Текст книги "Королева моды: Нерассказанная история Марии-Антуанетты"

Автор книги: Сильви Ле Бра-Шово

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Государственное дело

Выставленный в Лувре в 1783 году портрет королевы в белом муслиновом платье с воздушным кружевным воротничком, с едва уложенными волосами и свежим румянцем, вызвал настоящий скандал. С художественной точки зрения полотно было встречено благосклонно, но буря негодования обрушилась на нестандартный наряд Марии-Антуанетты, который сочли неподобающим. Официально консерваторов возмутило не столько само платье, уже ставшее популярным, в том числе благодаря графине Прованской, чей портрет в аналогичном наряде выставлялся там же. Загвоздка была в том, что королева Франции, появившись публично в столь неброской одежде, нарушила неписаные правила. На самом деле платье лишь скрывало более масштабную проблему: эта удивительно современная одежда не только встряхнула старомодные взгляды, но и нанесла удар по национальной текстильной промышленности. Франция еще почивала на лаврах эпохи Людовика XIV и Кольбера, которые возвели торговлю предметами роскоши на высочайший уровень в Европе. Уже в 1775 году в Correspondance secrète[43]43
  Секретная переписка (фр.).


[Закрыть] отмечался политико-экономический аспект моды: «Гардероб женщины становится в этой стране вопросом политики из-за его влияния на торговлю и мануфактуры». И этой женщиной была королева. С ранних лет Мария-Антуанетта пренебрегала сложными узорами лионских шелков, которые выходили из моды, чем вызвала жалобы со стороны гильдии их производителей. Представители отрасли через Неккера пытались заручиться поддержкой королевы, прося ее носить их богатые ткани хотя бы раз в неделю.

Финансист якобы ответил осторожно: «Нельзя ограничивать вкусы покупателей, а тем более королевы» [6]. Узнала ли Мария-Антуанетта об этой просьбе? Неизвестно. Тем не менее лионские ткани они предпочитала лишь в оформлении интерьеров ее дворцов и в редких роскошных нарядах для официальных церемоний. В 1784 году сатирический автор язвительно заметил: «Лионские ткани, возвращайтесь в свои магазины или проваливайте за границу. Таков приговор моды» [7]. Этот «приговор» снова приписывали королеве. В 1788 году один из крупных лионских производителей через аббата де Вери заявил: «Она ненавидит французов… И мы ей платим тем же. Это наше несчастье, что королевой сделали австрийку». Марии-Антуанетте вменяли ответственность за кризис шелковой промышленности, начавшийся еще в 1770-е годы. На волне изменения моды на ткани в гардеробе появился хлопок. Индийские набивные ткани, известные как расписные полотна, приобрели популярность благодаря успешной деятельности братьев Османн в Кольмаре (однако еще в 1760-е им предшествовал Кристоф Оберкампф в Жуи-ан-Жоза). Конкурируя с английскими ситцами, их изысканные узоры вытесняли старинные шелка среди модниц, стремившихся как к современности, так и к более доступным ценам. Насколько известно, гардероб Марии-Антуанетты включал несколько таких новинок; в 1779 году в ее коллекции упоминается платье на фижмах из ткани Жуи, а в последующие годы – жакеты-пьеро [8]. Соперничество с Англией в то время было чрезвычайно острым, поскольку благодаря своей колониальной мощи и динамичному развитию промышленности британцы стали крупными производителями хлопка. Несмотря на пошлины, их продукция, особенно муслин и газ, пересекала Ла-Манш по конкурентоспособным ценам. Во Франции регион Камбре изготавливал тонкие полотна из батиста (льняного или хлопкового) и линона (льняной ткани), которые по-прежнему широко использовались, но их ткани не могли сравниться с английским муслином по ширине, белизне и тонкости. То же касалось и изделий брабантских мануфактур, располагавшихся в австрийских владениях на границе с Францией, которые, как утверждали, Мария-Антуанетта якобы продвигала, чтобы поддержать экономику своего брата.

Отсюда, возможно, и возник уничижительный термин gaule (или gole), на фландрском диалекте, распространенном по обе стороны границы, обозначавший ночную рубашку из легкой ткани [9]. От королевы ожидали, что она будет проявлять «патриотизм», но вместо этого она, по мнению критиков, способствовала развитию иностранной торговли в консервативной Франции, застывшей в своем блистательном прошлом и еще далекой от начала промышленной революции. На самом деле подобная критика была недальновидной, поскольку она игнорировала престиж, который французская мода сохраняла благодаря обновлению королевского гардероба. Его охотно копировали коронованные особы и состоятельные зарубежные клиенты, заказывая одежду в Париже. Портрет, созданный мадам Виже-Лебрен, хоть и не рекламировал вековые традиции мастерства, на упадок которых лидеры отрасли не сумели вовремя отреагировать, все же демонстрировал исключительное парижское творчество, во главе которого стояла мадемуазель Бертен. Он также подчеркивал вклад целой гильдии, обеспечивавшей прибыль и рабочие места. Неккер, осознававший экономическую значимость этого нового рынка, не счел нужным ограничивать «вкус покупателей». Однако, отправленный в отставку в 1781 году, он уже не мог защищать свою торговую политику.

Семья Неккер

Жак Неккер, бывший женевский банкир, был назначен Людовиком XVI на должность генерального управителя королевской казны в возрасте 44 лет, поскольку не мог быть принят в королевский совет из-за своей протестантской веры. Финансист провел множество реформ, некоторые из них вызвали противоречия и привели к его первому увольнению в 1781 году. В 1788 году его восстановили на службе – и скоро снова уволили. В июле 1789 года он вернулся в правительство по просьбе Людовика XVI. Его назначили министром финансов, но, вступив в разногласия с депутатами Учредительного собрания, в сентябре 1790 года он подал в отставку. Последние годы жизни он провел в Швейцарии, в замке Коппе, где и умер в апреле 1804 года.

Мадам Неккер, урожденная Сюзанна Кюршо, держала популярный салон. Она основала больницу для детей, которая сегодня носит ее имя.

Их дочь Жермена Неккер, родившаяся в 1766 году в Париже, вышла замуж за барона де Сталь-Гольштейна, посла Швеции во Франции. Она публиковала свои литературные произведения под фамилией мужа. Мадам де Сталь, сторонница Генеральных штатов и конституционной монархии, несколько раз покидала страну во время Революции. При Империи из-за политических и феминистских публикаций ей запретили жить в столице. Вернувшись во Францию в период Реставрации, она скончалась в Париже в июле 1817-го в возрасте 51 года.

Учитывая общий консерватизм, английский муслиновый наряд Марии-Антуанетты стал последней каплей для индустрии уникального мастерства, зацикленной на прошлом. Уничтожая национальное культурное наследие, королева сама себя лишала престижа. Косвенно этот скандал также подчеркивал изменения в положении женщин в обществе.

«Моды не существует, пока она не спустится на улицы»

Надетое на легкий хлопковый корсет без косточек, платье-сорочка имело грандиозное преимущество: не только его новаторский стиль, но и невиданную доселе свободу, которую оно предоставляло женскому телу. Это была революция, сравнимая с появлением колготок в 1960-х годах, которые вытеснили корсеты и подвязки, что, в свою очередь, позволило широко распространиться мини-юбкам. Легко понять восторг женщин по поводу освобождающего и одновременно элегантного наряда. Эта поразительная новинка быстро завоевала Европу, начав с Англии, где знаменитая «трендсеттерка» Мэри Робинсон популяризировала ее после поездки в Париж и обязательного визита в Le Grand Mogol. Элегантная герцогиня Девонширская получила свое платье-сорочку лично от Марии-Антуанетты и показалась в нем на балу у принца Уэльского [10], украсив его золотыми пайетками. С этого момента, как отмечал Lady’s Magazine, «у всех женщин, от 15 до 50 лет и даже старше, теперь есть платье из белого муслина с широким поясом» [11]. Это платье было не только удобным и стильным, но и подходило для женщин с любыми формами. Его легкость придавала молодости, а конструкция скрывала недостатки фигуры, вызванные возрастом или многими беременностями, не принуждая носить жесткий корсет. Между 1783 и 1789 годами платье-сорочка распространилось по всей Европе, вплоть до Российской империи. Количество портретов и гравюр женщин всех возрастов в этом платье неисчислимо. Но еще более удивляет, что журналы того времени подтверждали феноменальный успех этого наряда. Женщины настолько полюбили его, что носили ежедневно, даже зимой. Пока культура потребления одежды стремительно развивалась в среде буржуазии и в меньшей степени среди народа, платье-сорочка, удобное в носке и стирке, простое в копировании, становилось символом демократизации моды. Как выразилась Коко Шанель, не боявшаяся подделок: «Моды не существует, пока она не спустится на улицы».

В сентябре 1786 года Людовик XVI подписал с Англией договор о судоходстве и торговле, взаимно снизивший пошлины на текстиль. Торговля между странами значительно упростилась, что способствовало еще более широкому распространению уже популярного стиля. Если из-за нехватки средств нельзя было позволить себе английскую муслиновую ткань, более доступные варианты из батиста или линона предлагались как у мадемуазель Бертен (например, платье для графини д’Артуа за 165 ливров), так и у менее известных мастериц за гораздо меньшие суммы. Именно поэтому (даже больше, чем своими церемониальными нарядами) влияние Марии-Антуанетты на моду неоспоримо. Эта одежда, полностью нарушавшая традиционные устои, стала символом политико-экономических противоречий, которые обострили кризис традиционной французской текстильной торговли, и одновременно подчеркнула высокий статус модисток, наносивших ущерб гильдиям, в которых состояли мужчины. Горечь французов по поводу отставания в промышленной революции, усиленная предвзятым отношением к торговле под управлением женщин, четко читается в комментарии Мерсье: «Модистки накрыли всю Францию и соседние народы своими индустриальными тряпицами (chiffon). Все, что касается украшений, было принято с яростной страстью всеми женщинами Европы». Подразумевая промышленное производство низкого качества, слово chiffon в то время означало обрывок ткани, старую тряпку, вещь, не имеющую никакой ценности [12]. В современном английском языке этот термин сохранился: сегодня «муслиновое платье» переводится как chiffon dress! Воздержимся от комментариев по поводу «яростной страсти» женщин… хотя стоит отметить, что существует прекрасный портрет мадам Мерсье в «королевском» платье-сорочке.

Позируя в этом удивительно современном платье, дочь императрицы олицетворяла сразу две женские победы, не связанные с влиянием мужчин: дерзкую независимость мадемуазель Бертен и триумф Луизы Элизабет Виже-Лебрен, которая в том же году была принята в Королевскую академию живописи вопреки мнению управляющего. И если до этого мадам де Помпадур упражнялась в своем положении власть имущей скрытно, сидя на мягких диванах своих личных покоев, одетая в элегантные французские платья, достойные королевы, «интеллектуалки эпохи Просвещения» собирали вокруг себя просвещенную элиту Парижа в потаенной глубине своих салонов. Ранее, например, Эмили дю Шатле, имевшая дерзость совмещать кокетство с интеллектом, публиковала свои научные работы в тени Вольтера, но «льняная революция» [13] Марии-Антуанетты проливала новый свет на эпоху Просвещения, обозначала смену акцента с ума на тело. Несмотря на кажущуюся поверхностность, она обладала не меньшей мощью, поскольку дарила всем женщинам – от самых образованных до самых легкомысленных – одинаковую свободу. «Женщины тогда правили, но Революция их свергла», – писала Луиза Элизабет Виже-Лебрен в начале XIX века. И ей это было хорошо известно, поскольку в 1793 году, после роспуска Королевской академии живописи, ее коллеги-женщины были исключены из новой Общей коммуны искусств, а женские клубы были окончательно запрещены.

Олимпию де Гуж, автора «Декларации прав женщины и гражданки», которая смело обратилась к Национальному конвенту с просьбой сохранить жизнь Людовику XVI, и мадам Ролан, убежденную сторонницу Республики, обвинили в том, что были слишком образованны для женщин. Они обе последовали на гильотину спустя всего три недели после казни Марии-Антуанетты, главным образом потому, что они осмелились пренебречь предписанными их полу ограничениями. Анна-Жозефа Теруань де Мерикур, прозванная «бой-бабой», носившая редингот, саблю и пистолеты на поясе, была публично выпорота радикально настроенными якобинками. После этого ее отправили в приют Сальпетриер, где она провела остаток своих дней, потеряв рассудок.

Женщины и Революция

Мари Гуз, известная как Олимпия де Гуж, родилась в 1748 году в Монтобане. Она была писательницей, выступавшей за признание прав женщин и отмену рабства. После свержения монархии она осудила Террор. Ее арестовали, 3 ноября 1793 года осудили на революционном трибунале и на следующий день казнили на гильотине. Она остается символом первых феминисток.

Жанна-Мари Филиппон, известная как Мано, родилась в 1754 году в Париже и в 1780 году вышла замуж за Жана-Мари Ролана де ла Платьера, который в 1792 году стал министром внутренних дел. Активно поддерживая мужа, она держала салон, который посещали ведущие политики. В июне 1793 года провела несколько месяцев в тюрьме. Ее переписка этого периода была неоднократно опубликована. В ноябре, в день вынесения приговора, ее казнили на гильотине. Ее муж покончил с собой в Нормандии два дня спустя.

Анна-Жозефа Тервань, известная как Теруань де Мерикур, родилась в 1762 году в Маркуре, в австрийской части Льежа, и с 1789 года решительно присоединилась к революционному движению. Пропагандируя участие женщин в Революции, она выступала за равноправие для гражданок, включая право на ношение оружия и участие в боевых действиях. После кровавого штурма замка Тюильри 10 августа 1792 года пламенная революционерка смягчила свои взгляды. Обвиненная в связях с умеренными, она подверглась нападению радикально настроенных якобинок и была публично избита плетьми в Национальном собрании. В мае 1793-го Теруань поместили в приют Сальпетриер, что спасло ее от гильотины; она провела в приюте 23 года и умерла в июне 1817-го.

Во времена Империи, когда женщины были официально признаны несовершеннолетними в течение всей жизни, им оставалась лишь хрупкость белых нарядов, бесполезных реликвий павшей королевы. Как будто этого было недостаточно, начиная с Реставрации, женская одежда постепенно становилась все более пышной, достигнув своего апогея во времена Второй империи. Шеи женщин сгибались под тяжестью массивных причесок, плечи становились вялыми и закованными в глубокие декольте, а их фигуры скрывались под громоздкими кринолинами, которые лишали движения прежней свободы. Под влиянием модельера Чарльза Уорта силуэты эпохи рединготов, вдохновленные воздушными линиями 1780-х годов, преобразились в формы с акцентом на ягодицы, скрытые за тяжелыми драпировками, напоминавшими мебельные ткани. Узкие передние части юбок сковывали шаг, талии затягивались до предела, а обилие декоративных элементов превращало женщин в подобие салонной мебели. Ирония истории заключалась в том, что именно благодаря английскому кутюрье французские шелковые мануфактуры в Лионе пережили недолгое возрождение. В противоположность своей предшественнице императрица Евгения, испытывая личную неприязнь, но желая поддержать развитие французской промышленности, подчинилась этому неудобному стилю, как того желал ее супруг Наполеон III. Освобождающий импульс второй половины XVIII века угас окончательно.

В XIX веке революционная мизогиния достигла своей кульминации: женщины снова оказались сведены к роли жен и матерей, затянутых в корсеты, еще более жесткие, чем те, что носили их прабабушки. Буржуазия эпохи промышленной революции эксплуатировала бедственное положение потомков якобинок-вязальщиц, которые некогда с женским рукоделием в руках присутствовали на дебатах Национального собрания, требуя казни Марии-Антуанетты. Лишь в начале XX века вновь начали появляться освободительные модные течения, вдохновленные такими новаторами, как Поль Пуаре, который освободил женские фигуры от корсетов, и Мадлен Вионне, вернувшая легкость линий и тканей. Им последовала дерзкая Габриэль Шанель, которая стала символом Нового времени. В 1920-х годах короткие стрижки и платья с простыми, не сковывавшими силуэтами, выражавшие дух свободы и молодости, предвосхитили женское движение 1960-х. Вторая мировая война приостановила развитие этих тенденций; суровые лишения того времени пробудили у женщин желание вернуть роскошь. В течение десятилетия после войны снова в моде оказались глубокие декольте, накрахмаленные юбки и фигуры, стянутые в мучительные корсеты. Несмотря на революционные женские смокинги Ива Сен-Лорана в 1966 году, только в январе 2013 года во Франции была официально отменена 210-летняя норма, запрещавшая женщинам носить брюки.

Однако в стране, где издревле действовала Салическая правда, «мачизм» все еще не сдает позиции. Несмотря на то что свобода в выборе одежды давно завоевана и женщины могут выбирать между изысканным бельем от Шанталь Томас или более минималистичными вариантами, не вызывая ярости феминисток, сохраняется узколобое мышление, сформированное веками патриархальных установок. В 2012 году даже в стенах Национального собрания, некогда Дворца Бурбонов, ныне храма Свободы, Равенства и Братства, министр Сесиль Дюфло подверглась насмешкам со стороны народных избранников из-за ее простого платья с принтом, которое тем не менее ей очень шло. Вот еще подобный случай: в 2018 году молодая депутатка Аврора Берже стала жертвой потока сексистских оскорблений в социальных сетях, где ее личность сводили лишь к глубине ее декольте и длине юбки.

От роскоши к разврату

Когда Мария-Антуанетта позировала в этом революционном наряде, это был ее осознанный выбор или просто проявление кокетства? В 1783 году, на фоне значительного сокращения расходов на ее гардероб, пыталась ли королева таким образом наивно показать свои намерения экономить в соответствии с решениями ее супруга, который в том же году упразднил множество ненужных должностей в своей свите? Это предположение может быть правдоподобным, если учесть стоимость изысканной версии подобного платья, созданной в том же году мадемуазель Бертен для Софии-Магдалены Датской, королевы Швеции [14]. Действительно ли Мария-Антуанетта верила, что сможет полностью освободиться от своей обязанности соответствовать образу величественной особы? Был ли портрет, перекочевавший из мастерской мадам Виже-Лебрен прямиком на стены Лувра, простой картиной без какой-либо политической подоплеки? Надеялись ли при этом, что недавно подписанный торговый договор с Англией, предусматривавший взаимные льготы, оправдает использование британской ткани? На все эти вопросы нет однозначного ответа. Однако итог оказался очевидным: королева Франции не могла быть обычной женщиной, а тем более просто женщиной. Ее хотели видеть символом монархического консерватизма, что подтверждает мадам Кампан: «Любовь к нарядам, которой королева предавалась в первые годы своего правления, сменилась любовью к простоте, доведенной до степени политической неуместности». Став, наконец, матерью дофина и ожидая в том же году еще одного ребенка, которого она потеряла в ноябре, Мария-Антуанетта, возможно, надеялась восстановить свою репутацию. Однако дело платья-сорочки оказалось гораздо более разрушительным, чем могло показаться на первый взгляд. Сойдя с роскошного пьедестала, предписанного королевским статусом, и став объектом подражания для буржуазии и женщин низшего сословия, королева лишилась былого уважения. «Невозможно было отличить герцогиню от актрисы», – писал Монжуа, как ни странно, горячий сторонник Марии-Антуанетты. Ведь фантастическое платье из белой муслиновой ткани, которое «подчеркивало прекрасные формы» [15], и без того ассоциировавшееся с ночной сорочкой, превратилось в повседневную одежду сомнительных девушек, прогуливавшихся в парижских садах в поисках артистической славы и богатых любовников. После поездки в Лион в 1788 году аббат де Вери, знаток дворцовых интриг, чьи обширные мемуары изобилуют слухами, заявил, что королева всегда просто перенимала моду у куртизанок и девушек легкого поведения.

В разгар дела об ожерелье Николь Леге д’Олива, завербованная в Пале-Рояле, известном центре парижского разврата, облачившись в платье-сорочку, выдавала себя за королеву. Это породило следующий оскорбительный диалог: «Мерзкая гризетка, тебе подходит играть роль Королевы. Почему бы и нет, моя государыня? Вы часто играете мою». Так, среди революционных санкюлотов родился образ «бесчестной Мессалины», «имперской блудницы», который отсылал к супруге римского императора Клавдия, известной своей расточительностью и нимфоманией.

Куртизанки Пале-Рояля

На суде Николь Леге утверждала, что в Пале-Рояле она находилась, потому что гуляла там с ребенком. Полицейские отчеты, а также свидетельства Софи фон Ларош подтверждают, что молодые женщины с «сомнительной репутацией» нередко прибегали к такой уловке, иногда прогуливаясь в сопровождении пожилой женщины, чтобы выглядеть еще более респектабельно.