Текст книги "Королева моды: Нерассказанная история Марии-Антуанетты"

Автор книги: Сильви Ле Бра-Шово

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

10 Синий. Белый. Красный

Личные качества короля и королевы были вполне достойны привязанности; однако произвол французского правительства в прошедшие века так плохо сочетался с духом времени, что даже добродетели монархов терялись в огромной массе злоупотреблений, которые их окружали.

Мадам де Сталь. Размышления о главных событиях Французской революции. 1818 г.

Из Версаля в Тюильри

В январе 1789 года в надежде оживить Францию, пребывавшую в глубочайшем кризисе, Людовик XVI созвал Генеральные штаты. Обстановка была взрывоопасной: стремительная инфляция, угроза голода, Париж – пороховая бочка. Со всех уголков страны в Версаль съехались 1200 представителей провинций, разделенных на три сословия: дворянство, духовенство и третье сословие. От Парижа до Версаля в мастерских портных кипела работа, чтобы вовремя изготовить одежду, предписанную этикетом для торжественной процессии Святого Таинства 4 мая, в которой должны были участвовать все. Собравшись на рассвете у церкви Нотр-Дам, депутаты трех сословий до 10:00 ждали прибытия кортежей короля, королевы, членов королевской семьи, принцев и принцесс крови и их свиты. После того как все вышли из карет, процессия, держа в руках свечи, двинулась через город к церкви Сен-Луи для участия в мессе. Впереди шествовало третье сословие, числом превосходившее остальные. Все были облачены в черное с ног до головы: простые плащи, шерстяные костюмы без излишеств, белые галстуки и строгие шляпы. Их единообразие, а также затраты на эту одежду оставались для них болезненной темой. Среди них – растворенный в черно-белом потоке, из которого впоследствии родятся костюмы будущего, загадочный Максимилиан де Робеспьер, вскоре ставший «неподкупным». Позже, словно в противовес, он выделялся элегантными костюмами и изысканными жилетами, иногда «цвета яблок», а также тщательно напудренными волосами. Лишь один непреклонный бретонец нарушил предписание: он появился в башмаках и традиционном костюме своей родной провинции, за что был встречен овациями. Дворянство предстало в атрибутах своего сословия: черные костюмы с отделкой из золотой ткани, украшенные белым кружевом, элегантные шляпы в стиле Генриха IV с белыми плюмажами, безупречно белые чулки, изящные перчатки и драгоценные шпаги. Блеск подчеркивал их превосходство. Менее состоятельным провинциальным дворянам было позволено обойтись без золотых пуговиц, но и так расходы многим казались чрезмерными. Высшее духовенство, облаченное в красные плащи, фиолетовые сутаны, украшенные пышными белыми кружевами, и четырехугольные шапочки, шествовало впереди Святого Таинства, под балдахином с узором из лилий, который несли принцы крови. Под крики «Да здравствует король!» процессию замыкал Людовик XVI в мантии из золотой парчи, расшитой бриллиантами, с орденами Золотого Руна и Святого Духа, с бриллиантами на пуговицах камзола, кюлотах, подвязках и пряжках туфель, со шпагой, усыпанной драгоценностями. Его голову венчала шляпа с плюмажем, на которой сиял Алмаз Регента.

«В последний раз в своей жизни королева предстала во всем своем великолепии» [1] – величественная, в церемониальном костюме, расшитом золотом и серебром, украшенном драгоценностями короны, среди которых были бриллиант «Де Гиз», алмаз «Зеркало Португалии», серьги «Мазарини» в форме миндаля. Высокие белые перья грациозно покачивались в ее прическе, которую украшали алмаз «Санси» и вплетенные лилии сорта «коронные императорские» (с XVI века они украшали дворцовые клумбы в императорских резиденциях Австрии) [2]. Марию-Антуанетту, окруженную дамами в роскошных нарядах, встретили в осуждающей тишине, которую нарушили лишь аплодисменты, адресованные жизнерадостному герцогу Орлеанскому, шедшему среди депутатов дворянства. У окон украшенных флагами домов на улице Дофин (ныне улица Ош) толпились люди, чтобы увидеть великолепное шествие, комментируя краткий обморок королевы, чье измученное лицо и влажные глаза не остались незамеченными. Ровно за месяц до собственной смерти в замке Мёдон, из окна, выходившего на площадь Армии, маленький больной дофин Людовик-Жозеф наблюдал за смертью французской монархии [3]. В церкви Сен-Луи, пол которой был застлан коврами с золотыми лилиями, мессе предшествовала проповедь епископа Нанси, с яростью обличавшего роскошь двора и косвенно критиковавшего Марию-Антуанетту. Немыслимо для храма, но проповедь была встречена аплодисментами. Мария-Антуанетта восприняла это как очередную унизительную пощечину и, вернувшись во дворец, плакала от обиды и отчаяния.

На следующий день, 5 мая, в специально построенном здании на территории дворца королевских забав открылась первая сессия Генеральных штатов. Сегодня от него осталась лишь разметка на земле. В полном зале, под огромным бархатным балдахином фиолетового цвета, украшенным золотыми лилиями, с трона, установленного на возвышении, Людовик XVI в королевской мантии, с алмазом Регента на головном уборе, произнес речь. Назвав себя «первым другом своего народа», он вызвал овации. Пока что всеобщее недовольство было направлено на его окружение и министров; сам король оставался священной фигурой, «отцом народа». Слева от короля сидела королева в фиолетовом церемониальном костюме с белой юбкой, расшитой серебром. Волосы украшали бриллиантовая диадема и перо цапли [4]. Ее внимательно изучали депутаты, пытаясь угадать настроение по выражению лица. Княгиня де Шиме, почетная дама, присутствовала на сессии в белом платье из тафты с серебряными блестками, в мантилье из легкой газовой ткани с мушками и чепце из газа с плетеным узором. Придворные дамы, в унисон с королевой и декором зала, надели наряды из муара, крепа или тафты в белых и фиолетовых тонах, украшенные блестками, бахромой, кистями из золота и серебра [5]. Дальше началась великая история: обсуждения, объединение трех сословий в Национальное собрание, Клятва в Зале для игры в мяч, Декларация прав человека и гражданина. Но образ короля, который был благонамеренным, но нерешительным и податливым влиянию, день ото дня терял силу. Пока депутаты горячо обсуждали новую конституцию во благо нации, в Париже один за другим вспыхивали бунты, кульминацией которых стало взятие Бастилии 14 июля того же года. В Версале, где царили растерянность и паника, атмосфера была мрачной, как и траурные одежды королевы и двора после смерти дофина. Осознавая опасность, Людовик XVI приказал своему брату, графу д’Артуа, и семейству Полиньяк покинуть страну в ночь на 16 июля. Один за другим близкие Марии-Антуанетты бежали с корабля. «Мои дети – моя единственная отрада», – писала она позже герцогине Жюль. На роль воспитательницы своих детей она назначила мадам де Турзель, которой направила письмо с рекомендациями. Оно демонстрировало, что, как любящая мать, она заботилась о детях, отлично знала их характер и учитывала особенности их окружения.

Герцогиня де Турзель

Луиза-Элизабет-Фелисите де Крой д’Авре, родившаяся в июне 1749 года в Париже, вышла замуж за Луи-Франсуа дю Буше, маркиза де Турзеля и де Сурша, в 1764 году. Она сопровождала королевскую семью во время побега в Варенн под псевдонимом баронесса фон Корф. Заключенная в тюрьму вместе с маркизой де Ламбаль, она чудом избежала сентябрьских массовых расправ и казни на гильотине. Под надзором даже в период Империи, остаток жизни она провела в замке Абондан в департаменте Эр, где написала свои мемуары. В мае 1832 года она скончалась в возрасте 83 лет в замке Груссе в Монфор-л’Амори у своей дочери Генриетты.

Герцогиня Девонширская, посетившая Париж в этот бурный период, побывала и в Версале. Хотя она была удивлена добрым здравием короля, вид королевы поверг ее в уныние. Та показалась ей изнеможенной, с печальным лицом. Герцогиня отметила, что Мария-Антуанетта «сильно поправилась и потеряла все волосы» [6], но при этом сохраняла остатки былого блеска. Этот комментарий приводит нас к легенде, как королева поседела за одну ночь, о чем рассказывала мадам Кампан. Согласно современным знаниям, седина возникает постепенно в процессе естественного обновления волос. Однако, как подтверждает выражение «поседеть от волнений», этот генетический процесс может ускориться под влиянием болезни или стресса. Вероятно, это и произошло с Марией-Антуанеттой, первые признаки седины у которой появились еще после скандала с ожерельем, что отметил граф Эстерхази, увидевший ее без пудры в июле 1786 года. Скорее всего, после того как три года спустя Мария-Антуанетта полысела (а герцогиня Девонширская это прокомментировала), отросшие волосы были уже седыми. Седину, которая перемежалась с волосами, светлыми от природы, долгое время скрывали под слоями цветных пудр. Один из молодых национальных гвардейцев, служивших в Тюильри в 1791 году, писал: «Без пудры ее волосы были бы слишком светлыми», – и это неудивительно, так как королева уже поседела. 5 октября разъяренная толпа, измученная голодом и жаждавшая мести, двинулась на Версаль. Людовик XVI в это время охотился в лесах Мёдона, а Мария-Антуанетта, как утверждала мадам Кампан, находилась в своем убежище в Трианоне, хотя это не подтверждается другими свидетельствами. Возможно, в тот мрачный день она укрывалась от дождя, или же избегала нежелательных гостей, так как ее сады теперь были открыты для депутатов, присутствовавших в Версале. Как бы то ни было, королева навсегда покинула тихий уголок. Людовик XVI, отказавшись применять силу против народа и тем самым прекратить бунт, предложил супруге бежать с детьми в Рамбуйе, где он к ним присоединился бы позже. Она решительно отказалась. Тем временем толпа продолжала марш по грязи и под проливным дождем. Ночь оказалась ужасной: по счастливой случайности королеве удалось избежать гибели от рук нападавших, желавших ее смерти. На следующее утро она без колебаний вышла на балкон, обращенный к Мраморному двору, и предстала перед бушующей толпой. Бледная, с растрепанными волосами, она была столь исполнена достоинства, что люди внезапно затихли. Наконец королевская семья покинула Версаль навсегда. Их карета следовала за процессией, во главе которой будущие санкюлоты на пиках несли головы стражей. Путь до Парижа занял шесть мучительно долгих часов. 300 женщин, участвовавших в шествии, носили кокарды «Нации», подаренные королевой и мадам Аделаидой, – жест, который оказался совершенно бесполезным. Так Людовик XVI, подавленный, но все еще полный надежды, и Мария-Антуанетта, сломленная, но не готовая сдаваться, прибыли в столицу, где провели почти три года в замке Тюильри. Вместе с детьми, мадам Елизаветой и оставшимися преданными людьми они переживали череду надежд и тревог. Претерпевая «страдания, печали и волнения» [7], королева оставалась изысканной, ведь что бы сказали, если бы она запустила себя? Ежедневно зеваки собирались, чтобы увидеть королеву с детьми в саду Тюильри, где их держали в заключении. Одни уходили с умилением, наблюдая, как она с нежностью прогуливается с «милым ангелом», пятилетним дофином, и «Муслинкой», своей уже довольно взрослой дочерью. Другие, как в зверинце, смотрели на «австрийскую курицу», как ее называли в грязных памфлетах, которые распространялись о ней повсюду.

«Помните, – говорила она своей камеристке, – против меня не употребят ни капли яда… клевета куда лучше подходит, чтобы убивать людей; именно она меня и погубит». Однако необходимо было показываться людям, вновь и вновь проявлять себя как мать и королева, не провоцировать и не разочаровывать, оставаться достойной ради монархии и самой себя. С 1787 года расходы на королевский гардероб начали снижаться и со временем стали вполне приемлемыми. В 1790 году счета мадемуазель Бертен уменьшились вдвое, как и расходы дам Помпей и Элофф. Перевезенный в Париж гардероб Марии-Антуанетты больше не претерпевал серьезных изменений. Помимо официальных нарядов, королева носила главным образом легкие платья из перкаля, канифаса или белой муслиновой ткани, а также пьеро, рединготы и платья а-ля тюрк. Между траурными периодами она сохраняла пристрастие к цветочным мотивам: в 1791 году в описаниях ее одежды упоминаются узоры из фиолетовых анемонов, вышивки с розами и васильками, барвинком, жимолостью, лютиками, ветками сирени, полевыми цветами и колосьями пшеницы [8]. Ее церемониальные наряды менялись только за счет новых украшений, которые чаще всего предоставлялись магазином Le Grand Mogol. Сотрудничество с мадемуазель Бертен продолжалось, что подтверждают упоминания о переработке ее прежних вещей: соболиный мех на платье из красного бархата, на котором была заменена отделка; птичьи перья на другом платье из розово-белого полосатого сатина; маргаритки на юбке зеленого платья а-ля тюрк; крупные кружева, украшавшие белую газовую юбку [9]. В апреле Le Grand Mogol доставил полностью переделанное платье из бело-голубого гроденапля, расшитое цветами того же цвета, дополненное шелковыми кружевами и тюлем, а также мантильей, отделанной тончайшим кружевом. Возможно, королева готовила его для празднования Пасхи в Сен-Клу, где она надеялась немного передохнуть на свежем воздухе, как в прошлом году. Однако ей запретили выезжать, и она, вероятно, надела его в Сен-Жермен-л’Осерруа, где королевская семья присутствовала на пасхальной мессе, отслуженной «присяжным» священником. С течением времени поставки из Le Grand Mogol становились все скромнее, ограничиваясь накидками, небольшими аксессуарами, чепцами, пуфами, соломенными шляпами, лентами и принадлежностями для отделки существующих нарядов. Ситуация ухудшалась с каждым днем, и Людовик XVI наконец согласился отправиться в крепость Монмеди (на границе с современной Бельгией). Ночью 20 июня 1791 года королевская семья покинула Тюильри.

Хотя побег был тщательно спланирован, его сценарий едва ли кажется правдоподобным, учитывая, какое строгое наблюдение установили над королевской семьей; несмотря ни на что, им удалось бежать. Для Марии-Антуанетты выход из дворца стал настоящим кошмаром: одетая в серое шелковое платье и черную накидку, с лицом, скрытым под темной шляпой с газовой вуалью, и тростью в руке, она заблудилась в ночи. В сопровождении лишь одного телохранителя в рединготе и сапогах для верховой езды она пересекла Сену по Королевскому мосту, дошла до улицы Бак, но затем повернула назад, снова сбилась с пути в темном лабиринте старого квартала напротив Лувра, которого сегодня уже не существует. Наконец она добралась до улицы Эшель – места встречи, где ее семья вместе с Ферзеном, стоявшим во главе операции, с волнением ожидала ее. Начался тревожный путь, и все сразу пошло не так, как было задумано. Эпопея королевской семьи завершилась в Варенн-ан-Аргоне, откуда их под палящим солнцем и с барабанным боем доставили обратно в Париж. Грязные и изнуренные, они вернулись в Тюильри, который замкнулся вокруг них, словно тюрьма. Более удачливый и лучше подготовленный граф Прованский, бежавший той же ночью, достиг своей цели. Для Людовика XVI все было кончено: отныне отголоски его репутации доброго короля, его простота и природное добродушие больше не имели значения. «Людовик-беглец» больше не был королем. На его пути мужчины больше не снимали шляп, нанося таким образом немое оскорбление тому, кто еще недавно вызывал уважение.

В январе 1792 года времени для пышных нарядов уже не оставалось. Мадемуазель Бертен лишь «подготовила» церемониальный наряд из голубого атласа к празднованию Нового года, «освежив» шелковые кружева и добавив новый волан из газа. В начале марта Мария-Антуанетта потеряла брата Леопольда и облачилась в глубокий траур, для которого модистка поставила подобающие черно-белые наряды. 20 июня 1792 года дворец Тюильри впервые подвергся штурму. Людовик XVI, которого санкюлоты заставили надеть красный колпак, отвечал на беспорядки лишь своей решимостью к ненасилию. 14 июля он в последний раз появился на публике на Марсовом поле; Мария-Антуанетта, изнуренная страхом, наблюдала за церемонией с возвышения и заливалась слезами. Еще слышались возгласы «Да здравствует король», но вскоре никто не осмеливался их произносить. 10 августа манифест герцога Брауншвейгского, вдохновленный эмигрировавшими принцами и угрожавший Парижу вторжением коалиционных армий, ускорил назревавшее восстание. Дворец Тюильри был окончательно захвачен радикалами, накаленными до предела. Из окна, выходившего на площадь Каррузель, молодой Бонапарт, которому тогда было 24 года, с негодованием наблюдал за бойней швейцарской гвардии, которой Людовик XVI приказал сложить оружие. Наполеон запомнил этот урок. Под звон колоколов кровожадная толпа вынудила королевскую семью укрыться в зале Национального собрания, расположенном неподалеку. В панике Мария-Антуанетта, с красными от слез глазами, с лицом и грудью, покрытыми «полосами» [10] от сильных переживаний, предположительно порвала одну из своих туфель. Ее продали на аукционе в 2012 году; и если она подлинная, то ее черный цвет свидетельствует о том, что королева была в трауре, что также подтверждают счета мадемуазель Бертен за этот период и описание графа де Воблана, который упоминал короля в фиолетовом шелковом одеянии.

Памятные туфли Марии-Антуанетты

Черная порванная туфля с высоким каблуком, предположительно, была подарена 11 августа барону Эммануэлю д’Обье, рыцарю королевской палаты, и сохранена его потомками. Длина – 24 см, современный размер – 36,5. В том же стиле, но с низким каблуком, туфля из коричневого шелка была найдена в комнате королевы 10 августа и хранится в Музее декоративных искусств. Длина не указана, размер оценивается как 35-й по современным стандартам. Также потерянная 10 августа, туфля кремового цвета с коричневыми кантиками хранится в Музее Карнавале. Длина не указана. Пара мюлей с триколорными рюшами, датируемая 1790 годом, была продана на аукционе в Тулоне в 2014 году. Длина – 23 см, современный размер – 36. Мюли из зеленого шелка из Музея Ламбине в Версале и пара туфель в розовую и зеленую полоску, проданные на аукционе в 2014 году, соответствуют размеру 36,5. Музей изобразительных искусств в Кане хранит туфлю из замши с китайским загнутым носком, предположительно, потерянную королевой на эшафоте, хотя, вероятно, она была в черных туфлях. Длина не указана. Вокруг обуви, приписываемой Марии-Антуанетте, существует определенная путаница, которую невозможно разрешить и по сей день. Ореол загадочности вокруг этой темы объясняется почти фетишистским поклонением женским ногам в ту эпоху, а тем более ногам королевы, грабежами в Тюильри 10 августа, последующей торговлей ее вещами и культом королевы, который создали наивные современники.

После изнурительного дня ожесточенных споров между депутатами и членами Парижской коммуны, стоявшими за восстанием, королевскую семью пешком сопроводили в монастырь Фейян на улице Сент-Оноре вместе с несколькими приближенными. Их разместили в небольших кельях, поспешно обставленных мебелью, где они провели две ночи. Поскольку они имели при себе лишь ту одежду, что была на них надета, для них наскоро раздобыли чистое белье и кое-какие предметы первой необходимости; жена английского посла взяла на себя заботу о сорочках для маленького дофина. Хотя Мария-Антуанетта больше не задавала тон в моде, интерес к одежде в столице нисколько не угас, скорее наоборот. Никогда ранее внешнему виду не придавалось столь важное значение на всех ступенях социальной лестницы.

Свобода, равенство… мода!

Революционный период не принес значительных новшеств в женской одежде, за исключением моды на шляпы, некоторые из которых были вдохновлены фригийским колпаком. Мода на аналогичные модели появилась за десятилетия до Революции и оставалась актуальной с некоторыми изменениями и добавлением деталей и более выразительных линий. Основные изменения отражались в сочетании патриотических цветов. В 1790 году Journal de la mode et du goût[44]44
  Журнал моды и вкуса (фр.).


[Закрыть] перечислил следующие основные цвета: карминовый, алый, пурпурный, маковый, красноватый, пунцовый, розовый и фиолетовый. Все оттенки синего, включая «королевский», дополняли палитру. В сочетании с белыми тканями – батистом, муслином, льном – эти цвета образовали демократичную и модную гамму. На короткое время к ней добавился зеленый, символ надежды, вдохновленный пламенной речью Камиля Демулена, украсившего себя вместо кокарды листом с дерева из сада Пале-Рояль. Эти цвета находили отражение и в гардеробе Марии-Антуанетты, как показывают счета мадемуазель Бертен за 1791 и 1792 годы. Модницы того времени украшали себя пышными перьями, лентами и цветочными триколорами, которые запускал в производство бывший флорист королевы. Подготовка к первому празднику Федерации 14 июля 1790 года, ныне ставшему национальным, дала повод для патриотичных демонстраций, где мода играла свою роль. Париж навсегда останется Парижем… Женщины всех сословий – торговки, буржуа, артистки – отправлялись на строительные работы на Марсово поле, облачившись в белые платья, подпоясавшись трехцветными лентами, с остриженными волосами под шляпками с кокардами. Они толкали тачки и брали в руки лопаты, одновременно демонстрируя как свою кокетливость, так и готовность к труду. В честь этого события мануфактура Оберкампфа в Жуи-ан-Жоза создала узор красно-белого цвета с изображением короля, дающего патриотическую клятву в окружении семьи. Кокарды предлагались на любой вкус и кошелек: от роскошных, изобилующих лентами, до простых и доступных.

Об англомании забыли: что угодно называли «в честь Нации», «в честь третьего сословия» или «в честь Бастилии» – от пьес, песен и напитков до обувных пряжек и пудры для волос. На веерах отображались актуальные события и предпочтения, изображения героев-патриотов вытесняли с медальонов портреты членов королевской семьи, а в ушах сверкали «республиканские» серьги. Из остатков Бастилии делали украшения, которые могли быть изысканными и роскошными, как, например, у бывшей графини де Жанлис: небольшой обломок крепостной стены был отполирован и вставлен в золотую оправу, инкрустированную бриллиантами, с надписью Libérté (Свобода). Вскоре на прилавках появились безделушки в виде… гильотины. Парижская страсть к внешнему оставалась живой, просто сменила направление, отражая теперь патриотизм, где одежда должна была воплощать образ гражданина. Сословные наряды и символичные красные каблуки старой знати демонстративно отвергались: по грязным парижским мостовым победоносно вышагивали в платьях à l’Égalité (За равенство). Обновленный гражданскими цветами, освободительный стиль, ранее инициированный королевой, теперь стал демократическим. Полоски, столь любимые Марией-Антуанеттой, приобрели республиканские цвета, вплоть до казакинов и юбок самых фанатичных сторонниц, тогда как менее активные и более бедные довольствовались недорогими трехцветными лентами. Главным хитом революционных лет стал редингот, теперь национальный, который носили «амазонки» прав, такие как Теруань де Мерикур, и буржуазные дамы, сочувствовавшие различным политическим лагерям. Тем временем повседневный облик Марии-Антуанетты мало чем отличался от облика парижанок среднего класса. Если ее одежда была более качественно скроена из изысканных тканей, то общий вид был абсолютно идентичен. Разница заключалась примерно в том же, что и сегодня между джинсами массового производства и люксовыми от известного бренда. Так описал королеву один удивленный очевидец: «Я видел королеву в повседневном наряде […] в простом белом платье и с чепцом из газа с розовыми лентами, она выглядела точно как простая буржуа» [11]. В июне 1790 года Le journal de la mode et goût кратко упомянул ее: «С восшествием на трон Людовика XVI молодая королева сбросила все предрассудки и старинные ограничения; даже в дни официальных выходов все поспешили следовать новой моде, которая до сих пор допускалась только для небрежных повседневных домашних нарядов».

За годы, проведенные в Тюильри, гардероб Марии-Антуанетты перестал настраивать против нее: теперь, когда ее можно было видеть собственной персоной, одежда не вызывала критики, и это неслучайно – многие из ее прежних модных новшеств уже вошли в обиход. Показываясь народу в первое время после прибытия в Париж из своих покоев, она раздавала женщинам, требовавшим этого, ленты и цветы, снятые со своей шляпы, – символический жест, эффект от которого, однако, оказался недолговечным. Роскошные украшения, которые она надевала во время редких официальных появлений, больше никого не смущали: как отметил один из очевидцев, они были «безупречны» [12]. Но несмотря на то, что теперь она была как на ладони, распространявшиеся о ней клеветнические фантазии сеяли смуту. Колеблясь между восхищением ее достоинством и недоверием к столь величественным манерам, многие считали ее гордой и надменной, поддаваясь влиянию грязной литературы ультрарадикальных изданий.

Это ощущение усиливалось в сравнении с королем, который, всегда лишенный блеска, теперь выглядел преждевременно постаревшим, уставшим, даже изнуренным. Даже в 1790 году, несмотря на траурное черное платье и очень скромный головной убор, королева оставалась «несмотря на удары судьбы, красивой, величественной, как роза, по которой пронесся холодный ветер, но которая все еще сохраняет свой цвет и красоту» [13], как писал один русский путешественник. Контраст их внешнего облика был не в ее пользу: чем более слабым выглядел король, тем сильнее казалась она. После возвращения из Варенна Мария-Антуанетта начала переписку с депутатом Антуаном Барнавом. Будучи спутником королевской семьи на обратном пути, Барнав стал посредником триумвирата, поддерживавшего идею конституционной монархии. Он пытался склонить к ней королеву, а та стремилась сохранить если не власть, то хотя бы достоинство монархии. Тем временем Аксель де Ферзен прилагал усилия за пределами Франции, чтобы объединить иностранные державы на конгрессе для переговоров с французскими властями. Целью было удержать армию эмигрировавших принцев и избежать войны, которая непременно обернулась бы гражданским конфликтом. Король и королева не желали ее, надеясь, что в условиях мира французская монархия сможет сохраниться. Находясь под строгим надзором в Тюильри, охваченная страхом за свою семью и зная, что ее саму хотят убить, Мария-Антуанетта проявила качества, достойные ее матери. Она тайно получала от Ферзена информацию об обстановке в Европе, а от Барнава – новости из Парижа [14].

Новая конституция, провозглашенная в сентябре 1791 года и принятая Людовиком XVI, требовала создания конституционной гвардии для монарха, которого теперь называли «королем французов». Выбор обмундирования для этой гвардии вызвал ожесточенные споры между королевой и Барнавом, отношения которых, как выяснилось позже, стали всем известным секретом, о чем свидетельствует сам Ферзен. По Европе ходили слухи о любовной связи между королевой и ее тайным советником, что добавляло еще одну мнимую «победу» к бесчисленным клеветническим вымыслам, направленным против нее. Депутат безоговорочно одобрил выбор синего, белого и красного цветов, подчеркивающих «сближение народа с королем», но бурно возразил против желтых отворотов, напоминавших о кюлотах армии сбежавших принцев, что, по его словам, могло «сплотить народ с якобинцами». Желая явно отличить королевскую гвардию от национальной, Мария-Антуанетта не уступила, резко заявив, что «бледно-желтый» цвет нельзя спутать с «золотистым». Барнав, возмущенный подобными доводами, раздраженно ответил: «Нельзя ничего ожидать, если приходится выбирать между королевством и обмундированием». Королева в конце концов уступила и больше не возражала, так что от бледно-желтых отворотов решили отказаться. Новая, но недолговечная королевская гвардия была признана «одетой довольно богато».

Антуан Барнав

Депутату из Гренобля было 28 лет, когда он представлял свой родной регион на Генеральных штатах 1789 года. Сначала он был радикальным левым, но в дальнейшем его политические взгляды изменились. Ему было поручено вернуть королевскую семью из Варенна, и 3 дня он сопровождал их в карете. Последовала секретная переписка, продолжавшаяся полгода, чтобы убедить королевскую семью в правомерности и срочности установления конституционной монархии. Мария-Антуанетта стала посредницей в этом процессе, стремясь сохранить корону своего мужа и сына, а затем сосредоточив все усилия, чтобы спасти их жизни. Барнав вернулся в Гренобль и был арестован вскоре после взятия Тюильри, когда в железном шкафу были обнаружены компрометирующие документы. В ноябре 1793 года, через шесть недель после казни Марии-Антуанетты, он сам был обезглавлен.

Случай с обмундированием прекрасно иллюстрирует культ внешнего вида, царивший в эпоху Революции. Политика находила свое отражение в гардеробах, которые могли пропагандировать любые мнения, от надежды на продвижение для одних до страха быть оскорбленным или арестованным в качестве подозреваемых для других. Даже в 1794 году, во времена Террора, когда Марии-Антуанетты уже не было в живых, мода, которую она помогла распространить, оставалась актуальной. В июне того же года на празднике Верховного Существа, придуманном Робеспьером и организованном художником Давидом, толпы женщин в белых платьях собрались в мифологически-пасторальной постановке. Среди них выделялась группа из «тысячи молодых красавиц, украшенных венками из роз и васильков» [15], изящно сочетавшимися с трехцветными плюмажами [16] знатных участников процессии.

В стремлении к «возрождению» французского костюма художник, вдохновленный историей Древнеримской республики, идеи которой уже давно проникли в умы образованной молодежи, задумал создать «новую коллекцию», отражающую равноправные идеалы времени. Однако, вероятно, из-за скрытой мизогинии самого автора женщин идеи равноправия не касались. Видимо, на его вкус легких хлопковых тканей и тонкого батиста, популярных благодаря его коллеге Луизе-Элизабет Виже-Лебрен и покойной королеве, уже было достаточно… Термидор положил конец этой затее, над которой, вероятно, подсмеивался Вольтер из глубокой могилы. А что бы на это сказал Руссо?

Жак-Луи Давид

Художник, родившийся в Париже в августе 1748 года, был принят в Королевскую академию в 1783-м, а через 10 лет добился ее упразднения. Рано вовлеченный в Революцию, он присоединился к якобинцам, сблизился с Робеспьером и был избран депутатом Национального конвента в 1792 году. Давид проголосовал за казнь короля и присутствовал на допросе дофина, целью которого было дискредитировать королеву. После падения Робеспьера он отсутствовал в Конвенте, что позволило ему избежать смерти. В дальнейшем Давид стал официальным художником Наполеона I. После изгнания он умер в Брюсселе в декабре 1825 года. Несмотря на сложный характер, Давид обладал выдающимся талантом. Его самые известные произведения – «Клятва в Зале для игры в мяч» (так и не завершенная), «Смерть Марата», «Наполеон, пересекающий Альпы» и «Коронация Наполеона».