Текст книги "Королева моды: Нерассказанная история Марии-Антуанетты"

Автор книги: Сильви Ле Бра-Шово

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

5 Сказочная судьба «божественной» Бертен

Она совершила революцию, и ее блистательный гений одержал верх; так она оказалась у трона.

Луи-Себастьян Мерсье. Картины Парижа

Бывшая подмастерье становится великой

Мари-Жанна Бертен, более известная под именем Роза, родилась в Абвиле 2 июля 1747 года [1] и была младшей дочерью в многодетной семье. Носила ли она уже этот легендарный псевдоним, когда, свежая как роза, она приехала в Париж из родной Пикардии? Возможно, да. Однако ни в одном упоминании до XIX века, даже в архивных документах, где прозвища приводились с указанием «так называемая», он не встречается, поэтому мы будем называть ее Мари-Жанна. Ее мать, Мари-Маргарита Мекиньон, осталась вдовой после первого брака и воспитывала троих маленьких детей, включая Маргариту-Элизабет, родившуюся в 1730 году уже после смерти отца Жака Дарраса [2]. Старшая сестра Мари-Жанны, с которой у них была разница 17 лет, покинула семейный дом и стала швеей, в 1758 году она вышла замуж в Версале за повара из Савойи [3]. Став вдовой, в 1764-м, она снова вышла замуж в Париже за Николя Дудёя, офицера кухни из Пикардии, который позже стал торговцем напитками – лимонадом и кофе [4]. Благодаря этому Мари-Жанна получила возможность переехать в Париж, где она могла рассчитывать на помощь своей сестры, как в личном, так и в профессиональном плане.

Мадам Бюффо

Барб-Лиевин родилась у Габриэля Питерса и Барб Дессар, привратника и поварихи господина Форкада, который позаботился о ее образовании. Она унаследовала от него значительную сумму денег, которая была оспорена законными наследниками, но суд вынес решение в ее пользу. Таким образом, ее приданое оказалось весьма щедрым.

Мадам Бюффо умерла от оспы в 1777 году. Посмертная инвентаризация предметов ее гардероба соответствует ее репутации. Это был настоящий «личный магазин», который занял десять страниц мелким и плотным почерком, а также три страницы, посвященные алмазам и драгоценностям [9]. Ее супруг женился повторно через два года на бывшей любовнице Дени Папийона де ла Ферте.

Возможно, все произошло даже раньше; точную дату ее прибытия определить невозможно. По слухам того времени, поначалу она работала на набережной Жевр, в старом торговом квартале, который подлежал сносу [5]. Ее стремительный подъем, как утверждают, начался в Aux Traits Galants, модном бутике на улице Сент-Оноре. Его обстановка, а также связанные с ним личности заслуживают отдельного описания. Процветающее заведение с изображением трех амуров с лентами на стрелах располагалось на углу улицы Сен-Тома-дю-Лувр, напротив Пале-Рояль. Как требовали гильдии того времени, все модные магазины под управлением женщин подчинялись одному торговцу тканями. В данном случае это был Жан-Батист Бюффо, хозяин магазина роскошных шелковых тканей Au Grand Turc на улице Сент-Оноре, который он, в свою очередь, перекупил у кузена в 1755 году [6]. Семейный бизнес оказался успешным, после Бюффо женился на воспитаннице торговца [7], 16-летней девушке по имени Барб-Лиевин Питерс, которая ради замужества ушла из монастыря. Этот выгодный брак был вовсе не случаен, так как, хотя невеста родилась в семье прислуги, она обладала внушительным состоянием и необычайной красотой, была «одной из самых красивых женщин в столице», как писали в «Тайных мемуарах».

В следующем году семейный «бизнес-план» дополнился покупкой бутика Traits Galants в пользу матери, Элизабет Тибер, вдовы Бюффо, и ее двух дочерей, Женевьевы и Элизабет [8]. Эти дамы не могли мечтать о лучшей представительнице: прекрасная Барб-Лиевин стала официальной модисткой, выполняя свои обязанности с безупречным вкусом и несомненным талантом в области общественных связей.

У нее работала не менее одаренная природой Жанна Бекю, будущая графиня Дюбарри, и можно предположить, что именно эта должность стала для нее трамплином. Как «девочка на побегушках», она должна была пускать в ход очаровательную внешность и изысканную фигуру, исполняя роль манекена. Без сомнения, она украшала собой и светский салон своей привлекательной хозяйки, который принимал как интеллектуалов, так и вольнодумцев и дельцов Парижа, включая остроумного Бомарше. Мадам Бюффо-старшая умерла в 1765 году, а ее младшая дочь Элизабет скончалась за три года до этого, так что Traits Galants перешел к единственной наследнице, Женевьеве, вдове Сенфре [10]. Прекрасная Барб-Лиевин полностью посвятила себя светской жизни, а новая владелица в следующем году заключила партнерство с главной продавщицей лавки, Мари-Катрин Пеклер, известной как мадемуазель Пажель, которой перешло полное управление магазином [11]. О самой мадемуазель Пажель известно немного, даже происхождение ее псевдонима остается загадкой. Однако известно, что в возрасте около 40 лет она вышла замуж за Жана Батиста Сенфре де Вилье, свидетеля на первой свадьбе Бомарше в 1756 году и брата покойного мужа Женевьевы Бюффо. Этот брак, вероятно, был устроен для деловых нужд, поскольку пара вскоре приобрела Traits Galants.

Мадемуазель Пажель

С разрешения своего мужа она передала управление салоном Traits Galants Мари-Терезе Мосси в 1780 году [12]. О ее возможных взаимоотношениях с мадемуазель Бертен и о дальнейшей карьере известно очень мало. Овдовев, она скончалась в мае 1814 года в районе Марэ, не оставив потомства [13].

Принято считать, что именно мадемуазель Пажель наняла Мари-Жанну около 1767 года, когда той было 20 лет (хотя достоверных источников, подтверждавших это, нет). Однако, учитывая столь поздний возраст для начала карьеры в то время, более вероятно, что она попала в лавку раньше, во времена прекрасной мадам Бюффо и ее очаровательной напарницы, обаятельной Жанны Бекю. Если это действительно так, становится понятно, почему мадемуазель Бертен, тщательно оберегавшая свою добродетельную репутацию, впоследствии не распространялась о знакомстве. Ее молчание и породило туман вокруг первых шагов ее карьеры, развеивать который она не спешила.

Став королевской фавориткой, бывшая Жанна Бекю совсем не забыла о семье Бюффо. Муж стал ее главным поставщиком в период ее пика влияния при дворе, а позже – управляющим ее (огромными) долгами и (значительным) состоянием после смерти Людовика XV [14]. В 1769 году, когда мадам Дюбарри блистала в Версале в созданных ею модных нарядах, уже предвосхищавших стиль Бертен [15], магазин Traits Galants собирал вокруг себя престижную клиентуру. Среди постоянных покупательниц были мадам Аделаида и ее дама герцогиня де Нарбон, мадам де Фитц-Джеймс, де Энен, де Сен-Мегрен, де Вилькье, де Дюрфор и другие, а также представители высокопоставленных иностранных кругов. Именно в этот год Мари-Жанна вышла из тени благодаря подготовке приданого для Луизы-Марии-Аделаиды де Бурбон-Пентьевр, вступившей в брак с герцогом Шартрским. Согласно легенде, принц крови с сомнительной репутацией якобы воспылал страстью к молодой модистке и даже пытался ее похитить, но был решительно отвергнут. Что бы ни происходило на самом деле, этот эпизод лишь укрепил ее репутацию, привлекая к ней внимание новоиспеченной герцогини и ее невестки, маркизы де Ламбаль, увлеченных новыми веяниями моды. Вспомним, что в 1770 году прибывшая из Вены дофина вступила в конфликт с дамой гардероба. Таким образом, становится понятным ее стремление воспользоваться услугами восходящей звезды парижской моды, чью работу высоко ценили и принцессы, и ослепительная мадам Дюбарри.

После изгнания по приказу короля мадам Дюбарри обратилась к другому модисту – Боляру, а затем к более экономным поставщикам, что символически подчеркивало триумф новой королевы. Помилованная королем и покинувшая монастырь в 1775 году, мадам Дюбарри быстро вернулась к прежней жизни и вновь погрузилась в мир моды, в то время как Мария-Антуанетта, уже «безусловно самая красивая женщина» Версаля, больше не допускала ее ко двору. С этого момента мадам Дюбарри стала обходиться без услуг мадемуазель Пажель, заменив ее мадемуазель Бертен, верной которой оставалась до конца своих дней. Ученица окончательно затмила свою учительницу.

Несмотря на все препятствия – она была женщиной, незамужней, несовершеннолетней (ей не было еще 25 лет), не имела явных семейных связей с торговцами тканями и обладала лишь своим талантом, – Мари-Жанна невероятно быстро смогла добиться независимости. Согласно ее посмертным документам, уже в мае 1771 года она выставляла счета [16], что предполагает, что она рано начала работать на себя. К марту 1773 года она уже обосновалась на улице Сен-Дени напротив кладбища Невинных. В этот период ее обокрала одна из работниц, которая похитила, помимо прочего, «очень красивые отбеленные шелковые кружева» стоимостью 4000 ливров – весьма значительная сумма. Мари-Жанна подала жалобу, и ее сопровождал месье Дудёй. Это подтверждает, что связь с ее старшей сестрой не была утрачена. В полицейском отчете ее профессиональный статус указан однозначно, также приведено расположение ее заведения – «в доме» торговца шелками Николя Левека [17]. Этот человек вновь отсылает нас к семье Бюффо, так как он был вдовцом Элизабет, которая при жизни управляла Traits Galants вместе с матерью и сестрой [18]. Любопытный факт: позже Левек женился на Женевьеве Розали Моро [19], «очаровательной маленькой женщине с самой изящной ножкой», по словам Ретифа де ла Бретона, который посвятил ей в 1769 году свое произведение «Ножка Фаншетты».

Вернемся к Мари-Жанне, которой тогда было 26 лет. Спустя всего два месяца после кражи на улице Сен-Дени она совершила карьерный прорыв, приобретя у супругов Кере де Сен-Мери магазин мод, уже известный под названием Le Grand Mogol [20]. В этом ей снова помог Николя Левек, выступивший в качестве солидарного поручителя мужского пола. Купчая, подписанная 15 мая 1773 года, включала мебель, товары и субаренду помещений для арендаторов на общую сумму 17 816 ливров с выплатой несколькими частями. Расположенное на улице Сен-Оноре напротив монастыря, заведение было полностью готово к работе и уже хорошо оборудовано.

Вездесущее присутствие семьи Бюффо и их предыдущие родственные связи с Левеком заставляют думать о возможных общих интересах между двумя дельцами, поскольку в этих коммерческих кругах семейные дела и торговые разделялись редко. Далее следует предположить, что, как опытный бизнесмен, Жан-Батист Бюффо не мог упустить такую редкую жемчужину, чей успех, как было предсказано, вскоре оказался выигрышным. В 1772 году он отошел от управления Au Grand Turc, основав вместе с несколькими коллегами компанию «Ленорман и Ко», которая приносила ему огромную прибыль. Будучи амбициозным, он сосредоточился, не без помощи бывшей «помощницы» своей жены, на нарядах для королевского двора. Со временем его стали назначать на важные официальные должности, а также он принимал участие в крупных финансовых операциях. В 1776 году он основал мануфактуру в Эпине-сюр-Сен с участием людей со двора – Дени Папийона де ла Ферте, управляющего малыми королевскими удовольствиями, и Антуана Бурбулона де Боннёля, казначея графа и графини д’Артуа. Управляющими стали Жан-Батист Питерс, брат его жены, и химик Леонар Альбан. Их химические исследования для текстильной промышленности оказались многообещающими, и впоследствии предприятие стало крупнейшим во Франции. В 1782 году в знак признания его заслуг Людовик XVI наделил его дворянством, наградив орденом Святого Михаила и назвав в его честь новую улицу в Париже, которая и сегодня носит это имя. В тот же год Бюффо приобрел в Эпине-сюр-Сен загородную недвижимость, и так как мир тесен, то и мадемуазель Бертен стала его соседкой. Что касается Николя Левека, который ранее торговал галантереей скорее утилитарной, чем престижной (мотками, нитками, шнурами и т. д. [21]), он переориентировался на дорогие ткани. Несколько лет он снабжал мадемуазель Бертен в кредит, пока в 1781 году одновременно с компанией «Ленорман и Ко» они не стали официальными поставщиками королевы.

Как бы то ни было, едва Le Grand Mogol начал свою деятельность, как осенью 1773 года Мари-Жанна уже имела оглушительный успех благодаря головному убору «Кесако», вдохновленному остроумной шуткой Бомарше, которую весело подхватила дофина в Версале, в то время как графиня Дюбарри красовалась в изящном плюмаже. С тех пор двери Версаля для Мари-Жанны были открыты. В декабре она обслуживала новую графиню д’Артуа [22], которая, как и графиня Прованская, получила роскошное приданое и покровительство фаворитки. Летом следующего года модистка познакомилась с самым важным человеком в своей карьере. Та, которая пока все еще скромно подписывала счета как «Бертен из Le Grand Mogol», вскоре стала указывать: «Мадемуазель Бертен, модистка королевы».

Первый Le Grand Mogol Мари-Жанны Бертен

Помещения, расположенные на шести этажах с окнами как во двор, так и на улицу, включали частную квартиру и несколько рабочих помещений, оборудованных каминами, шкафами, кабинками, письменными столами, полками, столешницами для подготовки коробок для доставки, местами для хранения торговых книг и т. д. Основные комнаты были отделаны деревянными панелями желтого цвета для того, чтобы добавить света, и украшены многочисленными зеркалами, отражавшими хрустальные лампы на колбах. Среди прочих были и просторная столовая с двумя окнами во двор, где стоял стол с 11 стульями для персонала, спальня для работниц магазина и на последнем этаже – еще одна для слуги и служащего. Все было удобно оборудовано.

С внешней стороны здания на втором этаже располагался «рабочий магазин», выполнявший функции мастерской-бутика. Окна с двумя большими дубовыми рамами на задвижках выходили на балкон. Стены внутри были покрыты резными деревянными панелями, также окрашенными в желтый цвет, в которые были встроены большие зеркала в деревянных позолоченных рамах и люстры из хрусталя. Внутреннее убранство состояло из трех изогнутых прилавков с дубовыми стойками – двух больших и одного поменьше, зеленых часов с боем на позолоченной подставке в форме цветочного горшка, подписанных Жилем Лене, дубовой каминной приставки с изогнутым карнизом и керамической печи.

Снаружи, над балконом и до третьего этажа, фасад был украшен деревянной отделкой, на которой располагалась вывеска Grand Mogol. Она изображала большие вазы, украшенные драпировками, созданными художником из Королевской академии живописи. Надпись Marchande de Modes («Модистка») была выполнена золотыми буквами. Без сомнения, мадемуазель Бертен приложила руку к декору. Она занимала это место в течение 10 лет.

Кто такая модистка?

В XVIII веке каждая профессия имела строго определенные рамки, почти не изменившиеся со Средних веков. Все профессии курировались гильдиями, модистка же не имела официального статуса и находилась в подчинении у торговцев галантерейными товарами и текстилем. Модисткой могла стать только жена, незамужняя вдова, сестра или дочь одного из них, часто ради этого вступали в брак с такими людьми. «Торгует всем, ничего не создает» – так говорили об этих торговцах. Это было действительно так, но они обладали привилегией торговать сырьем и могли привлекать к работе всех специалистов, занятых в сфере одежды. Таким образом, он контролировал всю производственную цепочку, которую замыкала модистка, то есть та, которая защищала его личные и семейные интересы. Гильдии настолько строго регулировали профессии, что мода развивалась очень медленно. Для создания одного полного наряда было необходимо участие представителей трех обязательных профессий.

Дамский портной

Он шил на заказ все виды корсетов, верхней и нижней одежды. На него также возлагалась ответственность за нижнюю часть платья, которая сочеталась с церемониальным нарядом, однако юбка оставалась заботой портнихи.

Портниха

Портниха кроила и шила все юбки, а также верхние платья. Некоторые работали в паре с мужем-портным, что значительно упрощало организацию труда. Например, супруги Сигли сначала обслуживали мадам Дюбарри, затем графиню д’Артуа, а иногда и Марию-Антуанетту. Несмотря на высокую квалификацию, приобретенную благодаря многолетнему обучению, их воспринимали только как рабочую силу. По сравнению с высокой стоимостью тканей, кружев и отделки их труд стоил относительно недорого.

Модистка

Модистка занималась отделкой платьев, превращая стандартные базовые изделия в уникальные. Однако ее свобода действий была ограничена, поскольку она не имела права вмешиваться в крой одежды. Единственными предметами гардероба, которые входили в ее компетенцию, были придворные мантильи, накидки, мантелеты и пелерины. Ей запрещалось шить, заказывать производство или продавать любые другие виды одежды. В ее магазине можно было приобрести поштучно отделочные элементы для платьев, шейные платки фишю, муфты, чепчики, пояса, сумки для рукоделия, банты для шпаг и тому подобное. Ее статус подразумевал исключительное право на изготовление головных уборов. Кроме того, она занималась созданием свадебных корзин, куда входило все необходимое для декора свадебного платья. Вся ее продукция называлась «модные товары».

Эти ограничения не удовлетворяли ни предприимчивую Бертен, ни молодую Марию-Антуанетту, столь стремившуюся модернизировать устоявшиеся каноны одежды. В 1776 году, скорее всего, не без помощи королевы деятельность модистки была официально признана самостоятельной профессией. Теперь «министр моды» была свободна выбирать поставщиков тканей и фурнитуры, придавать изделиям собственный стиль и работать со всеми квалифицированными ремесленниками, необходимыми для создания ее шедевров. Увлеченная своим делом, мадемуазель Бертен переосмыслила понятие «модных товаров» и, непрерывно меняясь в быстром темпе, фактически изобрела саму моду. Поскольку мода по своей природе неизбежно устаревает, последствия для прежней системы и для потребления оказались огромными. Это принесло ей столько же успеха, сколько и ненависти, а Марии-Антуанетте – множество врагов.

Модистка и ее муза

«Совещания» с мадемуазель Бертен проходили в частных кабинетах, расположенных за парадной спальней, откуда Мария-Антуанетта удалялась сразу после завершения церемониального туалета. В этих уютных покоях она освобождалась от тяжелого бремени своего статуса, наслаждаясь иллюзией приватной жизни. В 1781 году был обновлен кабинет Меридиан[21]21
  Для полуденного отдыха (фр.). – Прим. пер.


[Закрыть]. Восьмиугольной формы, он обладал уникальной особенностью: его можно было закрыть изнутри. При этом слуги по-прежнему могли исполнять свои обязанности, обходя его сквозь другие покои. Дверь кабинета была сделана из одностороннего зеркального стекла, что позволяло королеве видеть все происходящее, оставаясь при этом невидимой. Благодаря этому встречи с модисткой были конфиденциальными. Мадемуазель Бертен, отличавшаяся сдержанностью, не делилась деталями их встреч, называя их лишь «работой с Ее Величеством» [23], что всеми расценивалось как исключительное высокомерие. Отметим, кстати, что она говорила о работе не «для» Ее Величества, а «с» ней, что позволяет предположить, что Мария-Антуанетта так или иначе была вовлечена в нее. Они встречались три раза в неделю, а иногда и чаще, когда возникала необходимость в услугах модистки. Та снимала у господина Бонневи квартиру, возможно, расположенную (если это подтвердят дальнейшие исследования) на улице Жё-де-Пом, неподалеку от дворца [24]. Тут «оценивают платья, выносят вердикт прическе, тщательно исследуют каждую удачную складку», обобщает автор «Картин Парижа».

Что же на самом деле происходило? О чем они говорили? Как проходили их личные встречи? Трудно ответить с уверенностью, но сложно представить, что Мария-Антуанетта на протяжении многих лет с восхищением и без возражений подчинялась властной модистке. Королева, стремясь создать определенный образ, хотела избавиться от ограничений, которые налагал на ее гардероб дворцовый этикет. Еще в роли дофины она страдала от этих рамок, а став королевой, намеревалась создать более современный гардероб, соответствовавший духу времени, ее обязанностям и собственной личности. Со своей стороны, модистка тоже стремилась изменить устоявшиеся нормы, привнеся что-то новое во французские модные каноны, и хотела повысить статус своей профессии. Мало того что обе женщины отличались спонтанностью, так и мадемуазель Бертен проявляла уважение к королевской особе без излишнего раболепия, что особенно подкупало Марию-Антуанетту. Так они нашли общий язык. Для такой профессиональной модистки, как мадемуазель Бертен, удовлетворить желания молодой, грациозной королевы, по своей природе отличавшейся от других людей, было не только легко, но и чрезвычайно вдохновляюще.

Упрощенное представление о Марии-Антуанетте как о простом манекене для одежды, оказавшемся в руках корыстной модистки, столь же неправдоподобно, сколь и поверхностно. Такое мнение свидетельствует о недостаточном понимании людей мира моды, чью работу зачастую трудно понять тем, кто не знаком с ней близко. Форма, манеры и даже простые движения женщины могут стать источником неиссякаемого вдохновения для дизайнеров. Как бы удивительно это ни звучало для тех, кто далек от этого ремесла, у великих модельеров есть своего рода необъяснимое шестое чувство, которое пробуждается, когда личность вызывает их интерес. Так рождаются музы. Очевидно, что для мадемуазель Бертен Мария-Антуанетта была воплощением идеального женского образа, полностью соответствовавшего ее стремлению к новаторству. Именно этого и искала молодая королева, которую никак нельзя свести к роли музы, как это принято сегодня. Несколько иностранных хроникеров, менее склонных к критике, чем их французские коллеги, подтверждают хороший вкус Марии-Антуанетты, которая предстала перед ними совсем не такой, какой ее изображали карикатуры, дошедшие до них (и до нас тоже!).

Британские гости оставили нам описание женщины, которая была «элегантной, хотя и не чрезмерно роскошно одетой», – «еще более красивой при дневном свете, чем при ночном, хотя она была одета очень просто», – «богато одетой, совершенно в духе дамы высокого положения в Англии, но лучше» [25], что было редким комплиментом со стороны англичан, которые критиковали Францию и отличались шовинизмом. Если предположить, что между Марией-Антуанеттой и ее модисткой установилась своеобразная творческая гармония, то можно говорить о настоящем сотрудничестве. Это объясняет, почему мадемуазель Бертен говорила о работе с Ее Величеством, а не для нее. Рискнув провести анахроничное сравнение, скажем, что если смотреть исключительно сквозь призму моды, то их взаимодействие напоминает отношения Одри Хепберн и Юбера де Живанши, Ива Сен-Лорана и Лулу де ла Фалез, которую он сделал своей сотрудницей, или Карла Лагерфельда, вдохновившегося Инес де ла Фрессанж для переосмысления Chanel. Что касается личных отношений между двумя женщинами, то, учитывая, что королева не может быть обычной подругой, скорее всего, это была форма уважительной доверительности с оттенком дружбы, в которой находилось место откровенности. Это подтверждает создание двух одинаковых платьев из золотой парчи, которые Мария-Антуанетта поднесла статуям Девы Марии с Младенцем Иисусом из чудотворной часовни Нотр-Дам-де-Монфлиер в Пикардии после рождения дочери. Эти реликвии, бережно сохранившиеся до наших дней, выставляются во время Дней культурного наследия и остаются трогательным напоминанием о глубокой личной связи между мадемуазель Бертен и Марией-Антуанеттой.