Текст книги "Малышка-вдова (ЛП)"

Автор книги: Сидни Тейлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава 24

Хлоя

– Это Хло и Колин, – говорю я в динамик. Я практически чувствую улыбку Ванды сквозь потрескивание серебристой коробочки интеркома перед тем, как ворота с жужжанием открываются. На этот раз Колин придерживает мне дверь, пропуская вперед, и проверяет, чтобы замок за нами защелкнулся. Он берет меня за руку и ведет к кабинету, где за своим столом нас уже ждет Ванда.

– Где мы нужны сегодня? – спрашивает ее Колин, пока мы идем через кабинет, а я просто не могу оторвать от него восхищенного взгляда. Он оборачивается, на его щеке обозначается ямочка от улыбки, а затем снова переводит внимание на Ванду, которая листает свой планер.

– Если вы двое не против опять взять на себя уроки рисования и обед, то это полностью ваше. Дети на прошлой неделе были от вас в абсолютном восторге. Потом еще несколько дней только и говорили что о детективе. – Ванда шевелит пальцами в воздухе и выжидающе смотрит на нас. Колин поворачивается ко мне с немым вопросом во взгляде и готовым сорваться смехом, на что я улыбаюсь и пожимая плечами: мне без разницы, чем заниматься, лишь бы вместе с ним.

В мгновение ока мы снова оказываемся за дверью. Колин мягко увлекает меня за собой через внутренний дворик в кабинет рисования, и в этот же момент со второго этажа доносится топот маленьких ножек – дети уже бегут к нам.

– Малыши обожают рисовать, но если мы захотим заняться чем-то еще... – Я прохожу вперед к столу, стоящему в стороне, и провожу пальцем по его гладкой поверхности. На столе разложены самые разные материалы для творчества: краски и кисти, цветная бумага и ножницы, листы для коллажей, стопка чистых масок для украшения, коробки с глиной и мелки всех цветов, какие только можно вообразить. Комната уже подготовлена к рисованию – повсюду расставлены мольберты и стулья, но все это несложно убрать и переставить.

Я поворачиваюсь спиной к столу и опираюсь на него, разглядывая Колина, пока он изучает разложенные за мной вещи. Когда его взгляд сталкивается с моим, в груди вспыхивает та самая теплая буря, растекаясь, как чернила в воде: сперва густо и тяжело в самом центре тела, а затем горячие ветви расползаются к рукам и ногам, от чего их начинает покалывать от томительного желания, чтобы ко мне прикоснулись.

Словно почувствовав эту потребность, он подходит ближе. Я прикрываю глаза, когда он подносит палец к моему лицу, прочерчивая невидимую линию от виска к челюсти.

– Как насчет того, чтобы ты просто присела и в этот раз не беспокоилась об уроке?

Мои глаза тут же распахиваются, и я снова сталкиваюсь с ним взглядом, из последних сил стараясь не рассмеяться.

– Ты собираешься сам вести урок?

Колин слегка разворачивается, теперь уже полностью обнимая ладонью мою щеку, а его взгляд мечется между моими глазами и губами.

– А что? Разве я не похож на человека, который уже вел уроки рисования?

Я фыркаю, прижимаясь щекой к его ладони, прежде чем снова поймать его взгляд.

– Если только раскрашивал мое тело своим...

– Мисс Хлоя!

Колин делает медленный шаг назад, отрывая свой горячий взгляд от моего, когда в класс шумной гурьбой влетают дети. На этот раз они полностью игнорируют меня и облепляют Колина, засыпая вопросами про его значок и плохих парней и дергая его за руки и за ноги, будто он какой-то научный экспонат.

– А можно посмотреть на наручники? Вы когда-нибудь надевали их на кого-то?

Я прикусываю губу, сдерживая смех, когда вспоминаю тот случай, когда сама надела на него его же наручники.

– А вы сажали кого-нибудь в тюрьму?

– А вас когда-нибудь били?

Лейни проводит пальцем по блестящему значку, закрепленному у него на поясе, пока группа засыпает его перекрестными вопросами, и он отбивает их один за другим. Да. Да. Да. Да.

Он бросает на меня многозначительный взгляд, когда достает наручники и качает ими в воздухе; дети тут же замолкают и смотрят на них как загипнотизированные.

– А пистолет покажете?

– Так, ладно, – вмешиваюсь я, отправляя малышню к их местам. – Давайте-ка творить шедевры!

– Да, – соглашается Колин, помогая мне распределить детей по местам; он провожает меня к стулу перед классом и настойчиво просит сесть. – Ну и как вы смотрите на то, чтобы в этот раз урок провел я? – спрашивает он детей, едва я сажусь. Я приподнимаю брови и разворачиваюсь к ребятам, желая подогреть их интерес, но в этом нет нужды – дети уже вовсю улюлюкают, прыгают и визжат от восторга. Колину удается утихомирить их парой коротких движений ладонями в воздухе, словно он дирижирует оркестром.

Он прохаживается взад-вперед перед классом, задумчиво потирая подбородок и опустив взгляд в пол. Он уже выглядит куда увереннее, чем в прошлый раз, когда мы были здесь вместе, и мы все предвкушающе наблюдаем за ним, ловя каждый его шаг.

– Лейни, – наконец зовет он, останавливаясь и поворачиваясь к нам. Я перевожу взгляд на нее: она смотрит на него, а ее густые волосы собраны в пышное облако каштановых кудряшек, которые подпрыгивают при каждом ее согласном кивке.

– Какое твое любимое время года? – спрашивает он, и ее глаза загораются. Видно, что ей стоит огромных усилий усидеть на стуле, и мне хочется сказать ей, что это необязательно. Необязательно сдерживать свой восторг или приглушать эмоции. Она должна проживать все это, и проживать глубоко, как она обычно и делает.

Я мысленно обещаю себе сказать ей об этом позже.

– Весна, – напевает она.

– А-а-а, – в тон ей отзывается Колин. – И почему же?

В ответ она пожимает плечами, задумчиво надувая розовые губки.

– Мне нравится, как поют птицы, когда встает солнце.

– Мне тоже, – соглашается он. – И что ты чувствуешь весной?

– Чувствую? – переспрашивает она, наклоняя голову набок и хмуря бровки. Колин подбадривающе кивает, позволяя тишине направить ее мысли. – Счастье! – наконец взвизгивает она, подпрыгивая на месте.

– А где именно? – пасует ей Колин, и она без колебаний вскидывает руки.

– Вот тут. – Ее маленькие указательные пальчики касаются ушей, а затем она переносит один к губам и снова надувает их. – И вот тут, потому что я люблю петь вместе с птичками.

– Это очень мило, Лейни, – говорю я ей. Она отвечает мне робкой улыбкой, и ее щеки слегка розовеют, когда она возвращается на свое место.

– Хлоя. – Колин переводит внимание на меня, и мое сердце пускается в пляс, а щеки вспыхивают под его пристальным взглядом. – Любимое время года, – подталкивает он.

Я обвожу глазами класс: все дети смотрят на меня с ожиданием, их глаза широко распахнуты, а у некоторых даже приоткрыты рты от волнения.

– Зима. – Я перевожу взгляд на Колина. Он слегка наклоняет голову, пряча руки в карманы. Это движение выглядит настолько естественным – одновременно уютным и властным, что мне отчаянно хочется ему угодить.

– Почему? – То, с какой серьезностью он подходит к своим обязанностям учителя, выглядит одновременно забавно и трогательно.

– Мне нравится холод. – Мы не отрываем глаз друг от друга; я смутно слышу, как вокруг нас перешептываются дети, не соглашаясь с моим выбором, но Колин сосредоточен только на мне. Я не могу думать ни о чем, кроме того, как его пристальный взгляд зажигает все мое тело.

Честно говоря, в каждом времени года есть то, что я люблю. Как и Лейни, я обожаю весну, когда распускаются цветы и поют птицы, когда каждый день кажется новым началом. Я люблю жаркое лето и то ощущение, когда прохладная вода скользит по коже во время плавания. Да и кто не любит осень? Когда меняются листья, жара спадает, а природа напоминает тебе, что все сбрасывает старое и умирает лишь для того, чтобы вернуться вновь, возможно, еще лучше, чем прежде. Но зима...

– Она заставляет меня чувствовать себя живой.

– А где именно?

Я сглатываю, разрывая зрительный контакт, прежде чем поднести ладони к щекам.

– Здесь, – хриплю я, физически ощущая то фантомное тепло на щеках, когда их согревает солнце в холодный декабрьский день. – И здесь. – Я убираю руки от лица и растопыриваю пальцы, шевеля ими в воздухе, словно чувствуя жар от костра на кончиках пальцев темной, морозной ночью. Затем я направляю эти шевелящиеся пальцы на сидящего рядом Иеремию, принимаясь щекотать его за бока, пока весь класс не заходится в общем копошении и хохоте.

– Так, ладно, ладно, – призывает Колин, привлекая наше внимание обратно к себе. – Я хочу, чтобы вы нарисовали то, что заставляет вас чувствовать ваше любимое время года. Это не обязательно должно быть что-то конкретное вроде цветка или снежинки. Это может быть смесь цветов, это могут быть фигуры и линии – все, что вы чувствуете, когда думаете об этом. – Он хлопает в ладоши и подходит к столу с красками, начиная раскладывать материалы и раздавать их детям.

Я пытаюсь помочь, но он останавливает меня, перехватив за запястье и требуя сесть.

Как будто я какая-то собака.

Но, черт возьми, ради него я готова на все. Так что я покорно усаживаюсь на место и жду, пока он принесет мне холст и краски, после чего утыкаюсь в свой холст, пока он устраивается на своем стуле прямо напротив меня.

Я стараюсь сосредоточиться на задаче, но его присутствие на периферии зрения меня отвлекает. Я тихонько усмехаюсь, вспомнив его подсказку о том, что рисунок может быть просто смесью цветов. Это отличная идея, и я уверена, что в итоге получится много красивых абстракций, но также уверена, что он просто хотел избавить себя от необходимости рисовать что-то реалистичное – вроде той его грустной панды.

Время от времени он отрывает взгляд от своей работы, чтобы понаблюдать за детьми. Поймав мой взгляд, он открыто улыбается и приподнимает бровь, а затем снова возвращается к тому, что рисует. Мне интересно, какое у него любимое время года и что оно заставляет его чувствовать; я заставляю себя выплескивать собственные эмоции на белую шероховатую поверхность перед собой.

В какой-то момент в комнату заглядывает Ванда, беззвучно давая нам с Колином понять, что она начинает собирать матерей на их обеденное занятие. Некоторое время спустя Колин поднимается со своего места и начинает прохаживаться по классу, тихо переговариваясь с детьми о том, что они нарисовали и почему.

Моя кожа начинает покалывать, когда он исчезает у меня за спиной; я прислушиваюсь к его голосу, который становится все отчетливее по мере того, как он переходит от одного ребенка к другому. Наконец я чувствую исходящее от него тепло прямо у себя за спиной и выпрямляюсь, чтобы ощутить легкое касание его груди к моим лопаткам.

– Расскажи мне о нем. – Его требование звучит тихо, а в словах сквозит завороженность. Я протягиваю руку к холсту, едва касаясь кончиками пальцев подсыхающей краски, размазывая полосы темных тонов по светлым.

Большая часть картины представляет собой какое-то переплетение тьмы и света. В центре холста – размытый круг желтого и золотого цветов, окруженный серым и черным, как тенью, а ближе к краям все расходится в серебристый и белый.

– Это как смотреть в окно, – говорю я ему. – Внутри тепло и тихо. Единственный свет – от свечей. – Я вытягиваю шею, чтобы оглянуться на него, и он кивает, побуждая продолжать. Я снова поворачиваюсь к холсту и веду пальцами от центра к окружающей его темной тени. – По краям обзора все черное, потому что глаза еще не привыкли к контрасту. К темноте. – Я сглатываю, мои пальцы невидяще перемещаются с черного цвета на серебристые и белые края, заполняющие углы. – Но позади тебя так ярко. Идет снег, и луна светит на мягкий белый ковер. – Откашлявшись, я опускаю руку на колени, растирая пятна краски между пальцами. – Это непривычно. Возможно, пугающе. Но... уютно и безопасно.

Он молчит за моей спиной, и все, что я чувствую – это мерное движение его груди, прижимающейся к моей спине, пока он дышит и изучает холст. Изучает меня. В ушах стоит стук моего сердца, хотя вокруг шумят дети, рассматривая рисунки друг друга.

– Понимаешь? – наконец спрашиваю я.

Его ответ звучит настолько тихо, что я едва улавливаю это короткое:

– Да.

– Идем посмотришь на мой, – говорит он уже громче, подталкивая меня плечом, чтобы я шла за ним.

Прежде чем отойти, я поворачиваюсь к Иеремии – самому старшему мальчику в группе – и возлагаю на него ответственную миссию: проследить, чтобы все приготовились к обеду во внутреннем дворике. Дети с шумом и радостными криками гурьбой высыпают за дверь.

Внизу живота и на кончиках пальцев ног вспыхивает нервная дрожь, когда я поворачиваюсь к Колину и делаю несколько шагов к его холсту. Он опускает руку мне на плечо, пока я стою перед ним и разглядываю его картину; кожа его пальцев оставляет теплый след на моей ключице.

Надо признать, в абстрактном искусстве Колин преуспел куда больше, чем в реализме. Его картина – это настоящий взрыв цвета, где контуры тьмы очерчивают каждый яркий оттенок на холсте. Небесно-голубой окаймлен глубоким темно-синим, пастельно-лиловый, напоминающий мне о Пасхе, затенен благородным королевским пурпуром. Цвета волнами и завитками переливаются по всей поверхности, складываясь в размытый узор, похожий на закат от верха до самого низа.

Колин тянется из-за моей спины и проводит пальцем по верхнему краю холста, где черная краска напоминает ночное небо, усыпанное звездами.

– Это предрассветный холод, – говорит он. Мое тело пробирает дрожь, словно я физически ощущаю ту самую утреннюю прохладу, о которой он говорит. До того, как взойдет солнце. До того, как проснутся птицы и прежде чем исчезнут последние звезды. – Безграничный. Неизведанный.

Его палец продолжает путь вниз по холсту, сквозь сменяющие друг друга светлые и темные оттенки.

– Это уютный день, – шепчет он почти отрешенно, его палец задерживается на желтых и золотых полосах цвета. – Абсолютно идеальная погода, – говорит он у меня за спиной, и его голос заметно теплеет; я невольно улыбаюсь, проникаясь его описанием. – Та погода, которая заставляет тебя чувствовать себя свободной. Будто ты можешь взяться за что угодно и преуспеть. Будто весь мир принадлежит тебе.

Мое сердце сжимается от его слов, от того, насколько сильно он растворился в своем искусстве. Его рука движется дальше к нижней части холста, к оранжевому и красному, которые снова переходят в завихрения черного и синего. Он приближает губы к моему уху.

– Это океан, – шепчет он. В животе все сжимается; я готова полностью закрыть глаза и позволить ему убаюкать меня этой мысленной прогулкой по морю. – Полный жизни. Полный тайн. Одновременно глубокий и мелкий. Холодный и теплый.

В глазах покалывает от нахлынувших слез, поток эмоций подступает к сердцу и опускается ниже, между бедер.

Колин впускает меня в свой разум. В свои мысли и душу. То, чего он до сих пор упорно не желал делать. Мы балансировали на этой черте; я пыталась пробиться силой, а он грубо выталкивал меня обратно на мою сторону. Он не хотел признавать, что наше место – по одну сторону баррикад. Но вот оно – граница между нами тает прямо у меня на глазах.

Он медленно перемещает руку, обхватывая мою шею сзади жадным и властным движением, пока его пальцы не оказываются под моим подбородком, приподнимая его вверх.

– Какое это время года? – шепчу я.

Тишина между нами растягивается и заполняет все пространство, когда он снова опускает губы к моему лицу; его рот едва касается кожи моей разгоряченной щеки, когда он произносит:

– Это ты.

Глава 25

Хлоя

Барри – этот назойливый репортер – ошивается у границы моих владений, щелкая затвором и выкрикивая вопросы нам с Колином, пока мы стоим у подъездной дорожки.

– Хлоя! Прокомментируете апелляцию вашей матери? Как думаете, ее выпустят? – Щелчок. Вспышка.

– Колин, вы встречаетесь с Малышкой-вдовой? – Щелчок. Вспышка.

Колин морщится, едва это прозвище долетает до его ушей, и смотрит на меня взглядом, в котором так и читается сожаление. Я уже вижу завтрашний заголовок, пока Колин переплетает свои пальцы с моими: «Малышка-вдова ждет ребенка от самого завидного холостяка среди убийц».

Я опускаю взгляд на наши руки и тихонько усмехаюсь.

– Что? – спрашивает Колин, наклоняя голову, чтобы поймать мой взгляд.

Качнув головой, я снова поднимаю глаза и смотрю на него.

– Ничего. Просто подумала о завтрашнем заголовке.

– «Самый завидный холостяк среди убийц делает предложение Малышке-Вдове»?

– Я думала про «ждет ребенка». – Я смеюсь, видя, как округляются глаза Колина. – Ладно, – я нервно прокашливаюсь, – хорошего тебе остатка дня.

Он отпускает мою руку и поднимает с земли холсты, прислоненные к входной двери.

– Не выходи из дома.

Я забираю картины из его рук, надеясь отвлечь его движением и напускной невинностью.

– У меня планы с Мейв и Стеллой, – лгу я. Интересно, что бы он сказал, узнай он, что мне нужно спасать жизни. И забирать их.

Я делала это тысячу раз, напоминаю я себе. Выслеживала, лгала, заметала следы. Но сейчас все по-другому. Мне еще никогда не приходилось лгать человеку, которому я по-настоящему дорога. Мейв, Стелле – им мне никогда не приходилось лгать. Они видели меня всякой. В грязи, в крови, в гневе и в боли. Но эта ложь, каждое слово, слетающее с губ, отзывается острой болью в груди.

Не отрывая взгляда от наших картин, я слегка наклоняю голову, заставляя мышцы расслабиться, а улыбку – оставаться приклеенной к лицу. Конечно, она на месте, потому что я действительно предвкушаю, как вытащу Веру и защищу мать Колина, хотя Колин, надеюсь, думает, что дело в шедеврах, которые мы создали.

Свет и тьма. В нас обоих. Как я всегда и говорила.

К тому же Колин коп. Детектив. Обученный и очень хороший специалист, а это значит, что он умеет чувствовать, когда человек лжет.

– Где? – резко спрашивает он.

– В Сансет Пик, – легкомысленно отвечаю я, отрывая взгляд от картин. Нет смысла врать о том, где я буду, раз за всеми нами следят – досадная помеха, с которой придется разобраться позже. – У Стеллы там встреча, так что мы планируем провести там весь вечер. Поужинаем, выпьем. Вернемся завтра. – Мои губы напряженно сжимаются, и улыбка начинает казаться пластиковой, вынужденной.

Жвалы на челюсти Колина медленно перекатываются, а взгляд темнеет от борющихся в нем чувств.

– Мне это не нравится.

Я шутливо закатываю глаза.

– Все со мной будет в порядке, детектив. Ты же в курсе, что мы как-то справлялись сами, пока не появились ты и твои друзья? – Улыбка на моих губах становится чуть более естественной, и я кладу ладонь Колину на грудь.

– Ты еще никогда не была в такой опасности. – Его глаза вспыхивают на этих словах, и мои губы растягиваются в очередной улыбке, на этот раз грустной.

– Ты забываешь, кто мы, Колин. – Трио Террора, – не произношу я вслух, потому что в этом нет нужды. Я вижу понимание в его глазах. Три заголовка о трех женщинах, которые никогда об этом не просили. – Опасность преследует нас. Так было всегда. – И, БЕЗ «возможно», мы ответим ей тем же.

Я пару раз хлопаю его по груди.

– Мы вернемся ни свет ни заря, и я буду тебя ждать. – Я подмигиваю ему и поворачиваюсь к двери, скрываясь внутри прежде, чем он успеет снова начать спорить. Потому что у меня нет выбора: мне нужно спасти ее, пока не стало слишком поздно, а часы тикают уже непозволительно долго.

Вера, блять, Брайан. Тридцать семь лет. Никогда не была замужем. Ни детей, ни питомцев.

Одинокая маленькая сука.

Хотя, пожалуй, по таким меркам меня тоже можно считать одинокой маленькой сукой.

Я сижу на водительском сиденье маминого «Субурбана», закинув ногу в ботинке на панель рядом с рулем. Потянув за рычаг сбоку, я откидываю спинку на пару дюймов назад, устраиваясь поудобнее.

По пути в город я заскочила в несколько мест. Я не так уж часто охочусь без помощи Стоуна, поэтому обычно у меня нет возможности долго выслеживать цель. Мне не хотелось забивать в навигатор адрес Веры, который мне дала Мейв, на случай если ее исчезновение каким-то образом свяжут со мной. Вместо этого я заглянула в «Stiff Peaks», выпила латте с четырьмя порциями эспрессо и ванильным сиропом и спросила у приветливой девочки-бариста за стойкой, как проехать к жилому комплексу «Твайлайт Фоллс». Затем я бесцельно кружила по этому огромному району, пока не заметила грустного йорка, тявкающего за забором чьего-то палисадника, и именно в этот момент я решила, что для этой миссии мне нужен напарник.

Я просто сцапала собачонку со двора и ходила с ней по району Веры, пока не нашла нужный номер дома. Я рассудила, что с этой милой крохой на руках не буду выглядеть подозрительно, а она так уютно устроилась у меня на сгибе локтя, что я просто забыла вернуть ее обратно. В какой-то момент я решила, что вообще никогда ее не верну.

В конце концов, песик выглядел болезненным. Уверена, я спасла ему жизнь.

– Как думаешь, Ру, Колин простит меня за это? – спрашиваю я ее. На ее жетоне написано «Бренда», но что это, черт возьми, за имя для собаки? На имя Ру она отзывается вполне охотно, так что теперь я зову ее так – в честь моего любимого дизайнера, который как раз выпустил милейшую коллекцию свитеров для собак, в которых Ру будет выглядеть просто очаровательно.

В ответ она тявкает, а затем издает тонкий скулёж, и поскольку это звучит чертовски похоже на «конечно Колин тебя простит, подружка», я выуживаю картофелину фри из пакета с фастфудом, лежащего между нами, и наблюдаю, как она исчезает в ее крошечной пасти.

Согласно информации, которую Мейв собрала на Веру, та работает в пансионате для престарелых Сансет Пик уже почти год. За это время скончались два человека, которые, по документам, находились под ее опекой.

Мейв отследила ее историю трудоустройства за последние десять лет и обнаружила, что Вера не задерживается ни в одном городе дольше года. До Сансет Пик она была в Норт Пик. Городок чуть побольше, там легче затеряться. Три человека умерли, пока она за ними ухаживала. В графе «причина смерти» у всех значится «естественные причины», однако Мейв заметила одну общую деталь в каждом токсикологическом отчете: морфин.

Некоторые семьи настаивали на вскрытии, и судмедэксперт отмечал этот препарат в организме, но на этом все и заканчивалось. Никаких вопросов о том, почему в их крови оказался морфин, если его не было в листах назначений, и никто не связал эти смерти между собой.

С Верой эти смертельные случаи тоже никто не связал, потому что она перебиралась в следующий город до того, как кто-то успевал заметить след из трупов за ее тележкой с лекарствами.

Если ее прошлое хоть как-то предсказывает будущее, Вера планирует сделать Элизабет Миллс своей последней жертвой перед тем, как двинуться в следующий город.

Этого не случится.

Я поочередно разглядываю то свои ногти, то служебный вход в жилой комплекс Элизабет, ожидая окончания смены Веры. Я заходила проведать Элизабет и заодно передала девушкам на стойке регистрации, что Колин просил больше не выдавать ей никаких лекарств без присутствия свидетелей. Они ответили, что он уже звонил и озвучил именно это требование. От этого мое сердце затрепетало от восторга: его точно так же вывело из себя поведение этой медсестры, как и меня.

К тому же я заходила туда, чтобы стащить немного морфина с тележки Веры.

Я зажимаю маленький стеклянный флакон между большим и указательным пальцами, слегка встряхиваю его и наслаждаюсь мыслью о том, что сегодня – и до конца своей жизни после сегодняшней ночи – моя будущая свекровь в безопасности.

– Ты когда-нибудь пробовала морфин? – спрашиваю я Ру. Она моргает. – Я тоже нет.

Фонари вокруг здания вспыхивают через пятнадцать минут после того, как солнце начинает садиться. Спустя два часа я ловлю себя на том, что засмотрелась на контраст между темной парковкой, где я прячусь в тени, и ярким свечением окон, усыпавших стену дома. Ру уже какое-то время назад свернулась в крошечный клубок: сытая картошкой фри и согретая вниманием.

Я перевожу взгляд на еще более темную стену деревьев в стороне. Воспоминание о нашей с Колином пробежке по лесу, когда мы охотились за сердцами друг друга, оживает в теле, пробегая покалывающими мурашками вверх по шее.

На краю моего поля зрения распахивается служебная дверь, и Вера быстрым шагом направляется через парковку к своей машине. Одной рукой она придерживает объемную сумку на плече, а другой стягивает резинку с волос, позволяя черным волнам рассыпаться по спине. Я провожаю ее прищуренным взглядом, пока она проходит перед моей машиной, ни разу не посмотрев по сторонам – только прямо перед собой. Меня бесит, что она живет так беззаботно и без малейшего чувства вины, пока пытается убить мать мужчины всей моей жизни.

Она и не подозревает, что у нее больше нет права на беззаботность, ведь в этой истории она больше не хищник.

Выпрямившись, я снова дергаю за рычаг, чтобы вернуть сиденье в исходное положение.

Когда чуть раньше я бродила по району Веры, у меня был один план, но затем я подумала, что обычная передозировка морфином – слишком мягкое наказание для женщины, которая пытается забрать самую важную женщину из жизни моего будущего мужа.

Пока я сидела в засаде, до меня донесся далекий грохот поезда. Пронзительный гудок где-то там, в обволакивающей нас бескрайней темноте. И именно тогда я решила, что смерть Веры должна стать показательной. Чем-то, на что я смогу указать в следующий раз, если кто-то посмеет тронуть мою семью. Что-то, что будет кричать: «Видите, какая катастрофа вас ждет, если вы причините боль тому, что принадлежит мне?»

Я выезжаю с парковочного места, как только вспыхивают фары Веры, и успеваю встать в короткую очередь на выезд к шоссе прямо перед ней, включив поворотник. Она пристраивается сразу за мной, а все остальные машины из очереди уходят в противоположную сторону – чертовское везение, лучшего и желать нельзя.

Через милю пути по шоссе в поле зрения появляются красные огни проходящего поезда. Я резко кручу руль, виляя из стороны в сторону по дороге, после чего с визгом торможу на обочине, поднимая клубы пыли, и в спешке выбираюсь из машины. Я сгибаюсь пополам, прижав руку к груди в надежде, что у Веры сработают ее гребаные инстинкты сиделки. Боковым зрением я вижу, как ее машина замедляет ход – и правда, сработали. Она останавливается позади моего автомобиля, выходит и бежит в мою сторону, пока гул проносящегося поезда разносится ветром вокруг нас.

– Девушка, – зовет она ровным голосом, опуская ладонь мне на спину. – Вы в порядке? Вы подавились? – В стрессовых ситуациях она ведет себя как рыба в воде. Я яростно мотаю головой, не поднимая лица, так что волосы полностью его закрывают.

Вера наклоняется, пытаясь поймать мой взгляд. В тот момент, когда я выпрямляюсь, на ее лице успевает промелькнуть вспышка узнавания – а в следующую секунду я лучезарно улыбаюсь и вонзаю иглу с морфином ей в шею, вкалывая смертельную дозу.

Стоун предупреждал меня, что если уколоть не напрямую в кровоток, эффекта придется ждать дольше. Но я решила пойти на этот риск ради удовольствия увидеть, как ее тело разнесет в щепки.

Расплата – жестокая штука, детка.

Она вскидывает руку к месту укола на шее и начинает медленно пятиться, после чего разворачивается и быстро идет обратно к своей машине. Но, видите ли, у меня было полно времени, чтобы подготовить сцену. Я набрала целую коллекцию камней, которые идеально ложились в ладонь. Бросившись за ней, я наклоняюсь, чтобы подхватить один с земли, и как только оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, замахиваюсь – и камень с хрустом врезается в ее череп.

Гудок поезда затихает вдали, хвост огромного состава проносится мимо, и шлагбаумы, преграждавшие путь машинам, поднимаются. Размеренный перезвон предупреждающих сигналов смолкает, и воздух вокруг нас погружается в тишину, такую же густую, как и деревья в нескольких сотнях футов от дороги.

Тяжело дыша, я смотрю сверху вниз на замершее тело Веры и позволяю камню выскользнуть из руки на землю.

Ру с пассажирского сиденья тявкает на меня, поторапливая.

– Я пытаюсь!

Наклонившись к неподвижному телу Веры, я тащу ее к ее машине. С кряхтением приподнимаю обмякшее тело и усаживаю ее на пассажирское сиденье. Разместив ее, я бегу обратно к «Субурбану», быстро отгоняю его подальше от дороги и прячу в темноте у кромки леса. Мейв предупреждала, что на железной дороге часто стоят камеры, и меньше всего мне нужно, чтобы эту машину снова связали с местом преступления.

Схватив Ру с пассажирского сиденья, я бегу с ней обратно к машине Веры, съезжаю на обочину и разворачиваюсь параллельно путям. Я везу нас дальше вглубь темного леса вдоль железнодорожной дороги и в итоге паркую ее автомобиль так, чтобы он стоял перпендикулярно рельсам.

А теперь мы ждем.

Я не пристегиваю ремень безопасности и оставляю водительскую дверь приоткрытой, чтобы избежать одной из тех ужасных ситуаций, когда вдали покажется свет поезда, а мы с Ру внезапно окажемся заперты внутри. Вера тихо дышит на пассажирском сиденье, ее обмякшая шея повернута так, что лицо обращено ко мне; его тускло освещает лишь желтый огонек салонного плафона.

Дозы морфина, которую я ей вколола, достаточно, чтобы убить ее, так что вряд ли она придет в себя до того, как врежется поезд. А зная ее, у нее дома наверняка куча разных трофеев, которые найдут власти, списав передозировку и столкновение с поездом на самоубийство из-за чувства вины.

И все же мне бы хотелось, чтобы она очнулась. Чтобы я могла увидеть выражение ее лица, когда скажу ей, что целиться в Элизабет Миллс было самой большой ошибкой в ее жизни. И что она больше никогда никому не причинит вреда.

Далекий пронзительный гудок поезда вырывает меня из транса. Я хватаю Ру с заднего сиденья и выбираюсь из машины, унося ее вглубь деревьев, растущих вдоль путей. Мне нужно отойти достаточно далеко, чтобы нас не задело летящими обломками, но я просто обязана это увидеть.

Спрятавшись за деревом примерно на расстоянии футбольного поля, мы с Ру наблюдаем, как свет фар поезда мелькает между стволами, пока состав несется на машину Веры. В животе становится так легко, будто я могу взлететь, а в пальцах покалывает от волнения и адреналина, пока я смотрю, как огромная махина приближается к ней.

И тут это происходит. Звук удара металла о металл и скрежет колес по рельсам бьют по ушам; я прикрываю крошечную голову Ру, отворачивая нас от места крушения. Но перед этим я успеваю увидеть взрыв искр и света, взметнувшихся в небо. Успеваю увидеть, как Вера и ее раздолбанная машинка разлетаются на тысячи осколков во все стороны.

Эта катастрофа длится, кажется, целую вечность: звук сходящих с рельсов и отрывающихся друг от друга вагонов громом разносится в ночной тишине. Пока, наконец, все вокруг снова не затапливает безмолвие.

– Охренеть, Ру, – выдыхаю я. – Это влетит кому-то в копеечку.

Упс.