Текст книги "Малышка-вдова (ЛП)"
Автор книги: Сидни Тейлор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
Глава 20
Колин
Мы с Хлоей стоим перед пансионатом. Трехэтажный жилой комплекс возвышается перед нами, и мы смотрим на него снизу вверх, как на здание суда в ожидании пожизненного приговора.
Ну, во всяком случае, именно так на него смотрит она. Я же до сих пор заворожен тем, как она прекрасна: мои глаза очерчивают мягкие изгибы ее бедер и напоминающий сердечко контур ее накрашенных красной помадой губ. Блестящие черные армейские ботинки на ее ногах не должны сочетаться с этим платьем, но на ней они выглядят так, будто их создали друг для друга.
– Готова?
Она переводит взгляд на меня, а затем разглаживает ладонями ткань на животе – на темно-синем платьем с крошечными пуговками от подола до груди. Ткань плотно облегает ее грудь и бедра, спускаясь до самых голеней. Ее волосы наполовину убраны назад, и густые золотистые волны каскадом спадают по спине.
– Я нормально выгляжу?
Я улыбаюсь во весь рот, просто не в силах сдержаться, и ее глаза загораются, когда она в ответ изучает контур моих губ.
– Ты потрясающая, Хлоя. Как и всегда. – Я переплетаю свои пальцы с ее и веду ее к зданию.
Первым делом мы заходим в администрацию, чтобы отметиться у женщин за стойкой ресепшена. Они дружелюбно приветствуют меня и тут же попадают под испепеляющий взгляд Хлои. Я тихонько усмехаюсь про себя, крепче сжимая ее ладонь, чтобы она знала: я смотрю только на нее.
– Детектив, – приветствует меня рыжеволосая девушка за стойкой. Я узнаю в ней Эмили – одну из сотрудниц, которые помогали моей маме обустроиться, когда мы только перевезли ее сюда.
– Как она себя чувствует? – спрашиваю я в ответ.
Она широко улыбается, делает Хлое едва заметный приветственный кивок, а затем снова переключает все внимание на меня.
– Все в порядке, – тепло говорит Эмили, и хотя ее улыбка остается яркой, в голосе проскальзывают нотки беспокойства. – В последнее время она утомляется чуть сильнее обычного, но все равно посещает большинство своих развивающих занятий. – Она протягивает мне папку через стойку, и я отпускаю руку Хлои, чтобы пролистать бумаги. Каждое слово на странице отзывается острой болью, словно бритвой по коже, – крошечные, жалящие порезы на моем теле, когда в голове с новой силой вспыхивает сожаление о том, что я оставил мать так далеко от себя.
Эмили продолжает говорить, пока я изучаю отчеты персонала за последние несколько недель. Пропустила плавание на прошлой неделе. Почти всю позапрошлую неделю провела в постели. За последние пару дней пропустила несколько приемов пищи.
– Вера – это медсестра, которая навещает ее чаще всего. Вопреки тому, что вы видите там, – Эмили кивает на отчеты, чувствуя, как меня затапливает тревога, – Вера отмечает, что Элизабет чаще всего пребывает в прекрасном расположении духа и ясном уме.
Я рассеянно киваю, глядя на папку перед собой; заверения Эмили помогают слабо, и у меня внутри все переворачивается. Хлоя опускает ладонь мне на бедро, и тепло ее пальцев, проникающее сквозь ткань джинсов, заземляет меня – пусть и где-то на периферии сознания.
– А это кто? – спрашивает Хлоя, указывая на листовку на стене позади Эмили. На бумаге напечатано лицо пожилой женщины, которую я не знаю; скорее всего, это еще одна местная жительница, судя по тому, что она улыбается из инвалидного кресла, а ее ярко-белые волосы доходят до плеч.
Эмили оборачивается к листовке, а затем снова поворачивается к нам, ее улыбка сменяется грустной гримасой.
– Диана. Она скончалась на прошлой неделе, – негромко, медленно и торжественно объясняет Эмили. – На следующей неделе у нас будут поминки в ее честь. Все жильцы ее просто обожали. – Она снова отворачивается к листовке, где указаны подробности поминальной службы, и на какое-то время застывает, глядя на нее.
– А что случилось? – спрашивает Хлоя, и в этой ее прямолинейности и легкой бестактности есть нечто такое, отчего из моей груди невольно вырывается тихий смешок.
Повернувшись к нам, Эмили подается вперед и переходит на шепот, словно собирается посплетничать о смерти бедной женщины.
– Мы не совсем уверены, – говорит она, переводя взгляд из стороны в сторону. – У нее бывали какие-то приступы, немного странные для нее, но в остальном она была в порядке. Здорова. Карина нашла ее в постели без сознания на прошлой неделе, когда та не пришла на завтрак.
Я сглатываю подступивший к горлу ком, ощущая, как в животе закручивается тугой узел нервного напряжения, хотя и не могу объяснить почему. Возможно, это просто напоминание о том, что жизнь быстротечна и непредсказуема. Мысль о том, что на этой листовке следующим может оказаться лицо моей матери, отчетливо вспыхивает в моем мозгу, пусть даже ее болезнь костей и не должна свести ее в могилу раньше времени.
И все же, когда я видел ее в последний раз, она была полна жизни. Радовалась новому месту и всем тем мероприятиям, которыми хвастался пансионат. Она с нетерпением ждала возможности оказаться среди людей, способных ее понять, людей, которые могли бы найти общий язык и вместе красиво стареть в кругу единомышленников.
Так почему же она пропускает приемы пищи? Проводит в постели целую неделю?
– Она будет рада тебя видеть, – говорит Эмили, и ее голос возвращает меня к реальности. Ее яркая, теплая улыбка возвращается, но она совсем не утешает. Я тяну Хлою за руку к свежему воздуху; я жадно вдыхаю его, пока мы идем по первому этажу к квартире моей матери.
Сопротивление заставляет меня затормозить, я останавливаюсь и оглядываюсь на Хлою, которая буквально вросла своими армейскими ботинками в землю.
– Ты напряжен, – замечает она, и я позволяю застрявшему в груди дыханию вырваться наружу. – Она это почувствует.
Она делает шаг ближе, поднимает руку к моему лицу и прижимает ладонь к моей щеке. Я не могу противиться желанию прижаться к ее руке, пытаясь отыскать хоть каплю покоя в этот миг, который кажется пропитанным неопределенностью. Я киваю, не убирая лица от ее ладони и удерживая ее взгляд, гадая, как я вообще умудрялся видеть хоть каплю зла в этих ярких золотистых радужках, что смотрят на меня. Сходящий фиолетовый синяк сидит высоко на ее скуле, его края уже пожелтели и окончательно сливаются с кремовым оттенком ее бледной кожи.
Когда-то я назвал ее оптической иллюзией, и сейчас я чувствую это как никогда остро; загадка того, что именно ты получишь, глядя на нее издалека или в упор. Ее нежная, красивая кожа, переходящая в этот уродливый синяк. Блестящие, поношенные ботинки, целующие край ее летящего платья. Ее безмолвное требование расслабиться и мягкое прикосновение к моей коже. Она – ходячее, хаотичное противоречие, и каким-то образом ей постоянно удается меня успокоить.
Она говорит все это своими глазами, ее губы слегка приоткрываются, словно она пытается вести меня за собой в дыхательном упражнении. Еще один вдох с шумом покидает мои легкие, унося с собой остатки напряжения из моих плеч.
Отвернувшись от нее к двери, я слегка стучу костяшками пальцев по дереву, а затем поворачиваю ручку и толкаю дверь. Прохладный воздух маминой квартиры тут же заставляет мою кожу покрыться мурашками.
– Привет, мам.
Я направляюсь к матери, которая сидит на диване посреди комнаты. Ее взгляд медленно переводится с экрана телевизора на меня; глаза кажутся немного отсутствующими, отчего у меня снова сжимается в груди. Она выглядит отрешенной, но улыбается при виде меня и протягивает руки, когда я подхожу ближе. Ее пальцы кажутся горячими, когда я беру их в свои. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку, а затем отстраняюсь. Ее волосы убраны назад, открывая лицо, и несмотря на эту ее мысленную отстраненность, выглядит она опрятно – на лице немного косметики, и одета так, будто планирует сегодня выйти из дома, а это хороший знак.
– Это Хлоя. – Я осторожно подтягиваю Хлою вперед. Ее взгляд мечется между нами, на ее лице на мгновение мелькает какое-то нечитаемое выражение, после чего она натягивает на губы улыбку – фальшивую улыбку, ведь я прекрасно знаю, как они у нее выглядят. Она переключает внимание на мою мать, протягивая руки, чтобы взять одну из маминых ладоней в свои.
– Хлоя Старк, – задумчиво произносит моя мать, глядя на нее снизу вверх. Ее улыбка становится шире, а в оливково-зеленых глазах загорается обожание.
Очевидно, мать в курсе моей работы. Прекрасно знает о моем участии в аресте Кэролайн Старк. И, возможно, смутно догадывается о моей фиксации на Хлое в последующие месяцы и годы, ведь я не мог прямым текстом сказать ей, что преследую женщину, которую теперь считаю практически невиновной.
Но на лице моей матери читается скорее интрига и благоговение, нежели удивление, которое я ожидал увидеть, когда она узнает, что я привел с собой дочь убийцы, которую сам же и упек за решетку.
– Очень рада знакомству, мисс Миллс, – говорит Хлоя, повторяя ту самую фразу, которую я слышал в ее исполнении вчера дома перед зеркалом. Она отпускает мамину руку и снова разглаживает платье, скорее всего, вытирая вспотевшие ладони – я и сам почувствовал эту влагу, когда держал их.
Мама машет на нее рукой.
– Пожалуйста, зови меня Элизабет. – Снова протянув руки в мою сторону, она позволяет мне помочь ей подняться. Ей требуется минута, чтобы поймать равновесие, после чего она направляется в сторону кухни.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я ее, оглядывая квартиру. Перед моим уездом мы вместе распаковывали все ее вещи, но сейчас ее квартира кажется еще более обжитой. На каминной полке расставлены фотографии меня, моего брата и сестры; я подавляю желание закатить глаза при виде брата с сестрой, которые гордо улыбаются из своих рамок, будто им есть хоть какое-то дело до немощной женщины, от которой они открестились.
Шторы на окнах плотно задернуты, что меня не удивляет, ведь от некоторых привычных лекарств, которые принимает мама, у нее время от времени режет глаза от яркого света. Ее любимая лампа Тиффани в форме кошки мягко светится на столике возле дивана, и разноцветные витражные стекла отбрасывают мягкие блики на стену позади.
Несмотря на всю эту уютную атмосферу, внутри меня нарастает странное предчувствие. Ощущение неопределенности, которое я не могу объяснить, будто что-то здесь... не так. Но что?
– Устала, – доносится голос матери откуда-то из глубины квартиры.
Я иду за ней по пятам, а Хлоя следует за мной; мы проходим в соседнюю комнату и останавливаемся у кухонной стойки.
– Ты горячая.
Очень горячая, при том что в ее квартире абсолютный дубак. Раньше она вечно мерзла, постоянно требовала либо разжечь камин, либо врубить обогреватель на полную мощность. А иногда и все вместе.
– Меня бросает в жар от таблеток, – объясняет она, аккуратно перемещаясь по кухне. Ее рука почти зажила после того падения, что случилось какое-то время назад. Оно и стало катализатором нашего переезда сюда, но ее процедуры как раз и направлены на то, чтобы укрепить кости и стимулировать рост новой костной ткани.
И все же она двигается очень осторожно, следя за тем, чтобы ее шаги были размеренными и выверенными, боясь повторного падения. В остальном она здорова; ну, во всяком случае, должна быть.
Ей было всего шестьдесят семь, когда ей поставили диагноз, и доктор заверил нас обоих, что лечение поможет. Она каждый день принимает таблетки, а когда мы еще жили вдвоем в ее доме, я раз в месяц делал ей уколы. От них она никогда не становилась такой. Вся дрожит. Худая как щепка. А выражение лица какое-то... блеклое. Ясный ум и прекрасное настроение, как же, держи карман шире.
– И давно это началось?
Раньше от лекарств ее в жар не бросало, а я буквально минуту назад просмотрел весь список препаратов в ее карте.
Она переходит от шкафчика к раковине, и как бы мне ни хотелось перехватить инициативу и сделать все за нее, ее это всегда раздражает. Она не хочет чувствовать, что теряет независимость, а я бы никогда не стал у нее ее отнимать.
Наполнив три стакана водой и пододвинув два из них через стойку нам с Хлоей, мать опирается на столешницу, ее костлявые пальцы безжизненно лежат на поверхности.
– Хватит обо мне, Колин, – журит она меня. – Я не видела тебя несколько недель, и ты заявляешься с девушкой? Это куда интереснее, чем моя температура. – Ее глаза искрятся весельем, когда она разглядывает Хлою, и она делает жест, приглашая нас вернуться к дивану, что мы и делаем. Я помогаю ей сесть, а сам устраиваюсь с Хлоей на просторном двухместном кресле по соседству.
– Малышка-вдова, – напевает моя мать, не отрывая взгляда от Хлои, а ее губы растягиваются в какой-то лукавой усмешке. Меня так и передергивает изнутри от этих слов – именно так ее окрестила местная газета, когда они только начали лепить ее лицо на главную страницу, после того как я весьма недвусмысленно дал понять, что подозреваю ее.
Но когда я кошусь на Хлою, она не выглядит оскорбленной. На ее лице играет легкая улыбка, она закидывает ногу на ногу.
– Как поживает твоя мать? – спрашивает моя мама, и этот вопрос застает меня настолько врасплох, что я буквально отпрядываю, а слова бьют меня по лицу, точно пощечина.
– Мам... – начинаю я, но Хлоя прерывает меня, мягко опустив ладонь мне на колено.
– Нам разрешено говорить о ней, Колин, – мягко произносит Хлоя. И это заявление прилетает мне хлесткой пощечиной уже по другой щеке, а внутри разливается густая, горячая краска стыда.
Вопрос моей матери вполне логичен, наверное. Кэролайн сидит в тюрьме уже два года, и проявить участие, поинтересовавшись, как у нее дела, было бы просто человеческим жестом. Но она ведь убийца. С какой стати моей матери должно быть не все равно?
– У нее все хорошо, – отвечает Хлоя, возвращая все внимание моей маме. – Мы переписываемся каждые несколько недель. Мы как раз выиграли апелляцию и надеемся, что все пройдет гладко.
Я выпрямляюсь, хотя новость об апелляции не стала для меня сюрпризом. Я видел это в газетах и по телевизору. Слышал слухи в департаменте. Напоминание о том, что именно я упек мать Хлои за решетку, ложится на плечи тяжелым грузом – этот багаж кажется слишком сложным, чтобы мы смогли разобрать его вместе, если... если все это перерастет во что-то серьезное. Хочу ли я этого? Особенно если она сама была как-то замешана в смертях своих отчимов?
Моя мать цыкает, откидываясь на спинку дивана. Она рассеянно ведет пальцем вверх по предплечью, массируя место у локтя, которое раньше причиняло ей больше всего боли.
– Рада за нее, – говорит она. – Надеюсь, она победит.
Что ж, похоже, сегодня просто мой день для порки. Она бросает этот комментарий с таким видом, будто не ее собственный сын упек ту женщину за решетку, и неужели она... намекает, что считает это ошибкой?
Я стискиваю челюсти, откидываясь на подушку позади себя. Мне хочется вмешаться, защитить себя, но сейчас явно не лучший момент.
– Те мужчины были ужасными людьми, – продолжает она, и Хлоя рядом со мной медленно кивает, прикусывая нижнюю губу. В моей голове эхом отдаются ее вчерашние слова.
Они были чудовищами, Колин. И если бы ты продолжил свое расследование вместо того, чтобы пойти по пути легкого ареста, ты бы это знал.
Я ведь хотел копать дальше. Расследовать. Это моя работа, черт возьми. Я не был уверен, кто именно из них виновен. Я не был убежден, что один сделал это вместо другого – или, возможно, они причастны оба. Но когда Кэролайн во всем призналась, капитан велел мне отступить, пригрозив вышвырнуть меня из департамента, если я не подчинюсь.
А потом появилась та видеозапись, которая доказывала, что Хлои не было дома в момент убийства третьего отчима. Это должно было поставить точку, но я никак не мог заглушить навязчивый голос в глубине души, твердивший, что это какая-то подстава...
И как раз в тот момент, когда я собираюсь ворваться в этот разговор, от которого у меня уже раскалывается голова, и спросить мать, откуда ей вообще знать, какими были те мужчины, она продолжает:
– Это было видно по их глазам.
И эти слова окончательно погружают меня в пучину замешательства и стыда. А разговор тем временем сворачивает в другое русло.
– Ты ведь здесь не против своей воли, Хлоя? – Моя мать шутит, ее взгляд перемещается с одного из нас на другого, а на губах играет тень улыбки. – Я знаю, что мой сын был весьма одержим мыслью о тебе... в тюрьме, на первой полосе газеты, в наручниках. – Мама подмигивает мне, отчего мое лицо заливает краской, как у пристыженного подростка. Ну фу, мам. – Что ж, похоже, он просто одержим мыслью о тебе, Хлоя. Он ведь не угрожал твоей жизни, чтобы ты приехала сюда сегодня?
Я фыркаю, закидывая руку за спинку кресла позади Хлои, пока та хихикает.
– Перестанешь уже? Все с ней нормально, – говорю я, но все равно перевожу взгляд на Хлою в поисках подтверждения. Она сидит расслабленно, несмотря на все то волнение, что терзало ее перед этим знакомством. – Она в опасности, я взял ее с собой, чтобы... – Слова застревают у меня в горле, потому что, хоть изначально моей целью и была ее защита, сейчас кажется, что эта цель вылетела в трубу где-то по дороге между Сансет и Девилс-Пик.
– Ох. – Мама подносит руку к собственной скуле, мягко прикасаясь подушечками пальцев к тому месту, где на лице Хлои виднеются остатки синяка. – Так вот о какой опасности ты говоришь? Кто-то распустил руки?
Хлоя повторяет мамин жест, ведя пальцем от виска к носу.
– Издержки профессии, – отшучивается Хлоя, а затем подается вперед, меняя тему. – Как вы поживаете? – спрашивает она мою маму, протягивая руку через разделяющее их пространство и опуская ее маме на колени, чтобы взять ее за руку. – Девочки на ресепшене сказали, что вы плохо едите. И что пропускаете свои занятия.
Мое внимание намертво приковывается к тому, как большой палец Хлои поглаживает костяшки пальцев моей матери. Это прикосновение и само движение кажутся настолько интимными, что я застываю в полном ошеломлении от этой картины. Они разговаривают так, словно они старые подруги, словно они знают друг друга. И как бы это ни было запутанно, зрелище разжигает в моей груди тепло, которое стремительно разносится по всему телу, окончательно испепеляя последние крупицы подозрения в моей крови. Моя рука инстинктивно ложится на спину Хлои; благодарность, которую я испытываю к ней в этот миг, заглушает любое другое чувство, что пыталось бы пробиться сквозь мою кожу.
Даже дети моей матери не ведут себя с ней так мягко, с таким участием. Они вообще сюда не приходят. И вот Хлоя – женщина, которой я устроил сладкую жизнь после того, как упек ее мать за решетку, – искренне переживает из-за нынешнего состояния моей матери.
Да уж. Ну и дерьмо же я.
Глава 21
Хлоя
Странные вещи происходят, когда ты оказываешься поблизости от серийного убийцы, особенно когда этот серийный убийца – ты сама.
Во-первых, мое сердце пропустило удар в тот самый миг, когда рыжеволосая на ресепшене сказала, что они не совсем уверены в причинах смерти милой Дианы, которую на прошлой неделе нашли в постели без сознания. Во-вторых – когда мать Колина призналась, что не принимает никаких рецептурных обезболивающих, хотя ее зрачки оставались самыми узкими из всех, что я когда-либо видела. Я отчетливо замечала признаки беспокойства во всей фигуре Колина, в его напряженных движениях и резких вопросах о лекарствах, от которых ее вдруг стало бросать в жар, и о кондиционере, работающем на полную мощность, несмотря на довольно прохладную погоду за окном. Уверена, он тоже заметил ее зрачки – во-первых, потому что он коп, а во-вторых, потому что сам сказал, что его сестра – наркоманка. Пожалуй, он получше многих знает побочные эффекты от употребления веществ, даже если бы предпочел об этом не знать.
Моя интуиция забила тревогу в ту секунду, когда я увидела очаровательную Элизабет Миллс. Точнее, когда я поймала взгляд Колина, подтвердивший, что его мать не была настолько больна, когда они виделись в прошлый раз – всего несколько недель назад. Тревога, отпечатавшаяся на его лице, была видна за версту, как бы усердно он ни пытался скрыть ее ради матери.
Я дико нервничала перед встречей с матерью Колина. Мне хотелось ей понравиться. Хотелось, чтобы она полюбила меня ради своего сына. Но все мое волнение испарилось, стоило мне увидеть ее лицо, когда мы обменялись рукопожатиями и она назвала меня по имени и фамилии. Она прекрасно знала, кто я такая, и не отшатнулась от меня. Более того, то, как она спросила про мою мать и высказалась о мужчинах, чья смерть упекла ее в тюрьму, навело меня на мысль, что ей известно о нас куда больше, чем самому Колину.
Возможно, в какой-то прошлой жизни у нее тоже был свой злобный отчим. Или муж.
Спустя час нашего визита, когда в комнату вошла сиделка Элизабет, Вера, поведение Элизабет мгновенно изменилось: из блеклой, но разговорчивой она превратилась в собранную, тихую и взвинченную. Каждая крошечная волосинка на моем теле встала дыбом.
Вера явно удивилась, застав нас с Колином, но умело это скрыла, быстро перейдя к знакомству и сообщив, что найдет чем заняться, пока мы заканчиваем навещать маму. Если до этого мое тело еще не покалывало от предчувствия беды, то это произошло в ту самую секунду, когда Вера объявила, что подождет нашего ухода, прежде чем дать Элизабет лекарства.
Колин рассказывал мне, что с момента постановки диагноза он сам занимался распределением маминых лекарств, и Вера должна быть в курсе. Из чего я могу сделать только один вывод: в своей передвижной тележке с препаратами она прячет то, чего нам видеть не следует.
– Элизабет, вы не против, если я воспользуюсь вашей ванной?
Мать Колина слабо улыбается, указывая рукой в сторону спальни.
– Это прямо там.
Мое сердце сжимается за эту женщину, сидящую на диване – такую маленькую и бесцветную, хотя я отчетливо вижу искру огня в ее глазах, точь-в-точь как у Колина. Она пламенная, но ее огонь потушили, и мне это не нравится.
Я киваю и оставляю их в компании друг друга, мимоходом косясь на Веру. Та слишком уж усердно пытается смотреть куда угодно, только не на меня. По пути к ванной, которая мне на самом деле не нужна, я останавливаюсь у прикроватной тумбочки. На поверхности валяются несколько оранжевых рецептурных флаконов, а также различные безрецептурные таблетки и витамины. Наклоняя каждую баночку, я одну за другой изучаю этикетки. Ибупрофен повышенной прочности. Пятнадцать миллиграммов Мелоксикама. Пепсид. Слабительное. Витамин D. Очередное подтверждение: ни одна из этих таблеток на ее тумбочке не могла повлиять на размер зрачков.
Пройдя в ванную, я достаю телефон и быстро набрасываю эсэмэску Мейв, пересылая имя, которое успела разглядеть на бейджике медсестры, болтающемся на украшенном стразами зажиме.
Вера Брайан.
Мы с Колином движемся в нужном мне направлении так быстро, что я, пожалуй, могу сделать перерыв в своем собственном творческом отпуске, чтобы спасти его мать от верной смерти, которая, как мне подсказывает шестое чувство, ей предначертана.
Вера может быть плохой в самом худшем смысле этого слова, но я все равно узнаю это из тысячи: эту жажду чужого избавления в глазах.
Спустив воду в унитазе, я выхожу из ванной и возвращаюсь к остальным, снова устраиваясь на двухместном кресле рядом с Колином, пока он с матерью обсуждает, что еда здесь оказалась не такой вкусной, как она рассчитывала.
– Мы побудем здесь еще какое-то время, – обращаюсь я к Вере, которая на мгновение замирает, перебирая лекарства в тележке. – Не стесняйтесь, дайте Элизабет ее препараты, чтобы не тратить на нас свой день. – Я невинно улыбаюсь, хотя что-то мне подсказывает, что она видит меня насквозь. Колин удивленно приподнимает бровь, подозрительно – или, возможно, с признательностью – оценивая то, как успешно я вживаюсь в роль заботливой невестки.
Вера улыбается в ответ, натягивая губы в попытке показаться милой и благодарной – будто мне вообще есть дело до ее расписания, – но я вижу, насколько эта улыбка напряженная и вымученная. Она коротко кивает нам и принимается готовить лекарство к выдаче.
Черные волосы Веры заглажены назад в тугой пучок у основания шеи. И пока я на автомате фиксирую общие черты ее внешности, все мое внимание приковано к ее движениям и поведению.
На вид ей около сорока, ботокс удерживает ее симпатичную кожу от морщин. Губы накрашены красным, как и у меня, а длинные темные ресницы прикрывают океански-голубые глаза. Она роскошна, и я ловлю себя на ненависти к ней за то, что она использует свою ангельскую внешность, чтобы наживаться на невинных старушках. На моей будущей свекрови, между прочим.
Чуть раньше Колин казался ошарашенным тем, как быстро и легко мы с его матерью нашли общий язык. Сейчас он выглядит еще более потерянным, поскольку я забираю на себя куда больше пространства в комнате, чем сделала бы в обычной ситуации – если бы не почувствовала злой умысел, затаившийся с нами в одной комнате.
– А это что за лекарство? – спрашиваю я Веру, когда она набирает прозрачную жидкость из крошечной ампулы через кончик иглы. Она натянуто улыбается, но я смотрю не на изгиб ее губ, а на то, как напрягаются мышцы ее рук, замечая тонус бицепсов, когда она поднимает ампулу со шприцем в воздух. На форму ее ладони и пальцев, которые выглядят так, словно за всю жизнь не знали ни единого дня тяжелого физического труда.
В это время в моей голове эхом отдается голос Стоуна, его советы о том, как одолеть противника, который в итоге окажется сильнее меня или на которого не подействуют его транквилизаторы. Целься в уязвимые места: горло, грудь, глаза. Удар ладонью. Бей по яйцам. Ну, последнее сейчас не совсем к месту, но, вероятно, все еще эффективно.
Вера чеканит название препарата, которое мне ни о чем не говорит, но я на всякий случай откладываю его в памяти.
– Это стимулятор роста костной ткани, – объясняет она. – Она принимает его ежедневно.
– Это что-то новое, – отзывается Колин рядом со мной. – Я не видел этого в ее карте назначений, – продолжает он, и в его голосе звучит обычное любопытство по поводу смены лекарства, в то время как от его слов кровь начинает бешено пульсировать у меня в висках и у горла. Его рука покоится у меня за спиной, и тепло его тела подпитывает мою дерзость, пока Вера проходит между нами и опускается на колени перед Элизабет.
Мое сердце едва не останавливается совсем, когда отсутствующий взгляд Элизабет встречается с моим. Пусть ее глаза и кажутся безжизненными, но ужас в ее расширяющихся зрачках настолько заряжен, что я чувствую, как этот разряд прошивает каждый сантиметр моей кожи. И когда мой взгляд опускается на ее руку, лежащую на коленях, и она воспроизводит международный сигнал бедствия – накрывает четырьмя пальцами большой, согнутый к ладони, а затем снова раскрывает руку, – мое внимание взлетает обратно к ее глазам так быстро, что они, кажется, сейчас выскочат из орбит. Прежде чем я успеваю себя остановить, моя рука выстреливает вперед и намертво обхватывает запястье Веры, блокируя движение шприца, готового проколоть кожу Элизабет.
– Пропустите этот укол, – требую я, как можно тише, хотя мой пульс колотит по всему телу.
Вера застигнута врасплох моим прикосновением, я понимаю это по тому, как она каменеет, едва я касаюсь ее холодной кожи. Ее взгляд медленно переводится с места, где мои пальцы впиваются в ее запястье, и встречается с моим испепеляющим взором.
– Хлоя, – вмешивается Колин, подаваясь вперед, его взгляд прикован к месту, где я зажала руку сиделки. Но я его игнорирую. Я должна.
Удерживая угрожающий взгляд Веры, я спрашиваю Элизабет:
– Вы хотите этот укол?
И мне достаточно увидеть боковым зрением, как голова Элизабет едва заметно качается из стороны в сторону, чтобы моя хватка на запястье медсестры сжалась еще сильнее, не давая ей продвинуться ни на миллиметр.
– Это ее лекарство, – бросает мне Вера, отвечая на мой тяжелый взгляд.
– И это ее тело, – выплевываю я в ответ. – Одну дозу можно и пропустить.
Вера фыркает, после чего резко вырывает запястье из моих пальцев и быстро поднимается с колен. Она надевает колпачок на иглу и прячет ампулу с жидкостью обратно в кармашек на тележке. Поджав губы, она возится у металлической каталки, пока застрявший в моих легких воздух наконец позволяет мне снова сделать вдох.
– Мне придется сообщить об этом врачу, – цедит она сквозь зубы.
Мне настолько насрать, что словами не передать. Воздух в комнате заряжен напряжением, что, кажется, от этого здесь действительно становится теплее. Колин пристально смотрит на мать, на то, как она сжимается в комок в присутствии Веры, и на облегчение, сквозящее в ее дрожащих выдохах от того, что она пропустила дозу чего-то, что, я практически уверена, не имело никакого отношения к стимуляции роста костей.
– Я не против сам поговорить с врачом, – произносит Колин, переводя взгляд с Веры на меня, и в его ярких глазах читается абсолютная солидарность. Вера на заднем плане шумно и неловко откашливается, и мы с Колином отводим взгляды друг от друга, возвращаясь к этой злобной медсестре, которой я официально не намерена позволять жить дольше необходимого. Она поджимает губы.
– Все в порядке, – заверяет она нас, явно проклиная мысль о том, что мы начнем разбираться, ведь никакого врача она вводить в курс дела и не собиралась. – Одну дозу можно и пропустить.
