Текст книги "Королева моды: Нерассказанная история Марии-Антуанетты"

Автор книги: Сильви Ле Бра-Шово

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Покои Турзель

Сегодня покои Турзель состоят из четырех комнат антресоли и своеобразного чердака. Первоначальная планировка не сохранилась, так как во время Реставрации покои были перестроены для Мадам Рояль[33]33
  Так называли Марию-Терезу, старшую дочь Марии-Антуанетты.


[Закрыть]. По словам Луи Ле Ба, именно в тот год, когда был построен кабинет Меридиан, а мадам д’Оссён вступила в должность, на месте нынешней передней, ведущей к лестнице, которая поднимается в покои королевы, находилась комната со шкафами, так называемая маленькая гардеробная. Как вспоминает Полина в своих мемуарах, ее жилье погружалось в темноту уже с 14:00, что подтверждается свидетельством секретаря о расходе свечей в маленькой гардеробной.

Хотя мы не знаем, как выглядело это помещение тогда, расположение всего в нескольких шагах от покоев королевы позволяет предположить его назначение. Так как Мария-Антуанетта принимала мадемуазель Бертен несколько раз в неделю, им необходимо было иметь под рукой платья, чтобы завершить отделку (кружевом, газом, цветами, лентами, пуговицами и т. д.). Из-за этого происходил постоянный обмен между внутренними службами и Le Grand Mogol, где в зависимости от обстоятельств заканчивали работу над нарядами. Возможно, королева также держала рядом несколько предметов для повседневного туалета. Таким образом, давно отлаженная организация была полностью нарушена, к великому огорчению серьезного Луи Ле Ба. Секретарь был не первым, кто столкнулся с этим…

Луи Ле Ба был не первым, кто задавался вопросами о поставках от мадемуазель Бертен. Его коллега по фамилии Ле Брюн, занимавшийся делами графини д’Артуа, заинтересовался этим даже раньше. Примечательно, что его документы чудом сохранились до наших дней. Их изучение демонстрирует удивительно рациональное бюджетное управление, значительно более строгое, чем то, которое велось в окружении королевы. Уже с 1775 года поставки и счета мадемуазель Бертен подвергались тщательной проверке, велись переговоры, чтобы снизить суммы или хотя бы округлить. Из небольшой записки Ле Брюна 1780 года мы узнаем, что с целью продемонстрировать, что тарифы модистки завышены, были изготовлены точные копии одной из ее газовых накидок и пояса из Le Grand Mogol, которые стоили намного меньше [37].

Со своей стороны, секретарь мадам д’Оссён предложил проверять все изделия мадемуазель Бертен с помощью другой модистки, чтобы установить их справедливую стоимость. Эта идея не имела практического смысла и была отклонена. Ни он, ни другие преданные служители двора не учитывали креативность мадемуазель Бертен, которая на тот момент была неслыханной. Однако в 1783 году по предложению своего секретаря графиня д’Оссён распорядилась провести тщательную опись гардероба и сопоставила ее с выставленными модисткой счетами. Она действительно обнаружила некоторые расхождения в количестве, вычла их из общей суммы, начала обсуждать цены и добилась приятных скидок. Экономия оказалась незначительной, но мадам д’Оссён продолжала тщательно контролировать поставки и расценки мадемуазель Бертен. Эти споры, кажется, никак не повлияли на их добрые отношения, так как в 1786 году дама гардероба оставила свою подпись в брачном контракте племянницы мадемуазель Бертен [38]. В 1826 году наследники модистки сообщили дочери мадам д’Оссён о задолженности в 12 000 ливров [39]; это свидетельствует о том, что последняя сама была ее клиенткой.

В действительности деятельность Марии-Антуанетты с ее модисткой дублировала функции служителей гардероба, систему которых следовало бы полностью реформировать. Однако, за исключением замены главной смотрительницы гардероба, никаких значительных изменений не последовало. В результате параллельно сосуществовали две системы: с одной стороны, Мария-Антуанетта, стремившаяся лично участвовать в создании своего гардероба, и с другой – внутренняя служба, функционирование которой не поддавалось кардинальному изменению. В 1784 году, снова по идее Луи Ле Ба, даме гардероба было предложено испытать новую организацию, предположительно более экономичную. Мадемуазель Бертен оставили лишь наиболее креативную часть работы, убрав из ее обязанностей оформление манжет и отделку кружевами, за исключением нарядов для торжественных выходов. Часть платьев теперь отправлялась на доработку в мастерские мадам Помпей в Версале, ее труд и материалы обходились дешевле. Некоторые вещи доставлялись с улицы д’Оранжери службой Версаля, другие – иногда прямо от Бертен. В то же время служители гардероба продолжали изготавливать часть украшений, используя кружева, закупленные у мадам Помпей на метраж. Зачем упрощать порядок, если можно усложнить его!

В итоге «лечение» оказалось хуже самой «болезни». В 1787 году в книге учета мадам Элофф значилось не менее 270 метров шелковых кружев, и это далеко не все. Среди прочего отмечены 444 фишю и около 2500 метров лент. Учитывая, что существовало еще четыре поставщика, которые обеспечивали примерно такое же количество, общий метраж достигает поразительных 5000 метров. По сути ничего не поменялось: мелкие изделия и материалы поставлялись в поистине невероятных количествах для одной-единственной женщины, даже если это была самая кокетливая из королев: «Количество было настолько велико, что многие предметы отправлялись на списание, так и не будучи использованными», – писал Ле Ба. Хотя Мария-Антуанетта и согласилась сократить покупки у своей любимой модистки, служба гардероба, со своей стороны, закупала материалы у мадам Помпей в изобилии для «простоты и удобства», как выразился секретарь. Однако кажется, что версальские модистки все же имели доступ к королеве лично, поскольку мадам Элофф помечала заказы словами «по выбору королевы», хотя и крайне редко. В большинстве случаев значилось «для королевы», иногда с указанием имени служительницы, сделавшей заказ, или рассыльного. Возникает также вопрос о необходимости всех этих переделок: удлинения рукавов, переделки платьев и юбок, замены манжет, починки обуви «для королевы». Действительно ли все это предназначалось исключительно ей по причине предпочтений или экономии? Или вещи подготавливали к следующему списанию по реформе? Поскольку, увы, данные слишком разрозненны, трудно прийти к ясному пониманию ситуации. К тому же неизвестно, что именно оставляла себе графиня д’Оссён, а что раздаривала Мария-Антуанетта, щедрая на подарки. Что касается секретаря, то нельзя не отметить его тщательную работу: благодаря методичной оплате счетов дефицит бюджета сократился, а долги не накапливались. Уже это было немалой заслугой.

Мадемуазель Бертен против мадам Помпей

В 1782 году оборот у мадемуазель Бертен составил 72 346 ливров, у мадам Помпей – 17 587 ливров.

В 1785-м у мадемуазель Бертен – 87 597 ливров, у мадам Помпей – 25 527 ливров.

В 1787-м у мадемуазель Бертен – 60 225 ливров, у мадам Помпей – 25 248 ливров.

В 1790-м у мадемуазель Бертен – 47 735 ливров, у мадам Помпей – 10 208 ливров.

С 1782 года за гардеробом следила мадемуазель Ларсонье. В 1786-м она стала крестной матерью дочери мадам Элофф. Девочку крестили в Версале, в мае [40], когда реформа службы шла полным ходом. Можно ли на этом основании предположить наличие «конфликта интересов»? И да и нет, поскольку переплетение отношений – зачастую семейных – между дворцом и городом было нормой. В Версале злоупотребления были институционализированы на протяжении десятилетий. Людовик XV это прекрасно понимал, однажды признавшись своему министру Шуазёлю: «Воровство среди моей свиты огромно; но его невозможно прекратить… пусть остается этот неисправимый порок» [41]. Были затронуты все службы: конюшни, охотничий двор, ответственные за освещение и провизию… Даже самые низшие слуги пользовались натуральными льготами. Например, слуги, отвечавшие за освещение покоев королевы, получали ежегодный бюджет, сопоставимый с затратами на одежду. Право на белые и желтые свечи, закрепленное за слугами и горничными, приносило особенно высокие доходы, поскольку пчелиный воск был роскошью по сравнению с животными жирами, из которого обычно изготавливали свечи. Еда, которую не употребили семьи короля и принцев, ежедневно в огромном количестве оказывалась на городских рынках, принося доход слугам, отвечавшим за стол. Обильные ночные перекусы, так и не тронутые, перепродавались на следующий день камердинерами. Даже льняные салфетки (аналог современной туалетной бумаги) после стирки продавались через уполномоченных «по делам Его Величества», а зола из каминов перерабатывалась для изготовления мыла и других продуктов.

Такой порядок вещей никого не побуждал к экономии. На всех уровнях социальной лестницы стремились извлечь наибольшую выгоду, и траты были невообразимыми. Версаль представлял собой бездонную яму, из которой невозможно было выбраться без радикального пересмотра всей системы. Однако финансы государства не позволяли этого, поскольку упрощение сложной структуры должностей и наследственных обязанностей требовало бы щедрых компенсаций их владельцам, а также понадобилось бы определить пенсии слугам, часто трудившимся из поколения в поколение. Отказ от натуральных привилегий повлек бы повышение жалований и выплату компенсаций. Таким образом, ни один «королевский чиновник» не собирался поступиться своими интересами. Если в 1780 году под управлением Неккера удалось упразднить более 400 должностей в королевской свите, то затем Война за независимость США окончательно исчерпала бюджет. От могущественных вельмож до самых скромных все продолжали черпать из неиссякаемого источника, который казался вечным.

Что могла сделать Мария-Антуанетта, кроме как закрывать на это глаза? Ее осаждали просьбами разного рода [42], которые не решались адресовать самому королю, – кто за мужа, кто за сына, кто за слугу, – и королева, одновременно щедрая и искавшая покоя, подписывала финансовые распоряжения, даже не читая их [43]. В Трианоне, где она находилась вдали от жадного двора, Мария-Антуанетта наслаждалась иллюзией спокойной личной жизни. Однако эта ловушка быстро захлопнулась, и она оказалась под давлением алчных фаворитов, чью неблагодарность она не смогла заранее предугадать. В 1787 году, когда Мария-Антуанетта стала вмешиваться в государственные дела, пока Людовик XVI был не «в состоянии», как она писала, было решено сократить расходы на освещение ее покоев. В результате затраты сократились более чем вдвое, несмотря на компенсации, выплаченные работникам за потерянные доходы. Однако уже через год, под давлением камеристок, жаловавшихся на финансовые потери, старый порядок был восстановлен, что, разумеется, мадам Кампан предпочла не упоминать в своих мемуарах. В 1788 году Людовик XVI, вопреки протестам клана Полиньяк, который открывал список сокращений, решил упразднить множество ненужных должностей в свите своей непопулярной супруги, которую уже тогда обвиняли во всех бедах. Это было несправедливо, но удобно: знать и народ обрушили критику на королеву, избегая упреков в адрес короля, которого пока щадили. «Это была настоящая волна ненависти к ней» [44]. Королева, которая презирала придворный этикет, которую порицали и за пышные наряды, и за минималистичные платья, к тому же австриячка, была виновна во всем. Именно теперь рекомендации Марии Терезии, предостерегавшей свою дочь от излишней дружбы, расточительности и неумеренности в туалетах, приобрели смысл. «Король известен своей умеренностью, и вся вина ляжет на вас», – писала она в 1776 году [45].

8 Быть или казаться: парадокс Марии-Антуанетты

Заняв самый блестящий трон во вселенной, она не любила ни пышности, ни великолепия и с юных лет тяготела к уединенной жизни в тесному кругу близких.

Мемуары Александра де Тийи

Между двором и садами

При Старом порядке версальская роскошь была не прихотью монархов, а обязательством, которое подчинялось этикету, установленному Людовиком XIV в прошлом столетии. Короли и их семьи обязаны были величественно являться перед публикой – местными жителями, провинциалами и иностранными туристами, ни за что не упускавшими возможность увидеть столь присущие французам представления. Разношерстная толпа могла свободно входить в Версальский дворец – требовалось лишь прилично выглядеть. Хотя внутренние кабинеты оставались частными, в определенные часы большие покои открывались для посещения – так было заведено со времен «короля-солнца». По словам очевидцев, королевский кортеж, направляющийся на мессу через Большую галерею, производил невероятное впечатление, и даже те иностранцы, которые не особенно отличались симпатиями ко всему французскому, признавали его великолепие. Король и королева выступали главными действующими лицами этого обязательного спектакля, кульминация которого разыгрывалась по дороге на мессу каждое воскресенье. В переполненной галерее королевская чета шла рядом, их сопровождали члены семьи и батальоны дам, выстроенные по рангу. Самые модные из них старались держаться ближе к краям процессии, чтобы привлечь внимание.

Один английский путешественник был поражен «красотой Марии-Антуанетты, грацией ее фигуры и ее очаровательной улыбкой», тогда как Людовик XVI показался ему «серьезным и меланхоличным» [1]. Безразличный к своему внешнему виду, король полагался на выбор своего камердинера, но при этом производил впечатление благодаря «самым красивым тканям и дорогим вышивкам шелком, золотом или пайетками» или, следуя моде, «бархатному фраку, полностью покрытому крошечными блестками, что делало его ослепительным» [2]. Мария-Антуанетта, превращая навязанное показное служение в личное представление, появлялась в необыкновенных нарядах не только из долга, но и ради собственного удовольствия. София фон Ларош, посетившая Версаль в 1785 году, видела, как королевский кортеж направлялся на мессу, и оставила такое описание: «Затем появились пажи, гайдуки, камергеры, шествовавшие впереди, за ними с царственной осанкой и походкой шла Королева в белом платье на панье и с белым плюмажем на прекрасной голове, шлейф нес паж».

Две сестры ее мужа, мадам Аделаида и мадам Виктория, а также мадам Елизавета сопровождали ее, также облаченные в белое. Остальные дамы, в черных платьях, со стальными украшениями, очень модными в периоды траура, создавали резкий контраст с красными нарядами пажей, украшенными золотыми галунами, и расшитыми серебром венгерками гайдуков. Эти лакеи высокого роста пользовались популярностью в немецких землях. При дворе Мария-Антуанетта рассчитывала на внешний эффект своего гардероба, а в садах отдавала предпочтение модным тенденциям. Согласно различным источникам, примерно в 1779 году, вскоре после рождения первенца, завершив обязательные церемониальные выходы, блистательная королева, которой едва исполнилось 25 лет, носила исключительно белые платья из перкаля или легкой тафты и самые простые шляпки, а бриллианты доставала из ларца в исключительных случаях. Однако еще в 1775 году в переписке одной британки упоминается ранняя усталость Марии-Антуанетты от пышных нарядов: она описывает, как королева инкогнито присутствовала в ложе Королевской оперы, даже не потрудившись переодеться для спектакля [3].

Сохранилось множество воспоминаний о нарядах королевы, удивлявших своей простотой, причем не только в Трианоне и не исключительно во время беременности. Так, во второй половине 1780-х годов один из посетителей видел, как она, лишенная всякой вычурности, возвращалась с мессы в «простом белом платье, не совсем свежем […] если бы она не шла первой, ее можно было бы принять за служанку придворных дам, которые следовали за ней» [4]. Однако, несмотря на эту двойственность в одежде, мода никогда не оставалась в стороне. В королевстве европейской изысканности бывшая эрцгерцогиня, по сути, стала настоящей француженкой – возможно, даже слишком…

При дворе: лучшие враги Марии-Антуанетты

Известно, что королева обладала множеством бриллиантов. Они составляли часть приданого, привезенного из Вены, их дарили Людовик XV (по случаю свадьбы) и Людовик XVI, а некоторые она покупала сама. Кроме того, она иногда довольно свободно распоряжалась драгоценностями из короны, используя их как свои личные. В прошлом столетии, с появлением огранки, придававшей камням ослепительное сияние, Людовик XIV ввел традицию украшать бриллиантами свои великолепные камзолы. Самый знаменитый из них украшали 330 драгоценных камней, сверкавших благодаря новому способу огранки. Для «короля-солнца», олицетворявшего государство, блеск драгоценностей символизировал политическое величие Франции. С приходом Марии-Антуанетты они стали элементами изысканного стиля, иначе говоря, роскошными аксессуарами, служившими моде. Большинство ее бриллиантов были белыми, разной величины. Камни из королевской коллекции закреплялись в простых оправах для отделки нарядов и украшения причесок. Традиционные драгоценности, которые ранее создавались придворными ювелирами, уже не удовлетворяли ее вкус. Поэтому мадемуазель Бертен часто передавали бриллианты более оригинальной обработки. Например, для одного из платьев, заказанного к торжественному случаю, было использовано 814 маленьких бриллиантов в огранке «роза» [5], [6]. После мероприятия камни снимали, очищали и использовали повторно, как, например, сапфиры с платья для коронации затем украсили наряд для бала в честь рождения первого дофина в октябре 1781 года.

В Версале за камнями следила первая камеристка, которой ассистировали некий Луар, ответственный за их чистку, и мадемуазель Мартен, нанизывавшая бриллианты. Исторические камни, такие как «Санси», «Де Гиз» или «Мазарини», чаще всего доставались для торжественных случаев, однако иногда украшали и изысканные прически, созданные братьями Леонар. Это видно на портрете Вертмюллера, на котором королева изображена с детьми в неофициальном наряде в садах Трианона. В начале 1776 года молодая и беззаботная королева приобрела за личные средства пару крупных серег – на каждой были три бриллианта грушевидной формы. Стоили они внушительно – 360 000 ливров. Спустя несколько месяцев, когда серьги еще не были оплачены полностью (так как срок составлял четыре года), она без размышлений согласилась на покупку пары браслетов за баснословные 200 000 ливров. Не имея средств, она неохотно обратилась к Людовику XVI, который, как обычно, проявил великодушие и оплатил эти «безделушки», как насмешливо назвала их Мария-Антуанетта в письме к матери. Узнав об этом, Мария Терезия, уже обеспокоенная слухами и памфлетами, направила дочери следующее письмо: «Вы весьма легкомысленно относитесь к этим браслетам, но все обстоит не так, как кажется. Государыня унижает себя, увлекаясь украшениями, особенно если позволяет себе тратить на это столь значительные суммы за столь короткий срок» [7].

Королева под наблюдением

Часть сведений передавалась через Брюссель, где Мария-Кристина Габсбургская, старшая сестра Марии-Антуанетты, правила Австрийскими Нидерландами вместе с мужем. Разница в возрасте между ними была 13 лет. «Мими», любимая дочь Марии Терезии, информировала мать о слухах, касавшихся ее младшей сестры, чего Мария-Антуанетта не смогла ей простить и не испытала никакого удовольствия от встречи, когда та навестила ее в Версале в 1786 году.

Мария-Антуанетта, похоже, усвоила урок, если верить упрекам, которые она адресовала графу де Тийи за его чрезмерные расходы на одежду: «Простота не привлекает внимание, но вызывает уважение» [8], – серьезно заявила она слишком нарядному юному пажу. Будто слышишь саму императрицу! Возможно, на ее мнение также повлияла изысканная сдержанность кузины, герцогини Шартрской. Та предстала на балу в Пале-Рояле совсем без бриллиантов, отчего ее стали сравнивать с королевой, причем не в пользу последней. Так или иначе, в 1778 году Мария-Антуанетта резко спросила у одной знатной посетительницы, усыпанной драгоценностями: «Что случилось, почему вы украшены, как реликварий?» [9] Дама с трудом перенесла этот выпад в свой адрес. Отсюда сделали вывод, что ее величество больше не любит украшений. На самом деле демонстративные украшения, уже вышедшие из моды, практически исчезли из употребления, за исключением девушек и буржуа, которые продолжали их носить, чтобы продемонстрировать свое положение. В 1780 году прическа à l’enfant вытеснила висячие серьги, которые королева надевала лишь по особым случаям. Если не считать серьги с подвесками, приобретенные ею частным образом в 1776 году, из драгоценных украшений для Марии-Антуанетты было создано всего три пары серег (к которым добавлялись драгоценности из короны).

Однако ущерб уже был нанесен: репутация королевы как «пожирательницы» бриллиантов, блистательно подтверждавшаяся ее ошеломительными нарядами, сделала беспрецедентную махинацию – дело об ожерелье – вполне правдоподобной. За десятилетие до этого Людовик XV заказал своим ювелирам Бёмеру и Бассанжу ослепительное ожерелье, которое было хитроумно задумано как комплект со съемными элементами. Украшение из 650 бриллиантов высочайшего качества, общей массой более 2800 карат можно было носить как узко прилегавшее колье или длинное ожерелье с подвесками. После смерти короля и ссылки графини Дюбарри грандиозное украшение осталось у ювелиров. Подобное сокровище могло заинтересовать только французскую королеву, поэтому в 1782 году Бёмер предложил его Людовику XVI со скидкой. Однако Мария-Антуанетта вежливо отказалась. И неудивительно: ожерелье, несправедливо названное впоследствии «ожерельем королевы», не только устарело, но и совершенно не соответствовало ее вкусам в то время. Объективно говоря, трудно представить, чтобы массивный каскад камней сочетался с ее изящными кружевными воротничками или чтобы громоздкие подвески украсили ее уши. Даже сама конструкция украшения фактически исключала любую стилизацию, в которой так преуспели мадемуазель Бертен и ее августейшая клиентка.

Мария-Антуанетта совершенно забыла о существовании этого ожерелья, когда в 1784 году Жанне де Валуа-Сен-Реми, графине де Ламотт из побочной ветви древней династии Валуа, пришла в голову «гениальная» идея. С помощью своего мужа, любовника, подделывавшего документы, и сомнительного персонажа Жозефа Бальсамо, известного как Калиостро, она задумала беспрецедентную аферу.

Графиня де Ламотт-Валуа и Жозеф Бальсамо

У Жанны де Валуа-Сен-Реми, родившейся в июле 1756 года в Обе в семье бедного дворянина и служанки, было несчастливое детство. Она вышла замуж за офицера жандармерии Николя де Ламотта и приняла титул графини де Ламотт-Валуа. Когда ее муж получил должность в Версале в гвардии графа д’Артуа, Жанна пыталась завоевать свое место при дворе. Однако пара, погрязшая в долгах, скатилась к мошенничеству. Жанна погибла, выпав из окна, в Лондоне в августе 1791 года при невыясненных обстоятельствах. Ее муж пережил ее и умер в 1831 году.

Жозеф Бальсамо, известный как Калиостро, прибыл во Францию в 1780 году. 35-летний сицилиец утверждал, что обладает способностью исцелять, и обманывал богатых доверчивых людей, чтобы выманить у них деньги. Его выслали из страны после дела об ожерелье, и три года он путешествовал по Европе. Позже его арестовали в Италии, где по решению папы он был осужден за ересь, приговорен к пожизненному заключению и умер в тюрьме от апоплексического удара в августе 1795 года.

В мошенничество был вовлечен кардинал Луи де Роган, представитель одной из самых влиятельных семей Франции, которому на тот момент уже исполнился 51 год. Этот распутный прелат, бывший посол Франции в Вене, был отозван с должности из-за своего поведения, которое Мария Терезия считала недопустимым. Его назначение на пост великого духовника двора стало настоящим ударом для императрицы, которая писала своей дочери в 1777 году: «Это жестокий враг, как для вас, так и для ваших принципов, которые он извращает до крайности» [10]. Мария-Антуанетта, хотя и вынуждена была терпеть его присутствие, полностью игнорировала Рогана, не удостаивая его даже взглядом или словом. Для такого могущественного придворного публичное унижение было невыносимым. Он думал лишь о том, как вернуть свою репутацию, и ради этого был готов на все, даже на самые безрассудные поступки. Поверив сомнительным словам Жанны де Ламотт, утверждавшей, что она пользуется доверием Марии-Антуанетты, и приняв поддельную подпись за настоящую, Роган отправился в парк Версаля на ночную встречу. Там он встретился с Николь Леге, называвшей себя баронессой д’Олива, которая исполняла роль королевы. Одетая в бело-розовое платье-сорочку, скрыв лицо под капором из темного газа, она произвела на него убедительное впечатление.

Николь Леге, «двойник» Марии-Антуанетты

Мари-Николь Леге, родившаяся в Париже в сентябре 1761 года, осталась сиротой в раннем возрасте. Она жила под разными псевдонимами и называла себя модисткой, как и многие молодые женщины с неоднозначной репутацией. Леге арестовали в Брюсселе, куда она сбежала со своим возлюбленным, от которого была беременна. Их ребенок родился в Бастилии в мае 1786-го, и они поженились в следующем году. Она умерла через два года, в июне 1789-го, в Венсенне [11].

Будучи на седьмом небе от счастья, кардинал де Роган согласился поручиться за покупку экстравагантного ожерелья, которое королева якобы хотела приобрести в глубокой тайне. После завершения сделки де Роган передал украшение графине де Ламотт, которая тут же исчезла с драгоценным трофеем, который так никогда и не нашли. Не получив ни одного из предусмотренных платежей и находясь на грани банкротства, несчастные ювелиры обратились во дворец, умоляя вернуть деньги. Мария-Антуанетта, сначала не воспринявшая случившееся всерьез, в итоге потребовала начать расследование, и разразился невероятный скандал. Вместо того чтобы замять дело, учитывая влияние кардинала, Людовик XVI решил открыто привлечь его к суду, намереваясь тем самым доказать невиновность своей супруги. Направляясь в Королевскую капеллу в облачении прелата для служения мессы 15 августа, де Роган был вызван к королю для частной беседы. К всеобщему изумлению, его тут же арестовали по королевскому приказу в Зеркальной галерее и немедленно отправили в Бастилию.

Этот беспрецедентный и крайне серьезный скандал не только породил множество шуток в парижских кругах, но и вдохновил модисток на создание новых шляп. На улицах можно было увидеть женщин в шляпах «Калиостро», «Оливия» и даже «цвета кардинала на сене» – отсылка одновременно к пурпурным одеждам кардинала и соломенным матрасам тюремных камер Бастилии (это указывало на произвол монархии, которым Людовик XVI тем не менее редко злоупотреблял). Во время громкого судебного процесса де Роган умело защищался, был оправдан, но лишен должности великого раздатчика милостыни и сослан на свои земли с обязательством погасить долг за ожерелье с процентами. Калиостро и фальшивомонетчик были изгнаны из королевства. Николь Леге д’Олива, находясь в заключении, родила сына, и ее адвокат так умело вызвал сочувствие у публики, что ее освободили. Что касается графини де Ламотт, то ее заклеймили как воровку, но она таинственным образом сбежала из Сальпетриера, где содержалась, и скрывалась в Англии, где умерла в августе 1791 года. Широко известная записка королевы к прелату дала повод общественному мнению, всегда склонному к клевете, засомневаться. Из сочувствия к судьбе вовлеченных в скандал участников Марию-Антуанетту обвиняли в предвзятости и преследовании церковного деятеля. Судебный процесс возымел противоположный эффект: из жертвы королева превратилась в виновную. С тех пор нараставшая непопулярность Марии-Антуанетты переросла в беспощадную ненависть, достигнувшую пика, за которым оставалась лишь пропасть. Конфиденциальность, которой Мария-Антуанетта окружила свою частную жизнь, породила массу домыслов. Оттого и стало возможным это скандальное дело, нанесшее сокрушительный удар по королевскому достоинству. Несмотря на все попытки реабилитироваться, ни королева, ни монархия так и не оправились от этого удара. Однако история на этом еще не закончена.