Текст книги "Королева моды: Нерассказанная история Марии-Антуанетты"

Автор книги: Сильви Ле Бра-Шово

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Дама в белом

Известно около десятка портретов мадемуазель Бертен. За исключением одного, где она изображена в синем платье, на всех остальных она одета в белое, что соответствует описанию немецкой писательницы Софии фон Ларош. В 1785 году, путешествуя с модисткой, которая показала ей Le Grand Mogol, София писала: «Ее платье было скромным, но изысканным, так как это был небрежный наряд из тончайшего вышитого муслина, украшенного широкими брюссельскими кружевами» [26]. Комментарии дамы из-за Рейна, которая опубликовала «Дневник путешествия по Франции» в 1787 году, вскоре после возвращения, на этом не заканчиваются. Они интересны, поскольку противоречат более известным высказываниям баронессы фон Оберкирх. Например, относительно поведения модистки: первая изображает ее за работой за столом, заваленным лентами, бахромой, цветочными украшениями и шелковыми кружевами, учтивой и весьма выразительной в рассказах о своей деятельности: «Ее природное красноречие придает ее речи изысканность, которая соответствует тому, как она создает красивые изгибы из крепа и цветов» [27]. Это, кстати, подтверждается детальными описаниями в счетах из Le Grand Mogol. В противоположность этому баронесса замечает: «Странная личность» с «говором весьма забавным… смесью высокомерия и простонародности, которая граничила с дерзостью, если не держать в жестких рамках, и становилась наглостью, если не напоминать ей о ее месте» [28]. Что ж, либо обе дамы, хотя и говорили по-немецки, по-разному воспринимали французский язык, либо вторая, одержимая своим дворянским статусом, не могла признать амбиций простолюдинки. Возможно, баронесса затаила обиду на «эту Бертен», когда та заставила ее ждать платье для представления, вынудив обратиться к конкурентам. Однако утверждать, что кто-то мог поставить на место личность, которая в магазине выставляла свой собственный портрет рядом с портретом королевы, – это уже повод для сомнений…

Весной 1779 года Париж сотрясла необычайная сенсация, вызвавшая шквал восторгов и зависти. В тот день толпы собрались на улице Сен-Оноре, чтобы посмотреть на королевский кортеж. На балконе Le Grand Mogol стояла мадемуазель Бертен со своими подчиненными. Завидев модистку, король приветствовал ее взмахом руки, на что та ответила реверансом. Тогда король встал и начал аплодировать, а за ним, один за другим, вся королевская семья и придворные почтительно склонились перед ней. Гордой Мари-Жанне это, конечно, прибавило тщеславия, а ее конкурентам доставило немалое огорчение. Что же касается знатных дам, то, несмотря на оскорбление, которое они испытали, видя беспрецедентное возвышение простой модистки, их стремление угодить королевской чете взяло верх. Они устремились в Le Grand Mogol с заказами, наперебой требуя личного внимания модистки, подобно провинциалкам, приезжающим в Париж специально, чтобы увидеть ее. Мадемуазель Бертен не могла удовлетворить всех и, ссылаясь на занятость с Ее Величеством, держала клиенток на расстоянии. Это породило череду мелких скандалов и слухов, охотно подхваченных язвительными хроникерами, которые изображали ее не иначе как хозяйку дома терпимости, принимавшую клиенток в окружении своих «гризеток» (девушек легкого поведения).

Вершиной провокации стало приглашение от Марии-Антуанетты посетить спектакль, куда модистка прибыла в сопровождении герцога де Дюра, первого придворного короля. Такой благосклонности двор ранее никогда не видел, и это вызвало негодование придворных, уже возмущенных своим исключением из круга приближенных королевы. Лишь благодаря своему таланту мадемуазель Бертен достигла высочайшего уважения со стороны королевской семьи – невыносимое оскорбление для консервативной знати, многие представители которой, кроме «древнего рода», не обладали другими достоинствами и были заняты лишь бездельем и праздностью. В Париже же, даже рискуя разориться, известные артисты и дамы из зажиточной буржуазии подражали королеве: все хотели носить творения Бертен. Был ли жест Людовика XVI в адрес модистки скрытым намеком на его реформы, призванные «активизировать торговлю и предоставить дельцам больше свободы» в Париже? Как бы то ни было, феноменальный успех мадемуазель Бертен значительно оживил рынок. Магазины модисток множились как грибы после дождя, создавая сотни рабочих мест и развивая французскую торговлю по всей Европе, окончательно закрепив за Парижем звание мировой столицы моды. Тем временем Мария-Анна Даникан-Филидор, служившая дофине со времен герцогини де Виллар, а также мадам Рено продолжали свою работу без особой огласки. Мадемуазель Александр потеряла свои позиции из-за стремительного успеха Бертен и заметного взлета мадам Помпей, второй модистки королевы. Мадемуазель де Сен-Кантен владела магазином Le Magnifique[22]22
  Великолепный (фр.).


[Закрыть] на улице Сен-Оноре, увековеченным в гравюре Габриеля де Сент-Обена. Она снискала некоторое внимание благодаря впечатляющей кукле пандоре, установленной в ее заведении, и оригинальным головным уборам, но не более того. В 1781 году талантливая мадемуазель Пико, бывшая работница Le Grand Mogol, открыла магазин А la Corbeille Galante[23]23
  Нарядная корзина (фр.).


[Закрыть], но оказалась в эпицентре скандала прямо в Версале. Эта барышня, распространявшая грязные слухи о своей прежней хозяйке и переманивавшая ее клиентов, случайно столкнулась с мадемуазель Бертен в Зеркальной галерее возле покоев королевы. Разъяренная Бертен якобы обрушилась на нее с оскорблениями и даже плюнула в лицо. Это столкновение стало поводом для громкого и затяжного судебного разбирательства, которое породило массу сплетен в салонах и привлекло внимание хроникеров.

Самым решительным из всех ее конкурентов был Жан-Жозеф Боляр, наследник семейного дела, чей магазин под названием А la Protectrice des Arts[24]24
  У покровительницы искусств (фр.).


[Закрыть] находился всего в нескольких шагах от Le Grand Mogol. Молодой и изобретательный, этот торговец модными товарами не сдавался в своем стремлении вытеснить «даму в белом» и занять ее место при дворе королевы. Ему чуть было не удалось этого добиться благодаря поддержке маркизы де Ламбаль, для которой он создал изящную и оригинальную вещицу. В центре букета, предназначенного для украшения декольте, располагалась ароматная розовая бутоньерка. Она скрывала миниатюрный портрет королевы, который выскакивал наружу благодаря хитроумному механизму с пружиной. Этот подарок действительно очаровал Марию-Антуанетту, но она осталась верна своей модистке. Разгневанная на маркизу, Бертен, по слухам, даже отказалась обслуживать ее какое-то время, пока королева лично не вмешалась и не помирила их.

Несмотря на свое творчество, Боляр не мог заменить Мари-Жанну Бертен. У него не было ни ее таланта, ни харизмы. Кроме того, он был мужчиной, а потому никак не мог быть принят королевой в личных покоях наедине. Несмотря на хвалебную статью в Le Journal des Dames в марте 1775 года, ему пришлось смириться с ролью «случайного» [29] поставщика для королевского гардероба. В 1779 году ему все же выпала честь изготовить одежду для новорожденной Марии-Терезы-Шарлотты, первого ребенка правящей четы, однако утешение оказалось слабым, ведь в заказ входил также гардероб для кормилицы! [30] Эти случаи надолго закрепили за Бертен образ «фурии». В прошлом многие историки изображали Мари-Жанну как самоуверенную карьеристку, своеобразного злого гения, который якобы увлек королеву в пучину легкомыслия, пользуясь ее наивностью. Считая, что таким образом защищают честь Марии-Антуанетты, они сводили ее образ к безвольной марионетке, лишенной вкуса и разума, что лишь усиливало стереотип о ее пустой натуре. Единственной виновной, по их мнению, выступала Бертен, которую представляли жадной и корыстной. При этом ее талант замалчивался, хотя даже самые ярые критики не оспаривали высочайшее качество ее работы. Эта упрощенная точка зрения несправедлива по отношению как к Бертен, так и к Марии-Антуанетте. Стоит задуматься: если ее любовь к моде объяснялась якобы отсутствием детей или сексуальной неудовлетворенностью, то как тогда быть с мадам Дюбарри, которая, кажется, этим не была обделена? Или, к примеру, с графиней д’Артуа, быстро ставшей многодетной матерью, но чьи расходы на наряды были сравнимы с затратами ее золовки [31]? Не следует также забывать о мужской половине двора, с их изысканными расшитыми костюмами, которые нисколько не уступали женским туалетам по сложности и утонченности. Не менее важно отметить, что, хотя услуги Мари-Жанны Бертен действительно были дорогими, утверждать, будто ею двигала лишь корысть, неверно. И вот почему.

До Мари-Жанны Бертен мало кто ценил изобретательность тех, кого называли «создательницами мод», чья роль сводилась к изготовлению одежды, но не к изобретению новых форм. Однако реформа гильдий, позволившая ей разрабатывать изделия от начала до конца, радикально изменила устоявшиеся правила. Страстно преданная своему делу [32], как и все творческие личности, она изобрела новые цветовые комбинации для тканей, составляла узоры для своих вышивок, кружев, газа, муслинов, лент и т. д. На нее работали исключительно высококвалифицированные ремесленники: производители тканей, вышивальщики, кружевницы, мастера по изготовлению лент, портные, закройщики, сапожники, перчаточники, изготовители вееров… Все они были отобраны с особой тщательностью. Самые современные английские фабрики поставляли ей газ и муслин, а итальянские мастера – искусственные цветы. Ее не пугали ни расстояния, ни стоимость – она стремилась к совершенству во всем. В Le Grand Mogol все было эксклюзивным и роскошным. Этот подход предвосхитил то, что позже назовут высокой модой, но лишь в некотором смысле. Теперь ей ничто не мешало одевать международную элиту [33] с головы до ног, от малейшего аксессуара до подобранных румян, но ценили ее главным образом за ручной труд. И хотя, несомненно, она создавала новые фасоны платьев для Марии-Антуанетты, эксклюзивные модели не принадлежали ей: тогда еще не существовало понятий авторства и подделки. Поэтому их постоянно воссоздавали портнихи, назначенные для работы с королевским гардеробом, а сама Бертен чаще всего ограничивалась лишь отделкой этих изделий. То же самое происходило и с ее основной клиентурой, которая приобретала мелкие детали и украшения, чтобы дополнить платья, вдохновленные гардеробом королевы. Это можно сравнить с тем, как сегодня у Chanel покупают только фирменные пуговицы и отделку, чтобы «узаконить» копию жакета, сшитого где-то еще. Осознавая, что она питает моду в самом широком смысле, Бертен брала за свое мастерство цену выше средней. На упреки она отвечала: «Разве Верне (художнику, писавшему морские пейзажи с видами французских портов) платят только за холст и краски?» [34] Это замечание было уместным, но понятным далеко не всем. Консерваторы, которые упорно видели в ней лишь работницу, осуждали подобные высказывания. Сегодня трудно представить, чтобы кто-то оспаривал креативность ведущих имен мира моды! Часто говорят, что, помимо выставления астрономических счетов, модистка использовала образ королевы для рекламы. Это правда, но явление не было ни уникальным, ни новым. Париж был полон роскошных магазинов, чей «маркетинг» давно строился на именах великих людей королевства. Например, амбициозный Боляр разместил на вывеске своего магазина профиль Марии-Антуанетты. Но, в отличие от конкурентов, Бертен не нуждалась в этом, потому что ее рекламой была сама королева, с которой она встречалась наедине. Это было неслыханно. Теперь давайте заглянем в святилище парижской моды благодаря описаниям восхищенных современников.

Прогулка по Le Grand Mogol

Интерес к моде и огромная популярность мадемуазель Бертен сделали ее магазин обязательным местом для посещения. Парижане, версальцы, провинциалы и иностранцы спешили туда толпами. Вечером после спектакля в Опере, при наличии связей, считалось верхом шика отправиться в Le Grand Mogol, чтобы увидеть платья, предназначенные для завтрашнего бала королевы. Однако для этого требовалось терпение: улицу заполоняли очереди из карет с гербами. В 1786 году, во время разгара дела с ожерельем, англичанка Фрэнсис Энн Крю вскользь упоминает об этом в своем дневнике, описывая, как весь Париж ловил каждое слово модистки и восторгался ее творениями [35]. Под язвительным пером английской леди мадемуазель Бертен предстает самодовольной и считавшей себя очень важной персоной. Тем не менее она не отрицает ее профессиональных достоинств, признавая, что работы Бертен являются образцами высочайшего совершенства. Баронесса фон Оберкирх, хоть и смотрела на Бертен свысока, была очарована ее «маленькой богемной шляпкой, изготовленной очень искусно, […] от которой сходил с ума весь Париж». Европейская аристократия также делала покупки в Le Grand Mogol. Среди ее клиенток была королева София-Магдалена Шведская, а также Мария Федоровна, великая княгиня, которая путешествовала по Франции в 1782 году со своим супругом, будущим императором Павлом I, под псевдонимами граф и графиня дю Нор. Мария Федоровна устроила настоящий шопинг-марафон и оставалась клиенткой Бертен в течение 10 лет. В России сохранились портреты, несколько измененных нарядов, а также описание сказочного костюма из золотого кружева на фоне вышитой парчи, где «одна лишь цветочная отделка была настоящим шедевром» [36].

Даже за звонкую монету нельзя было рассчитывать получить изделия, предназначенные для коронованных особ, до того, как они их наденут, и уж тем более те, что были изготовлены для Марии-Антуанетты. В этом отношении мадемуазель Бертен оставалась непреклонной, чем приводила в большое раздражение свою богатую клиентуру. В 1783 году она обосновалась в арендованном помещении на улице Ришелье, неподалеку от Пале-Рояля, нового модного квартала, принадлежавшего орлеанской семье. Здания, находившегося напротив прохода Сен-Гийом, на углу улиц Монпансье и Ришелье, больше не существует. Как и большинство модисток, мадемуазель Бертен работала на верхних этажах, без магазина или витрины – их она смогла приобрести только в 1789 году на той же улице. Помещения на четвертом этаже, как и все роскошные торговые заведения того времени, были «просторными и великолепными» [37], хотя и несопоставимыми с масштабами современных бутиков. По словам Софии фон Ларош, здание содержалось довольно плохо. Строгая немка оставила интересное описание второго Le Grand Mogol модистки: «По красивой лестнице попадаешь в прихожую, где с одной стороны двое служащих занимались бумагами, а с другой – две продавщицы измеряли ленты из крепа. Затем следовал большой зал с окнами, украшенными позолоченным свинцом, мраморным камином и лепным потолком, которые были великолепны» [38].

Среди дамастов, дофин, атласов с вышивкой и кружев около 20 нарядно одетых работниц трудились за большими столами. Они примеряли на манекены платья в процессе изготовления и вносили коррективы под пристальным взглядом своей начальницы в ответ на ее «хорошо» или «нехорошо». Все работницы тотчас обращали на нее внимание, не упуская ни одной детали комментариев своей хозяйки, ведь обучение в Le Grand Mogol считалось лучшей рекомендацией для карьерного роста. В 1785 году особенно многолюдно было на показе 280 платьев, заказанных испанским и португальским дворами к свадьбам их инфант (Шарлотты-Иоахимы Испанской и Марии-Анны Португальской). Настоящие поклонники моды приходили каждый день, чтобы наблюдать за процессом создания этих шедевров, таких как белое платье, украшенное пайетками, золотыми листьями и бахромой, серебряные кружева которого переплетались с нитями камней, имитировавших изумруды и рубины. Эти наряды вызывали восторг у современников, но их великолепие сложно представить сегодня. Этот неслыханный показ богатства вдохновлял одних, но порождал вопросы и вызвал горькую критику у других. София фон Ларош, вероятно читательница Жан-Жака Руссо, с жаром осуждавшего роскошь, отметила, что этот вид торговли обеспечивает пропитание сотням ремесленников. Разделявший более либеральные взгляды Вольтера редактор журнала Cabinet des Modes[25]25
  Кабинет мод (фр.).


[Закрыть] в своем красноречивом оправдании писал: «Роскошь возвращает бедным то, что у них отняло неравенство»…

Руссо, Вольтер и роскошь

«Под тем предлогом, что роскошь доставляет средства к жизни бедным, которых она не должна была бы плодить, она разоряет всех остальных и рано или поздно лишает Государство населения». «Чтобы кормить толпы слуг и нищих, ею же порождаемых, [роскошь] притесняет и разоряет земледельца и гражданина»[26]26
  Пер. с фр. А. Хаютина.


[Закрыть].

Жан-Жак Руссо. Размышления о происхождении и основаниях неравенства между людьми

«Если под роскошью понимать все, что выходит за пределы необходимого, то роскошь – естественное следствие развития человеческого рода; и, если он хочет быть последовательным, любой враг роскоши должен верить, как Руссо, что состояние счастья и добродетели для человека – это состояние не дикаря, но орангутанга».

Вольтер. Философский словарь, глава «Роскошь»

Не заботясь о размышлениях, предвещавших грядущие события, общество с нетерпением ожидало появления новых чепцов и шляп, которые скупали за баснословные деньги. Их ценность определялась тем, что они были связаны с самой королевой. Пора теперь рассказать о незаменимом напарнике мадемуазели Бертен, знаменитом Леонаре, или, вернее, братьях Леонар, ведь на самом деле их было трое.

6 «Наконец прибыл Леонар» [1]

Леонар, выдающийся мастер своего дела, занимал должность придворного парикмахера королевы. Он прибывал в Версаль для исполнения своих почетных обязанностей в экипаже, запряженном шестью лошадьми.

Мемуары графа де Сен-При

Маркиз и компания

Старший из братьев, Леонар-Алексис Отье, прибыл в Париж в 1769 году в возрасте 23 лет. Предположительно, он поступил в Академию парикмахерского искусства, основанную месье Легро, который обслуживал мадам Дюбарри и был автором «Искусства парикмахерского дела». В мае 1770 года несчастный Легро погиб, задохнувшись в давке во время трагического фейерверка на площади Людовика XV, устроенного по случаю свадьбы Марии-Антуанетты и дофина. Его смерть открыла путь многообещающему ученику, который занял место своего наставника. Леонар основал собственную академию, намереваясь обучать камердинеров и горничных из знатных домов парикмахерскому делу. К нему присоединились два его брата, Жан-Франсуа и Пьер Отье, а также двоюродный брат по матери, Жан-Пьер Виллануэ, которые тоже прошли обучение в его школе.

Так появилась «династия» Леонаров. После того как месье Ларсёнер отошел от дел, а месье Леге умер, Жан-Франсуа и двоюродный брат Жан-Пьер поступили на службу в Версаль в качестве камердинера и парикмахера королевы. Пьер, ставший парикмахером мадам Елизаветы, женился на дочери Леге.

Династия Леонаров

Леонар-Алексис Отье родился в феврале 1746 года в Альби, сын слуги Алексиса Отье и Катрин Фурнье. В 1780 году он женился в Бюке на мадемуазель Малакрида, художнице, которая вместе с сестрами состояла в трио «Три грации». С ней он позже развелся. Скончался в Париже в марте 1820 года [2].

Жан-Франсуа Отье, известный как Леонар-младший, родился в августе 1758 года в Памье [3]. Он так и не женился и был казнен на гильотине в Париже 25 июля 1794 года.

Пьер Отье родился в июле 1753 года в Памье [4]. В январе 1786 года [5] он женился на Маргарите-Розали Леге, камеристке мадам Елизаветы, от которой у него было 8 детей. Свидетельств о дальнейшей жизни Пьера почти не осталось, он скончался около 1814 года.

Великий Леонар, которого прозвали «Маркиз», прибывал в Версаль в сопровождении «Красавца Жюльена», своего элегантного напарника, и не был прикреплен исключительно к королеве. Совершив небольшую дворцовую революцию, Мария-Антуанетта сочла, что работа с другими дамами даст толчок его творчеству. Сам Леонар был энергичным и стильным, носил шпагу и выглядел как настоящий светский человек. Называя себя физиономистом, он превращал женские прически в настоящие архитектурные сооружения. Его харизма, неудержимая фантазия и мастерство принесли ему беспрецедентную славу. Прежде чем полностью раскрыть свой талант при молодой королеве, ему пришлось немного подождать: траур по умершему королю требовал строгих и сдержанных причесок, «соответствовавших случаю».

Но вскоре пришло время парикмахерского безумия. В октябре 1775 года Мария-Антуанетта появилась в королевском оперном театре в платье из газа, отделанном цветами, а ее голову венчало «нечто вроде дерева невероятной высоты» [6], украшенного перьями! Новости о таких новшествах, разумеется, дошли до Марии Терезии в Вене, которая немедленно потребовала увидеть эти сооружения: «Я вышлю моей дорогой матушке с ближайшей почтой рисунок моих разных причесок; она может посчитать их нелепыми, но здесь все настолько привыкли, что никто уже не обращает внимания – ведь так причесаны все» [7]. Скептически настроенная императрица ответила: «Признаюсь, рисунки французских уборов весьма необычны; я не могла поверить, что их носят, а тем более при дворе» [8]. Ее удивление легко понять, если прочитать живописное описание, оставленное графом де Вобланом, от которого волосы на голове встают дыбом!

«Над лбом возвышались волосы, тщательно начесанные и выпрямленные, густо смазанные жиром и обильно напудренные. Эта прическа имела строгие прямые углы, как выступающие, так и впадающие, что придавало ей угрожающий вид, словно у крепостной стены. По обе стороны лица и на шее прикалывали крупные, твердые локоны, также смазанные жиром, обильно напудренные, их надежно удерживали железные шпильки. Эти локоны обладали «привлекательным» свойством постоянно пачкать шею… Над упомянутой крепостью размещали подушечку из черной тафты, набитую конским волосом. Эта подушечка, быстро терявшая свою первозданную чистоту, цеплялась к крепости длинными железными шпильками, которые удерживали бесчисленное количество украшений, дополнявших прическу: ленты, цветы, косы и валики из волос. Волосы же на затылке, также жирно смазанные и еще более обильно напудренные, убирали то в несколько косичек, то в массивный пучок, который внушал страх всем предметам мебели и одежде, оказавшимся поблизости. Так как сзади прическа выглядела неряшливо из-за грубого перехода к пучку или косам, пространство между подушечкой и волосами заполняли крупными кокардами из крепа или тафты, чтобы скрыть эти уродливые начала кос и пучков. Я забыл упомянуть, что неумолимая мода вскоре заставила всех дам заменить белую пудру на рыжую. Она оставляла отвратительные пятна на лбу, шее и плечах. Весь этот сложный каркас венчался пучком белых перьев разной высоты!» [9]

Чтобы разрядить обстановку и элегантно причесать королевскую головку, мадемуазель Бертен и Леонар разработали новый стиль, гармонировавший с воздушными нарядами королевы. Этот оригинальный образ, вдохновленный столь любимым Марией-Антуанеттой балетом, прекрасно вписывался в дух времени и придавал облику несомненный шарм. Искусное переплетение газовой ткани, лент, жемчуга, часто дополненное бриллиантовой эгреткой, венчалось легкими белыми перьями, которые оживали с каждым грациозным движением Марии-Антуанетты. Прическа a la Reine («Как у королевы») была гениальным изобретением, принесшим огромный успех. С первых же публичных появлений этот стиль стал образцом, вернув величие, которого, естественно, ожидали от королевы Франции. Молодые дамы при дворе, а за ними и вся Европа мгновенно переняли эту моду: «Зрелище в галерее Версаля было восхитительным – словно лес перьев, колыхавшихся от малейшего дуновения ветра» [10]. Некоторые ворчуны, включая Мадам, сравнивали прически с конскими упряжками, но в конце концов и они, как все остальные, приняли их.

В 1779 году императрица с радостью получила портрет, написанный Элизабет Виже-Лебрен, на котором Мария-Антуанетта изображена в белом платье. Не упрекнув дочь за ее плюмаж, императрица написала ей: «Ваш большой портрет доставляет мне истинное наслаждение!» [11] Мария-Антуанетта сделала перья своим любимым украшением и отличительным знаком и носила их в самых разных вариациях на протяжении всей жизни. «Ее голова была украшена живописными конструкциями из белых перьев, но без всякой чрезмерности» [12], – комментировала в 1785 году немецкая писательница София фон Ларош. Тогда же она с почти детским восторгом описала прически Марии-Антуанетты и ее окружения: «Казалось, будто находишься в воображаемой стране, наблюдая, как порхают и колышутся над самыми очаровательными головками королевства столь разнообразные перья, ленты, кружева и цветы».

В городе услуги экстравагантного парикмахера стоили очень дорого не только из-за его мастерства, но и из-за того, что он имел честь прикасаться к августейшей голове королевы. Прическа стала настолько важной частью моды, что в 1777 году к гильдии цирюльников и парикмахеров присоединились 600 мастеров, вынужденных лавировать в условиях новой конкуренции. Леонар приезжал в Версаль из Парижа каждое воскресенье к полудню, ко времени утренней туалетной церемонии, чтобы «привести в порядок» волосы ее величества, а также в дни, когда его присутствие требовалось по особым случаям. Важно отметить, что, вопреки распространенным представлениям, Мария-Антуанетта не носила париков. Как и у многих женщин того времени, ее собственные волосы были очень длинными, и к ним при необходимости добавлялись искусственные пряди. Его братья, теперь все известные под именем Леонар, занимались повседневной укладкой. Жан-Франсуа, прозванный «Рыцарем», ухаживал за волосами королевы каждое утро, ему помогал двоюродный брат Жан-Пьер Виллануэ. Леонар и Мари-Жанна Бертен тесно сотрудничали, поскольку именно модистка подбирала украшения, а парикмахер воплощал их в прическе. В этом маркиз был непревзойденным мастером: помимо того, что он виртуозно завивал, начесывал, заплетал и пушил волосы, наносил помаду и пудру, он умело закреплял гофрированные пуфы из газа (которые повторялись в одежде), украшенные многочисленными лентами, цветами и перьями от модистки. Следует уточнить, что знаменитые прически à la Belle Poule[27]27
  Belle Poule (дословно – «прекрасная курочка») – фрегат французского флота в период 1765–1780 годов.


[Закрыть], à la frégate Junon («В честь фрегата «Юнона»), à l’indépendance («В честь независимости») или au triomphe de la liberté («В честь триумфа свободы»), где паруса и корабли, украшенные лентами, венчали головы в честь побед над Англией в Войне за независимость США, были лишь кратковременной причудой. Эти эксцентричные образы, возникшие по случаю громких событий, носили лишь на определенных мероприятиях, и вскоре они полностью вышли из моды.