Текст книги "Королева моды: Нерассказанная история Марии-Антуанетты"

Автор книги: Сильви Ле Бра-Шово

3 Да здравствует король!.. И королева

 
Наш друг, наш молодой монарх,
Как настоящий Телемах,
Наставником своим избрал ученость,
Советником – годами умудренность.
Он чист душой и скромен,
К тому же экономен.
Супруга его – нежность,
Подруга его – честность.
Французы все на свете
Ему совсем как дети.
Неужто королю под стать
Сей кроткий облик примет знать?[9]9
  Пер. с фр. М. Бушуевой.


[Закрыть]
 

Тайные мемуары, или Записки наблюдателя. 1 октября 1774 года

Мужчина и женщина своего времени, король и королева из другой эпохи

10 мая 1774 года Людовик XV скончался в Версале от осложнений оспы. В тот же миг дофин Людовик-Август стал Людовиком XVI, а Мария-Антуанетта – королевой Франции, иными словами, супругой короля. Согласно протоколу, монарх не мог оставаться под крышей дома, где находился умерший, поэтому, чтобы избежать риска заражения, королевская семья была перевезена в замок Шуази. Ему не исполнилось еще и 20 лет, а ей было 18 с половиной. В глазах народа они олицетворяли надежду, конец правления Людовика XV, который давно перестал быть «возлюбленным». Пойдя навстречу Марии-Антуанетте, Людовик XVI немедленно отправил графиню Дюбарри в аббатство Пон-о-Дам. Этот символический акт не имел последствий для государства, но способствовал удовлетворению самолюбия королевской жены, а также ознаменовал завершение эпохи скандалов. Четыре года после свадьбы, несмотря на трудности в интимной жизни, супругов связывала «хорошая дружба». Вступив на престол, Людовик XVI, осознававший характер Марии-Антуанетты, ее недовольство и подозрения, которыми она окружена, возможно, желая наконец покорить ее сердце, предоставил ей полную свободу в выборе окружения. В июле он подарил ей Трианон, очаровательный жест, который, по мнению бдительной императрицы Марии-Терезии, был уместен, если дворец «не станет поводом для слишком больших расходов и расточительства» [1]. Вскоре после этого, в ноябре, бюджет личной казны Марии-Антуанетты был удвоен. Чтобы оживить развлечения при дворе и одновременно отвлечь королеву от серьезных государственных дел, ей предоставили полную свободу в выборе и организации балов и спектаклей. Это, как мы увидим, заняло значительную часть времени и стало предметом ее особого внимания, о чем будет подробнее рассказано далее. Как же было сыну Франции, с рождения заточенному в удушающих протоколах Версаля, не поддаться обаянию искрометной дочери Австрии, привнесшей с собой свежий воздух из Вены? Однако он принимал эти решения не как безумно влюбленный, а как король, стремившийся сохранить независимость своего правления, одновременно стараясь не задеть свою юную супругу. Впрочем, она сама не проявляла особого интереса к государственным делам, признаваясь своей матери в «легкомыслии и лени в серьезных вещах» [2]. Тем не менее в первые годы после обретения нового статуса дочь императрицы попыталась проявить себя, стараясь навязать свои решения в выборе министров. Руководствуясь в основном своей обидой на антиавстрийцев и желанием угодить своим приближенным, она пыталась влиять на короля, который замыкался в себе, словно устрица. В 1775 году в частном письме графу Розенбергу она заносчиво назвала своего мужа «бедным человеком», что возмутило ее мать, и та сделала ей серьезное замечание; ее брат, Иосиф II, соправитель Марии-Терезии, резко призвал ее помнить о своем положении.

Иосиф II

Иосиф II Габсбург-Лотарингский, старший сын императрицы Марии Терезии, появился на свет в марте 1741 года в Вене. Когда родилась Мария-Антуанетта, ему уже исполнилось 15 лет. После смерти отца он принял титул императора Священной Римской империи и правил совместно с матерью. В 1777 году он посетил Версаль без соблюдения протокола с основной целью прояснить и устранить брачные трудности своей сестры. В 1780 году он сменил Марию-Терезию на троне и, действуя авторитарно, начал проводить либеральные реформы, за что получил прозвище «просвещенный деспот». Дважды овдовев и не оставив выживших детей, он скончался во время Французской революции 20 февраля 1790 года, незадолго до своего 50-летия.

Хотя Австрия рассчитывала, что Мария-Антуанетта повлияет на политику Франции в Европе, императрица не питала иллюзий, быстро осознав, что ее дочь не способна на это. Их переписку зачастую принимают за проявление авторитаризма, чтобы подчинить себе Францию, в то же время она свидетельствует о глубокой материнской тревоге этой проницательной правительницы, которая столь часто отчитывала дочь не только чтобы контролировать, но и чтобы защитить ее. Хотя Людовик XVI редко отказывал супруге, он строго следовал национальной монархической традиции, которая не наделяла королев политической властью. Несмотря на то что теперь она была француженкой, Мария-Антуанетта оставалась сильно привязана к своей семье и родине. Но могло ли быть иначе, если прозвище «австриячка» преследовало ее с первого дня? Она открыто предпочитала тех, кто служил связующим звеном между двумя странами, выражая поддержку и симпатию лотарингцам, при этом не скрывая неприязнь, доходившую до ненависти, к остальным, – эта молодая женщина, не склонная к притворству, никогда не отрекалась ни от своего происхождения, ни от полученного воспитания.

Кроме возраста, у королевской четы решительно не было ничего общего. Она любила очаровывать, он это игнорировал; она была расточительна, он экономен; она была обаятельной, он – грубоватым; она обожала ночные забавы, он вставал засветло; она ела понемногу, он ценил хорошую еду; она жаждала праздников, он предпочитал занятия… Все казалось противоположным. Однако в силу юности и других причин их объединяла внушаемость: она поддавалась влиянию из-за стремления быть любимой и всем нравиться, он – из-за почти болезненной застенчивости и неуверенности в себе. При дворе оба страдали от строгого версальского протокола: он, хоть и не склонный к внешнему блеску, но более дисциплинированный, подчинялся ему с неохотой, а она, отчасти из-за характера, отчасти из-за воспитания, отторгала его настолько, насколько было возможно. Несмотря на то что в нарушении старинных традиций обвиняли Марию-Антуанетту, Людовик XVI также немало способствовал переменам. Среди прочих реформ молодой король отменил для своих братьев, графов Прованского и д’Артуа, обязательное обращение «сир» в пользу простого «месье». Возможно, на эту уступку, подчеркивавшую его привязанность к семье, короля вдохновила жена, которая желала установить теплые семейные отношения, как было в Вене. Но этот жест вызвал зависть со стороны графа Прованского, который презирал старшего брата, считая себя более достойным трона. Граф д’Артуа, напротив, был легкомысленным и своенравным любителем развлечений. В юности он сблизился с Марией-Антуанеттой и втягивал ее в свои забавы, что с учетом их возраста не было такой уж сложной задачей.

Среди прочих реформ королевская чета сократила число публичных трапез «за большим столом». Хотя Людовик обладал хорошим аппетитом и ел с удовольствием, а Мария-Антуанетта почти ни к чему не притрагивалась, даже не снимала перчаток, пара, по свидетельству одного британца, болтала и иногда весело смеялась во время таких трапез. Вместе они модернизировали придворные ужины, впервые усадив мужчин и женщин за один стол. Каждый по-своему обходил тягостный церемониал подъема и отхода ко сну. Король, спавший в личных покоях, посвящал утренние часы личной свободе, прежде чем отправиться в парадную спальню для публичного одевания. Нивелируя торжественность церемониала шутками, вызывавшими общее возмущение, он выглядел как дурак. Он не жаловал наследственных слуг и, если отсутствовал полюбившийся ему камердинер, брился сам [3]. Королева во многом избегала требований своей утренней и вечерней туалетной церемонии, завершая одевание в личных покоях. Пока король уединялся, занимаясь личными делами в обычном коричневом костюме, королева находила прибежище в Трианоне, где носила простую и неброскую одежду. Это была их отличительная общая черта: при любой возможности они сбрасывали бремя официальных одеяний, надевая что-то более личное. Король казался дикарем, которого пока еще не осмеливались критиковать, а королева – дерзкой и непристойной антиконформисткой. После первых публичных родов Марии-Антуанетты, во время которых сам король отгонял придворных, чтобы обеспечить жене приток воздуха, они решили ограничить число свидетелей, разрушив тем самым древние обычаи. Как современные родители, они любили своих детей за их индивидуальность. Когда в 1789 году умер старший мальчик, они оплакивали прежде всего сына, а не наследника трона.

Людовик XVI, жадный до знаний, владел несколькими языками, много читал, увлекался кораблестроением, картографией, аэростатическими экспериментами, математическими науками и химией, которой занимался наряду с ручными работами, скорее напоминавшими искусство и инженерное дело его времени, нежели бытовую самодеятельность. Странный монарх – этот «путешественник на месте», обожавший географию, но не выходивший за пределы ограниченной территории и никогда не исследовавший ни свою страну, ни свой народ. Как главнокомандующий без доспехов, он на расстоянии противостоял британской монархии, защищая зарождающуюся демократию молодой американской нации. Удивительный король, который начинал «с упорством» проводить современные реформы, но «с мягкостью» [4] отказывался от них, уступая давлению элит, переходя от одной системы к другой и теряя авторитет. Однако справедливости ради следует признать: хотя он нередко шел на уступки вместо того, чтобы настоять на своем, и ему недоставало твердости, Людовик XVI не был той жалкой фигурой, которая сейчас изображается в карикатурном виде. Будто даже сегодня Республика нуждается в оправдании своих хаотичных истоков, перенося ответственность за пролитую кровь на короля, который сам не пролил ни капли. Став правителем в слишком молодом возрасте, Людовик XVI оказался в плену запутанного наследия своих предшественников, метался между прошлым и будущим, нес тяжкое бремя короны, грозившее принести ему несчастье.

Мария-Антуанетта ощущала дух времени интуитивно, не прикладывая интеллектуальных усилий, она чувствовала дыхание свободы, которое в итоге окажется смертельным. Но как эрцгерцогине, воспитанной в образе матери, обладавшей полной властью, стать «истинной королевой» в стране салической правды, где от нее ожидали только поддержания внешнего облика деторождения и подчинения? Как существовать в такой среде, которая противоречила и примеру ее матери, и ее собственной личности? Предназначенная для будущего, эта независимая личность из Вены активно оказывала влияние на те области, где французской королеве было позволено проявить себя, – искусство и внешний вид. Обладая сильным характером, она, разумеется, не поощряла полумер. Нарушив господство французской барочной музыки, она поддерживала новые музыкальные жанры, что вызвало заговоры в самом управлении спектаклями. Играя на арфе, она ввела этот инструмент в моду, почти вытеснив старинный клавесин. Нарушив академические каноны, она предложила хореографа Новерра в Королевскую академию танца.

Но еще более значительным было то, что дочь императрицы общалась, поддерживала и продвигала талантливых женщин, хотя некоторые из них по своему происхождению не должны были к ней даже приближаться. Примером служат Маргарита Брюне, известная как Монтансье, бывшая светская дама (известная своими легкомысленными похождениями), блестящая руководительница театральной труппы и затем управляющая театром ее имени в Версале; мадемуазель Гимар, признанная великая артистка, но и известная распутница; мадам де Монтанкло, писательница, специалистка по женской литературе, которая возродила издание Le Journal des Dames[10]10
  Дамская газета (фр.). – Прим. пер.


[Закрыть]; и, наконец, Элизабет Виже-Лебрен, которую выбрали личной художницей в то время, когда в искусстве доминировали мужчины.

Женщина театра

Маргарита Брюне, она же Монтансье, родилась в Байонне в 1730 году. Некоторое время она входила в близкое окружение Марии-Антуанетты. Яркая фигура с бурной жизнью и легким нравом, она начинала как модистка в Сан-Доминго, затем стала актрисой в Париже, а позже – управляющей театром, названным ее именем, в Версале. Театр открылся в 1778 году в присутствии королевской четы. Монтансье помогала Марии-Антуанетте с организацией спектаклей в Трианоне. Целеустремленная и стойкая, она пережила Революцию и скончалась в Париже в возрасте 90 лет.

Скандальная танцовщица

Мари-Мадлен Гимар, родившаяся в 1743 году в Париже, обладала не только талантом танцевать с изяществом, соответствующим канонам Новерра, но и непревзойденной фигурой, которую умела подчеркивать со вкусом и оригинальностью. Содержанка влиятельных любовников, среди которых был Жан-Бенжамен де ла Борд, первый камердинер Людовика XV, от которого она родила дочь, Гимар вела роскошный образ жизни. В ее особняке проходили пышные приемы, на которых собирался весь свет Парижа. Уйдя на покой в 1789 году, она вышла замуж за танцора и скончалась в 1816 году в возрасте 72 лет, гораздо более незаметно, чем жила.

И затем была мадемуазель Бертен, исключительная предпринимательница, появившаяся из ниоткуда, «даже не буржуа»: вместе с ней королева произвела революцию в одежде как при дворе, так и в городе. С ней Мария-Антуанетта увлеклась модой – этот способ влияния на первый взгляд кажется поверхностным, но, чтобы понять его смысл и значение, нужно рассматривать его в контексте. Ведь, изменяя традиционные придворные стили одежды, она освободила двор от архаичного, застывшего в прошлом протокола. Более значимым проявлением ее гардеробного активизма были ее предпочтения, связанные со снятием телесных ограничений. Одежда, в которой она осмеливалась появляться на публике, увлекла за собой целое поколение женщин, которые стали ее адептами и критиками. Таким образом, Мария-Антуанетта способствовала изменениям женских силуэтов одежды, чьи драматические трансформации продолжались во время Революции и Империи.

Необычный король

Перед тем как перейти к королеве, стоит сказать несколько слов о внешности Людовика XVI. В возрасте 20 лет он набрал немного веса, что придавало ему солидности, когда появлялся в королевских одеждах. Согласно секретной переписке, Людовик XVI начал «стремительно» [5] полнеть в 1778 году, во время первой беременности Марии-Антуанетты, которая «значительно» похорошела. Возможно, это было проявлением того, что сегодня известно как синдром кувады[11]11
  Синдром кувады – комплекс симптомов, проявляющийся у людей, близких к беременной женщине.


[Закрыть]. «Он был похож на своего деда, но только хуже», – написал один британец в 1774 году [6], а через год другой соотечественник оценил, что тот «такой же, как и любой француз» [7]. Во времена Революции свидетель описал его в зрелые годы как «обманчиво схожего с Людовиком XV», но, в отличие от его жены, чьи черты по отдельности не были идеальными, но создавали гармоничное целое, его лицо выглядело каким-то «странным». Свои светлые длинные и густые волосы он припудривал, как того требовал обычай, и собирал в хвост, перевязанный лентой, или же пучок, перехваченный бархатом. Поскольку всех, кто занимался прическами, тогда называли парикмахерами[12]12
  Слово парикмахер дословно переводится как «изготовитель париков».


[Закрыть], складывается впечатление, что все мужчины носили парики. Это распространенное заблуждение, так как парики еще были в ходу, но не обязательны, и путаница возникала из-за терминов: цирюльники-парикмахеры для мужчин и мастера причесок для женщин. В любом случае внешность занимала его меньше всего. В конце концов, он мог рассчитывать на свою жену, которая уже демонстрировала немалые таланты в этом вопросе; если ему не хватало блеска, то у нее его было за двоих. Сдержанный монарх часто смеялся над новомодными веяниями, принятыми Марией-Антуанеттой, порой ласково шутя. «Этим летом, когда королева выбрала платье из темной тафты, король, смеясь, сказал: «Цвет блохи!» [8]

Людовик XVI не отличался поэтическим талантом. Тем не менее слово закрепилось, потому что этот оттенок неопределенного цвета стал одним из любимых у его супруги и встречался в различных вариантах. Так появлялись выражения «молодая блоха», «старая блоха», «брюшко, спинка или бедро блохи» и – вишенка на торте – «королевская блоха»! Вскоре отряды французских блох пересекли границы и заполонили гардеробы европейских модниц. Однако фантазии его жены не вызывали у него отторжения (за исключением некоторых экстравагантных причесок в начале правления, которые он справедливо считал нелепыми). Умением держать себя на публике Мария-Антуанетта значительно превосходила прежних королев и даже фавориток. А вот Людовик XVI почти полностью игнорировал уроки своих предшественников – настолько, что пренебрегал значением королевского внешнего вида для общества, которое еще подчинялось правилам, установленным Людовиком XIV. Это было не в его натуре и не соответствовало его времени. Граф д’Эзек упоминает один очень показательный случай: «Когда он взошел на трон, господин герцог д’Эстиссак, главный управляющий гардеробом, пришел спросить его указания по поводу нарядов. “Сколько обычно требуется за квартал?” – “Шесть, Ваше Величество”. – “Тогда изготовьте мне шесть костюмов из ратина”. Герцогу д’Эстиссаку пришлось объяснить ему, что бывают обстоятельства, когда величие трона требует других туалетов, а не только сделанных из ратина» (то есть шерстяного сукна темных оттенков) [9]. Несмотря на уважение к традициям, Людовик XVI принял эти советы сдержанно, не отказываясь от любимых костюмов из ратина и своей естественной скромности. Как продолжает тот же граф: «Утром до времени подъема или утреннего туалета король носил серый костюм. Затем он переодевался в костюм из однотонной ткани, чаще всего коричневого цвета, и носил стальную или серебряную шпагу».

Ограничив ношение роскошных костюмов воскресеньями, большими праздниками и официальными церемониями, Людовик XVI имел их в своем распоряжении достаточно, хотя их количество было чуть меньшим, чем у Людовика XV. Маркиза де ла Тур дю Пен описывает его так: «Он был великолепен в своих нарядах, которыми, честно говоря, он занимался мало, ведь надевал то, что ему давали, даже не посмотрев» [10]. Она также отмечала, что у него была плохая, совсем не королевская осанка, он был близоруким как крот, неловко носил меч и шляпу, ходил как крестьянин. Очевидно, что этот король предпочитал носить современную ему одежду, а не эпохи своих блистательных предков. Законы против роскоши, которые требовали одеваться в соответствии со своим социальным статусом, уже не действовали; богатые буржуа одевались как принцы, а их жены – как дамы высшего общества. Однако с точки зрения знати, исполненной ощущения своего векового превосходства, то, что могли позволить себе буржуа, было неприемлемо для короля. Придворные, «украшенные вышивкой по всем швам», привыкли к более сложным социальным кодам, не принимали простоту вкусов Людовика XVI, полагая, что его скромность нарушает привычные представления об их вековом господстве. В обществе считалось, что одежда все еще делает короля, и его недостаток во внешнем величии воспринимался как неспособность этого кроткого монарха править. Человек своего времени, Людовик XVI нарушал кодексы внешности, так же как ранее Жан-Жак Руссо или Бенджамин Франклин, посол Соединенных Штатов Америки, который предстал перед французской элитой в «демократичных одеждах» из темного сукна и без припудренного парика, не стесняясь своей лысины. И если эффектное появление американца восхищало светских людей, то вкусы короля, которые нравились народу, в высшем обществе были неприемлемы.

В личных тратах Людовик XVI был чрезвычайно экономен; будучи дофином, он уже тщательно записывал все свои расходы, фиксируя все, вплоть до последнего су. Парадокс этого монарха заключался именно в том, что он не сумел заставить других соблюдать те правила, которые сам себе предписывал. Однако в одном вопросе, касавшемся одежды, Людовик XVI настаивал напрасно. За исключением редких случаев, таких как его визит в новый порт в Шербуре в июне 1786 года, он не носил военную форму. В то время как «король-солнце» ввел моду на повседневную одежду в Версале, чтобы развивать торговлю французскими предметами роскоши, как военный он нередко появлялся в блестящих доспехах, символизирующих власть. Но Людовик XVI не последовал его примеру, хотя высокий рост мог бы принести ему немалые преимущества. В 1790 году, когда он еще мог утвердиться во время первого Праздника Единства 14 июля, он ошибся, представ перед народом в королевском церемониальном наряде (камзол, жилет, кюлоты и шелковые чулки), вместо того чтобы надеть форму защитника нации, на которую он еще имел право. В то время набирало рост движение санкюлотов, чьи грубые полотняные штаны символизировали рабочих, и королевские одеяния с кюлотами до колен некстати напоминали ненавистный образ режима, от которого Франция устала. Ни форма национальной гвардии, которую носил пятилетний дофин, ни красивые перья и туфли с республиканскими цветами, которые надела королева, не смогли бы изменить ситуацию.

Его походку, которую он унаследовал от своего отца, называли «неприятно качавшейся» [11], и сам Людовик XVI балансировал между двумя мирами: старым, которому он принадлежал по праву рождения, и новым, в который он стремился, но в котором ему не хватало характера утвердиться. Чтобы продолжить на более легкой ноте, упомянем забавную историю, которая подтверждает еще раз, как мало этот король заботился о своей внешности; ее рассказывает многословная баронесса фон Оберкирх, свидетельница визита короля Густава III Шведского во Францию под псевдонимом граф фон Хага:

«Визит графа фон Хага произвел при дворе настоящий фурор. Король был на охоте в Рамбуйе, королева поспешно известила его о госте… Камердинеры не нашли друг друга в нужный момент, унесли ключи, и никто не знал, где их взять. Граф фон Хага уже был у королевы; король по своему добросердечию не хотел им пренебрегать. Придворные помогли Его Величеству кое-как одеться… Все так спешили, что вышло как попало, но никто не заметил. Одна из пряжек на его туфлях была золотая, а другая – белая, в июне он надел бархатную жилетку! Его королевские знаки отличия были перевернуты, он был припудрен только с одной стороны, а бант шпаги еле держался. Королева была потрясена и расстроена (ее можно понять!). А вот король, наоборот, посмеялся, и заставил смеяться и графа фон Хага» [12].

Путешествие инкогнито

Члены иностранных королевских семей, посещавшие Францию с неофициальными визитами, путешествовали под псевдонимами, чтобы обойти протокол, требуемый этикетом. Таким образом, их принимали в Версале инкогнито и они передвигались по королевству без особой пышности.

В мемуарах часто встречаются упоминания о смехе Людовика XVI: его громкая спонтанность в сочетании с грубыми манерами и близорукостью, которая заставляла его щуриться, считалась недостойной монарха. Это укрепляло его репутацию короля, который нарушал приличия системы, привыкшей к показному величию. В период, когда демонстрация статуса имела особенную значимость, пренебрежение к внешности обернулось катастрофой. В отличие от Людовика XV, который своей распутной частной жизнью умалял священный статус монархии, но чтил внешние признаки, соответствующие своему званию, Людовик XVI оставался верным себе… и своей супруге. Его торжественная коронация, хотя и полностью соответствовала старинным обычаям (эту идею приписывают Марии-Антуанетте), не привела к нужным результатам и запомнилась главным образом огромными затратами и неловкостью молодого монарха. Странное предзнаменование: его корона, которая показалась ему такой тяжелой во время церемонии, не сохранилась, из нее вынули камни, а затем ее переплавили и для официальных портретов использовали корону Людовика XV. В завершение приведем три короткие цитаты, которые многое говорят об этом необычном монархе. Первая – пажа королевы в начале правления, вторая – знатного англичанина в 1788 году, третья – молодого добровольца национальной гвардии, служившего в Тюильри во время Революции:

«Присутствие короля не напугало меня; его лицо не оправдало моих ожиданий: оно было простым и добрым, я бы хотел, чтобы оно было более выразительным и величественным; его взгляд был взглядом отца, который смотрит на своих детей» [13].

«Король, без сомнения, не великий гений, но, что гораздо важнее, – он хороший человек» [14].

«В его неопределенном взгляде читались доброта, мягкость, безмятежность, и было невозможно… не испытывать к нему того интереса, который мы невольно ощущаем к безобидным существам» [15].