Текст книги "Королева моды: Нерассказанная история Марии-Антуанетты"

Автор книги: Сильви Ле Бра-Шово

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Англомания

Британская аристократия предпочитала проводить время в загородных поместьях, и их расслабленные повседневные наряды вызывали у французов невероятный восторг. Они органично легли на популярные тогда идеи Руссо, согласно которым возвращение к природе соседствовало с идеалом равенства. «Квинтэссенция хорошего вкуса и высшая степень дерзости» [23] – все должно было быть «фешенебельно», в британском стиле. Мария-Антуанетта очень рано проявила особую приветливость к многочисленным британцам, которые проживали во Франции или путешествовали по ней. Особенно приветлива она была с герцогом Дорсетом, послом в Париже, близким другом герцогини Девонширской, которая, в свою очередь, дружила с Иоландой де Полиньяк, известной в их кругу как «Литтл По».

Герцогиня Девонширская

Джорджиана Спенсер, родившаяся в июне 1757 года, вышла замуж в 17 лет за Уильяма Кавендиша, герцога Девонширского – богатого аристократа, но плохого супруга. Она несколько раз бывала во Франции и подружилась с Марией-Антуанеттой. Активно участвуя в политике в партии вигов и пережив бурную личную жизнь, она скончалась от болезни в марте 1806 года. По родословной герцогиня Девонширская является тетей леди Дианы в пятом поколении.

Естественно, общество Трианона быстро переняло англоманию. Освободившись от одежды, регламентированной этикетом, они нарочито нарушали условности, выбирая своего рода антимоду, вдохновленную непринужденным стилем с Туманного Альбиона. Мужчины носили сюртуки из шенилла (мягкой ткани с коротким ворсом), женщины – лаконичные платья, дополненные скромным фишю. Весной 1780 года по приезде своих подруг детства, принцесс Гессен-Дармштадтских, Мария-Антуанетта удивилась их нарядным туалетам. Она отправила им предупредительное письмо, сообщив о дресс-коде Трианона, и вежливо попросила, «поскольку мы в деревне» [24], не приезжать в церемониальных костюмах, а их спутникам предложила выбрать обычный сюртук.

Англомания достигла пика: повсюду расцветали английские сады; по загородным дорогам катались в легких одноколках, гарцевали на лошадях в лондонских упряжках; заводили английских собак; пили «пунш» в уютных нарядах из шенилла; прогуливались с тростью и даже в будуарах хвастались сапогами в стиле британских лордов; на званых ужинах игнорировали изысканную французскую кухню, томно вздыхая от чисто британского «сплина»; следуя моде на язык Шекспира, общались с налетом английского пафоса, что ярко отразилось в эксцентричных письмах графа Прованского к Гастону де Леви. В салонах играли в «вист» и обсуждали «спорт»; на равнинах Саблон в Венсенне восторгались конными скачками; в Париже процветали «Вокс-холлы», а «рукопожатия» (shake hands) приводили в восторг молодую Марию-Антуанетту. В то время как в лондонских светских кругах оставалось популярным традиционное платье а-ля франсез, во Франции бушевала мода на платья а-ля англез и рединготы. Стиль британской аристократии оказал огромное влияние на французскую моду. Модистки, чьей задачей было превращать любую простоту в роскошь, быстро подхватили тенденцию, создав уникальный «французский» вариант англомании. Смешение английских фасонов и парижской изобретательности дало жизнь новым тенденциям. Шляпы герцогини Девонширской, якобы разработанные ею лично, вдохновили множество вариаций, как и те, что она носила во время визитов в Спа – космополитический курорт, привлекавший как лечебными водами, так и светскими встречами. Путешествия этой элегантной дамы были настоящим шоу, требовавшим сотни сопровождающих и нескольких кораблей. Мария-Антуанетта, подписчица [25] журнала La Feuille de Spa[36]36
  Вестник Спа (фр.).


[Закрыть] и периодического издания Le Magasin Anglais[37]37
  Английский журнал (фр.).


[Закрыть], внимательно следила за всеми новинками. В своей переписке британский офицер упоминает королеву за игрой в Версале в «широкой голубой шляпе и коричневом шелковом платье точно в английском стиле» [26].

«Французский шарм»

В 1786 году леди Фрэнсис Энн Крю иронично отметила, что удобство английской моды обогатилось типично парижской фантазией, считая элегантную сдержанность своих соотечественниц гораздо более утонченной. В то же время Fashionable Magazine[38]38
  Модный журнал (англ.).


[Закрыть] писал: «Это Лондон, как правило, диктует моду Парижу, а не Париж Лондону», а Magasin des Modes[39]39
  Журнал мод (фр.).


[Закрыть] замечал: «Мы могли бы сравнить эти две нации с кокетками, которые непрестанно завидуют друг другу, боятся оказаться похожими, но одна постоянно копирует другую».

Хотя английскую моду обожали, манеру одеваться британок часто считали несколько скованной по сравнению с французскими женщинами, «такими непринужденными и полными обаяния». История взаимодействия двух культур была долгой: даже само слово «fashion» произошло от нормандского «fachon» (французское «façon»), которое в XI веке пришло в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем. Несмотря на утверждения Fashionable Magazine, на деле именно парижский стиль и мастерство как никогда задавали тон в Европе. Вдохновляясь английскими базовыми элементами, парижские модистки добавляли к ним то самое je-ne-sais-quoi[40]40
  Дословно «не знаю что» (фр.). В искусстве XVIII века употреблялось в связи с невыразимой красотой искусства и эстетики.


[Закрыть], ради чего богатые английские леди и европейская элита стекались в Париж, и в первую очередь к мадемуазель Бертен.

В XIX веке, продолжая эту связь двух культур, молодой лондонец Чарльз Фредерик Уорт рискнул попробовать свои силы в Париже. Став французским подданным и кутюрье императрицы Евгении, большой поклонницы Марии-Антуанетты, он основал первый Дом моды, соответствовавший современным представлениям. В XX веке Габриэль Шанель возвела английские ткани, такие как джерси и твид, на вершину французской моды, и, замыкая круг, в 1996 году леди Диана стала одной из первых, кто появился на публике в творениях Джона Гальяно для Dior.

В предреволюционный период, когда увлечение англоманией носило скорее поверхностный характер, у некоторых проявлялась и политическая англофилия. Помимо страстного следования британской моде, герцог Шартрский, позже ставший герцогом Орлеанским, одобрял конституционную систему Англии и поддерживал эту идею. Итог всем известен[41]41
  Имеется в виду Филипп Эгалите, который проголосовал за казнь Людовика XVI, приходившегося ему двоюродным братом, и в том же году был казнен сам.


[Закрыть]. Он выезжал на королевскую охоту в английских экипажах, что выглядело как явный вызов его августейшему кузену. Людовик XVI, хотя и был раздражен, сохранял молчание, чем вызывал недоумение иностранных гостей, потрясенных его пассивностью. Во время своего первого визита во Францию в 1777 году брат Марии-Антуанетты Иосиф II предчувствовал опасность этого течения, которое он считал губительным как для своей сестры, так и для французской монархии. И он не ошибался. Сомневаясь в разумности этой светской прихоти, Луи-Себастьян Мерсье написал: «Таким образом, мы больше не боимся наших врагов. Мы привыкли к формам, которые с презрением отвергали 30 лет назад. Но взяли ли мы лучшее из того, что у них имелось?»

Эффект домино

Отныне в Версале велась двойная жизнь: официальная и неофициальная, что вынуждало двор к новым расходам, поскольку, как замечали современники, «в то время как королеву осуждали, ей же с остервенением подражали» [27]. Из тщеславия, конечно, но также чтобы завоевать ее расположение, в надежде на милости дамы тратили целые состояния. Их мужья, утратив ориентиры, уже не могли оценить стоимость «меняющихся фантазий» [28] своих супруг. Эти эфемерные модные прихоти оказывались вдвойне разорительными из-за хрупкости тканей, которые больше нельзя было просто обновить старинным кружевом, как в прежние времена. Холодное обаяние королевы, отдававшей предпочтение своему узкому кругу, не могло удовлетворить остальных придворных. Разочарованные и разоренные, они изливали свою горечь в салонах столицы, в то время как их жены, вдохновленные королевой, являли миру последние модные тенденции. Затем мода охватила и город, где «мелкие буржуа жаловались, что разорены прихотями своих жен и дочерей» [29], подражавших королевскому гардеробу, который стал доступен благодаря многочисленным модисткам всех уровней. «Королева – властительница моды; ее вкус – закон», – замечала хроника Tableau de Paris. Теперь состоятельные дамы из буржуазии, достигнув уровня дам высокого общества, иногда даже превосходили их в изысканности, что воспринималось как «посягательство на аристократию», пояснял Мерсье. Хотя смешение классов могло быть увлекательным на ночных балах, днем оно оставалось немыслимым.

Однако хотя Мария-Антуанетта стояла во главе этого процесса, она не единственная способствовала стиранию классовых границ. Здесь на сцену выходит самый «модный» дуэт королевства – герцог и герцогиня Орлеанские. Их резиденция внесла значительный вклад в распространение моды. По инициативе герцога, в то время еще герцога Шартрского, с 1781 года сад Пале-Рояля подвергся радикальным преобразованиям. Из привычного места прогулок под сенью вековых деревьев он превратился в первый в своем роде «торговый центр», посвященный удовольствиям и «шопингу». «Там можно увидеть и девушек легкого поведения, и куртизанок, и герцогинь, и добропорядочных дам», – писали современники. В этой шумной толпе встречались падшие женщины, простые буржуа и дамы высокого ранга, которых изысканная герцогиня Орлеанская изредка удостаивала своим визитом. Самые утонченные носили белые батистовые или муслиновые платья, дополняя наряд разнообразными шляпками и аксессуарами. Некоторые из сенсационных модниц, чьи экстравагантные наряды привлекали всеобщее внимание, получили прозвище «сумасшедших» [30]. Здесь предлагались последние новинки моды, включая такие изобретения, как легкое водонепроницаемое пальто из вощеной тафты, складывающееся в небольшой мешочек – предшественник современного дождевика.

Известно, что в 1788 году одна из лавок продавала рединготы последней моды по доступной цене [31]. В тот же период мадам Тейяр предлагала в своем магазине Au Pavillon d’Or[42]42
  В Золотом павильоне (фр.).


[Закрыть] полноценную коллекцию моделей, доступных по фиксированным и разумным ценам, что предвосхищало современный прет-а-порте. Готовый наряд можно было получить всего за двенадцать часов из любой ткани на выбор. Среди них была и модель «королевская» – «удобный и очаровательный наряд» [32]. Жажда моды была столь велика, что некоторые женщины шли на крайности, чтобы заполучить новинки, даже продавали свои тела ради роскошного платья. В эпоху, когда разврат был повсеместным, Пале-Рояль стал «храмом наслаждений, где блестящие пороки изгнали даже призрак стыдливости», – писал тот же Мерсье. Во времена Революции этот маленький государственный анклав, переименованный в Пале-Эгалите, стал оплотом сторонников герцога и трибуной пламенных политических речей.

Подражая маркизам и герцогиням, которые сами подражали королеве, буржуазия с энтузиазмом подхватывала модные тенденции, за ней следовала прислуга, а затем жены ремесленников и зажиточных торговцев. Сгорая от зависти, простая парижанка наблюдала за элегантными дамами, выходившими из карет, в то время как другие, запаздывавшие в этой гонке, изо всех сил пытались копировать знатных особ [33]. Несмотря на скромные средства, простолюдины не оставались в стороне: «жена клерка или владельца соседней лавки» [34] выбирала свои наряды «как ей заблагорассудится» [35], а скромные провинциалки, приехавшие работать в столицу, перенимали «элегантные парижские манеры», как, например, очаровательная кухарка, реалистично изображенная в Galerie des Modes [36] в своем деревенском карако, столь популярном среди городских модниц. Что касается этого ценного собрания гравюр, дающего представление о моде времен Марии-Антуанетты, стоит отметить, что не все представленные образы носились в точности так, как изображено, и самой королевой, и ее окружением. Значительное количество гравюр, созданных с натуры, представляли собой парижский модный пейзаж с налетом кокетства или сатиры, нередко намекавший на господствующий дух вольности. На них можно увидеть куртизанок в вычурных нарядах, хваставшихся своим успехом, гризеток и уличных проституток, обнажавших грудь, или страстных поклонниц моды без малейшего намека на утонченность. Все как в наши дни, когда коллекции с престижных подиумов перерабатываются для массового потребителя или же превращаются в стилистические провалы на примере некоторых медийных знаменитостей. Хотя Cabinet des Modes был более избирателен, он также продвигал тенденции, переработанные модистками в рекламных целях, вдохновляясь идеями своих более именитых коллег, включая, естественно, королеву. Однако эти два предшественника модной прессы практически не упоминают мадемуазель Бертен, за исключением скромной «прически со шляпкой», изображенной на одной из гравюр Galerie des Modes, где она сочетается с султаной, характерной для повседневного стиля Марии-Антуанетты в тот период. Если во времена правления Людовика XVI потребление одежды, зародившееся еще в середине столетия, ускорилось на всех уровнях социальной лестницы, можно ли считать королеву инициатором демократизации женской моды?

Отчасти, безусловно. Стремясь быть и казаться, первая дама королевства размывала иерархические границы в обществе, где одежда традиционно служила отличительным признаком классовой принадлежности. Используя это в своих интересах, Мария-Антуанетта оказала несомненное влияние, что становится очевидным на примере ее знаменитого платья-сорочки, о котором мы поговорим далее.

9 Смешение жанров

Она спускалась из своих покоев в простом белом платье, которое, хотя и без всякой вычурности, подчеркивало ее прекрасные формы. Ее длинные светлые волосы были убраны под простую соломенную шляпу.

Жан Николя Буйи. Мои итоги

История революционного платья

Среди простых белых платьев, которые предпочитала Мария-Антуанетта, платье-сорочка, в котором она изображена на картине Луизы Элизабет Виже-Лебрен 1783 года, остается наиболее интересным с нескольких точек зрения. Во-первых, благодаря новаторскому дизайну, а во-вторых, из-за того, что оно отражает не только образ королевы, но и изменения в положении женщин на закате Старого порядка. Это платье, чрезвычайно оригинальное и актуальное для своего времени, представляло собой легкий и прямой наряд, который надевали так же, как мы надеваем современные платья. В отличие от сложных конструкций традиционных платьев, оно было предельно простым, носилось поверх легкого полотняного корсета без косточек и изготавливалось из цельного куска белой муслиновой ткани. Сегодня, когда термин «муслин» ассоциируется в основном с шелком или его синтетическими имитациями, этот материал скорее напоминал бы очень тонкий хлопковый газ. Истоки этого платья остаются неясными, и существует несколько гипотез, которые мы попытаемся рассмотреть. Луиза Элизабет Виже-Лебрен изобразила мадам Дюбарри в подобном платье еще в 1781 году, из-за чего часто утверждают, будто именно бывшая фаворитка первой ввела в моду это новшество. Однако мемуары художницы уточняют: «Мадам Дюбарри носила лишь платья-пеньюары из перкаля или муслина». При этом термин «пеньюар» обозначает распашной наряд, а существующие счета ее поставщиков, включая мадемуазель Бертен [1], не упоминают платья-сорочки, подобного королевскому. Более того, на портрете не видно, платье спереди закрыто или нет, а кружевной воротник, перевязанный лентой, и крой рукавов стилистически сильно отличаются. Поэтому нельзя считать мадам Дюбарри создательницей платья-сорочки «на королевский манер».

Интересно отметить, что на картине, приписываемой Жан-Батисту Готье-Даготи и датируемой 1780 годом, Мария-Антуанетта изображена в Трианоне в ярко-голубом рединготе, под которым угадывается версия расшитого платья-сорочки, воротником схожего с тем, что мы видим на портрете мадемуазель Бертен. Любовь Марии-Антуанетты к белым нарядам началась задолго до этого. Еще будучи юной девушкой, Луиза Элизабет Виже упоминает, как случайно встретила ее в 1775 году во время прогулки с матерью в парке Марли: «Однажды утром я встретила королеву, прогуливавшуюся по парку с несколькими придворными дамами. Все они были в белых платьях, и такими молодыми, такими прекрасными, что мне показалось, будто я встретила видение». Однако происхождение платья-сорочки остается предметом споров. Одна из гипотез связывает его с костюмами креолок, знатных женщин с Карибских островов, которые привезли в Европу широкие покрывала из белой хлопковой ткани, известные как gaule. Однако термин, действительно существовавший в то время, обозначал постельное белье, как это видно из документа прачечной 1785 года [2]. Часто встречающееся в современной литературе, это название тем не менее не упоминается в статьях специализированных модных изданий того времени. По-видимому, термин gaule носил саркастический оттенок и ассоциировал эту одежду с ночной сорочкой. Если говорить о жительницах островов, то в La Galerie des Modes за 1779 год можно найти наряд, названный креольским, описанный как «в духе сорочки» и «левита». Однако он совершенно не похож на платья-сорочки королевы и больше напоминает пеньюары, которые носила мадам Дюбарри.

Со своей стороны, граф де Воблан, уроженец Сан-Доминго, невольно внес путаницу в вопрос о колониальном происхождении этого предмета одежды. Вернувшись во Францию летом 1782 года, когда хлопчатобумажные ткани широко использовались в Версале, а платье-сорочка уже существовало, он рассказывал об энтузиазме, вызванном ослепительно-белыми одеждами островитянок, утверждая, что именно они положили начало моде на белое. Это верно, но исключительно в отношении отбеливания. Настолько, что некоторые парижане, подражая торговцам из Бордо, отправляли свое белье в колонии для отбеливания. Если Мария-Антуанетта хотела встретиться с креольской графиней в ее «американских» нарядах и восхищалась ее белоснежным платьем, как пишет Воблан, то, скорее всего, речь шла именно о безупречной белизне, которой было трудно добиться в условиях континента. В то время это было настоящей проблемой, и исследования в области отбеливания хлопка активно развивались. Жан-Батист Бюффо, о котором уже шла речь в связи с мадемуазель Бертен, был, напомним, партнером Папийона де ла Ферте и интенданта графа д’Артуа в химической мануфактуре. Последняя уже явно играла важную роль, поскольку производство перенесли на земли Жавель (ныне территория коммуны Исси-ле-Мулино). В 1788 году, когда отбеливающее средство, или «жидкость Жавель», было широко запущено в продажу, оно позволило добиться той самой белизны тканей, которые сушили под солнцем на островах, одновременно дав мощный импульс моде на белое, остававшейся до этого момента роскошью.

Другой креольский след приводит к платьям стиля ампир Жозефины, будущей супруги Наполеона, которая прибыла в Гавр в октябре 1779 года, чтобы выйти замуж за Александра де Богарне. Однако в то время ей было всего 16 лет, она была неизвестна в парижских кругах, не бывала в Версале и, вероятно, уже оставила в прошлом gaule своего детства, чтобы войти в светский мир континентальной Франции. На самом деле ее платья, как можно предположить, были последней вариацией легких муслиновых нарядов эпохи Старого порядка. К слову, Жозефина носила английскую муслиновую ткань вопреки запрету Наполеона, который даже не замечал этого! Мода непрерывно развивалась, и этот процесс не остановила даже Революция. В ее нарядах можно найти стилистические элементы, характерные для гардероба Марии-Антуанетты, такие как прорезные рукава а-ля Генрих IV, вдохновленные костюмами версальских балов, а также вариант воротника Медичи, известный как херуска – термин, использовавшийся в счетах мадемуазель Бертен. С начала 1780-х годов Элизабет Виже-Лебрен, пророчица неоклассического стиля, подняла линию талии под грудь с помощью поясов, что видно на нескольких ее полотнах (включая автопортрет). Греко-римские образы, важные для академической живописи, оказали значительное влияние на ее современное творчество и личный стиль одежды. Известный импровизированный ужин, описанный в ее воспоминаниях, подтверждает это раннее увлечение. Кроме того, миниатюра Франсуа Дюмона, датированная 1792 годом, изображает Марию-Антуанетту в белом платье с херуской, подпоясанном прямо под грудью, с античными локонами, предвещающими стиль Директории. Что касается даты появления платья-сорочки королевы, можно предположить, что Мария-Антуанетта начала носить его примерно одновременно с рождением старшей дочери. Но было ли это во время ее беременности или после?

От платья à l’enfant к платью à la reine

В декабре 1778 года, спустя восемь лет брака, Мария-Антуанетта наконец родила своего первого ребенка – Марию-Терезу-Шарлотту, прозванную Мадам Рояль. Специальной одежды для беременных в то время не существовало, за исключением мягких корсетов, которые затягивались с обеих сторон, чтобы оставлять пространство по мере роста живота. Известно, что во время первой беременности королева, заметно поправившись, носила левиты – длинные платья с плотной спинкой и свободной передней частью. «Я совсем себя не утягиваю, только в той мере, чтобы поддерживать осанку», – писала она матери. Также упоминалось, что королева и принцессы носили белые платья из перкаля и легкие муслиновые накидки, когда вечером выходили на террасу д’Оранжери, чтобы освежиться на воздухе. Однако нет никаких свидетельств о том, чтобы в ее гардеробе присутствовали наряды, напоминавшие королевское платье-сорочку, также известное как à l’enfant или à la Jésus (как у Иисуса), что лишь добавляет путаницы. С середины века детская одежда начала меняться, особенно у британской аристократии, в то время как во Франции такие новшества появлялись реже. После публикации в 1762 году «Эмиля, или О воспитании» Жана-Жака Руссо, а также под влиянием рекомендаций прогрессивных врачей родители постепенно отказались от тугого пеленания младенцев и корсетов для детей. Привилегированные семьи переняли английскую моду и начали одевать своих малышей в легкие муслиновые платьица. Мария-Антуанетта поддалась советам матери не пеленать туго новорожденную Марию-Терезу. Подготовкой гардероба будущего ребенка она занялась с первых месяцев беременности. Хотя закупки были поручены княгине де Гемене, только что назначенной гувернанткой королевских детей, торговка бельем мадемуазель Вано по распоряжению Неккера заранее подготовила заказ для «Мадам, дочери короля» [3], одобренный Людовиком XVI.

Уже в январе 1780 года Мария-Антуанетта лично взяла под контроль гардероб своей дочери, заказав у швеи Гарнье легкие муслиновые платья в английском стиле, количество которых росло с каждым месяцем [4]. Образ дочери настолько ассоциировался с легкими муслиновыми нарядами, что девочку ласково прозвали «Муслинка». Граф д’Артуа, ссылаясь на популярную сказку, добавил «Серьезная», намекая на ее порой капризный характер. Однако как это связано с платьем-сорочкой для взрослых? Объективно сходство между детскими нарядами британских малышей, изображенных на картинах, и платьями королевы было поразительным: тот же материал, свободный крой, пастельные цвета, ленты на талии. Здесь на сцену выходит мадемуазель Бертен. Она активно использовала муслин и газ, которые закупала в Великобритании, в частности у фирмы Nelson & Co в Пейсли (Шотландия). Этот материал был шире и белее, чем местные аналоги во Франции [5]. С развитием британской текстильной промышленности и методов отбеливания, начавшихся после захвата Индии в 1761 году, муслин стал излюбленным материалом мадемуазель Бертен. Что могло вдохновлять модистку сильнее, чем новая технология, позволившая превратить ее любимую ткань из материала для отделки в полноценные платья? Впрочем, ничего удивительного: даже сегодня создание моделей тесно связано с выбором тканей, которые закупаются еще до разработки коллекций. А если принять во внимание все эти факторы, можно предположить, что платье-сорочка Марии-Антуанетты было вдохновлено одеяниями ее дочери, маленькой «Муслинки», столь долгожданного ребенка, ее «маленького я», которая полностью принадлежала ей, потому что родилась девочкой. Исходя из этой гипотезы и очевидного стилистического сходства между детскими и взрослыми моделями, можно предположить, что наряды маленькой «Муслинки» вдохновили на создание «королевских» платьев ее матери. Их сходство напоминает одеяния для Девы Марии и младенца Иисуса, переданные в дар для часовни Монфлиера. Аналогичное тому, что изображено на портрете королевы в голубом рединготе, «королевское» платье-сорочка является, без сомнения, творением модистки, созданным если не при непосредственном участии, то, безусловно, с благословения самой Марии-Антуанетты. Этот образ, как своего рода подпись, завершал воздушный кружевной воротничок, ставший эмблемой декольте королевских нарядов и придававший модели изысканную женственность. Позже манишка появилась в самых разных вариациях, включая «фишю-сорочки», которые переходили в декольте. Со временем, в предреволюционный период, она исчезла, а платье-сорочка превратилось в простое платье с круглым вырезом, выполненное из разных тканей и расцветок. Наконец, для тех, кто знает великих дам моды, которые ни за что на свете не позволили бы запечатлеть себя в чужих творениях, портрет модистки в платье-сорочке дает все основания без колебаний признать ее «соавтором» этого знаменитого наряда.