснули в полутьме.
– Утро слишком холодно для суровых дел, господин, – хрипло, призывно промурлыкала дева. Ласково похлопала изящной ладонью по согретым теплом перинам. – Вернись подле нас.
Рядом тихо заворочалась беломраморная гречанка, раскинув золотистые волосы по красным подушкам. Мавританка плавно приподнялась, загадочно улыбаясь и демонстрируя безупречную смуглую кожу.
Сбросил бархатный плащ прямо на застеленный ковром пол.
Жесткий холодный расчет вновь покорно уступил место обжигающей плотской страсти. Бесконечные чертежи, донесения соглядатаев и возведение твердынь вполне могли подождать.
Кровавая жатва одурманенной черни и покорность купленных прелатов надежно ковали нерушимый стальной порядок. Владыка нового мира имел полное право упиваться сладкими плодами триумфа.
Шагнул к изнывающим от нетерпения девам.
Гречанка грациозно потянулась за золотым кувшином. Наполнила чеканный кубок до краев. Густое вино плеснуло на белую кожу.
– Говорят, владыка, твои кондотьеры не знают жалости, – шепнула светловолосая красавица, подавая чашу. Взгляд манил неистовым желанием. – Льют чужую кровь, словно простую воду. Испей сладкой лозы. Минувшая ночь выпила все силы. Надобно вернуть жар.
Забрал чашу. Осушил в три долгих глотка. Сладкая мальвазия вновь обожгла нутро. Тяжелое золото полетело на ковер.
– Жалость – удел слабых, – бросил жестко, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Кровь питает землю, дабы взошли крепкие всходы новой державы.
Сицилийка прильнула сбоку. Горячие губы обжигающе коснулись старого рубца на плече. Пальцы жадно скользнули вниз.
– На пьяцце страшно воют, – голос смуглой девы прерывался от сбившегося дыхания. – Грязные батраки готовы резать глотки друг другу. Глаза горят безумием. Подобная клятва пугает пуще острых мечей.
Властно привлек дрожащую красавицу ближе. Грубо смял податливую, разгоряченную плоть. Девушка коротко, сладостно выдохнула.
– Острый меч разит лишь бренное тело, – слова прозвучали глухо, теряясь в густых девичьих волосах. – Слепая вера намертво подчиняет бессмертную душу. Чернь более не принадлежит себе. Их жизни отныне служат великому замыслу. Пусть воют. Вой означает безоговорочную покорность.
Мавританка гибкой змеей скользнула по шелковым простыням. Тонкие пальцы умело, с неистовой страстью прошлись по напряженным мускулам груди, спускаясь все ниже.
– И мы – твои всходы, мой господин? – проворковала дочь пустыни, лукаво сверкнув подведенными сурьмой глазами. Грудь тяжело вздымалась в предвкушении. – Замысел требует кровавых жертв на алтаре. А широкое ложе требует жаркой дани. Не заставляй нас томиться, покуда солнце поднимается в зенит.
– Вы – сладкое вино, что позволяет забыть о вкусе пепла на губах, – жестокая усмешка искривила губы. – Дань будет выплачена сполна.
Жаркие, ненасытные объятия мгновенно сомкнулись. Разум вновь погрузился в ревущий, всепоглощающий котел животного блуда. Лоно бесстыдных утех принимало пастыря в свои горячие недра. Забвение от тяжкого бремени власти наступало незамедлительно.
Ковка могучего государства требовала не только железной воли, но и безудержного, сжигающего огня. На широком ложе огня хватало с огромным избытком. Тяжелый мужской стон смешался со звоном золотых браслетов и девичьими криками. Наступило время дикого, языческого торжества плоти.
