Текст книги "Малышка-вдова (ЛП)"
Автор книги: Сидни Тейлор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)
– Думаю, да.
– Ну, значит, нам просто придется убрать их всех, – говорю я с улыбкой, делая еще один глоток кофе.
Мейв шумно втягивает воздух, поджимая губы.
– Что? – спрашиваю я в недоумении.
– Возможно, кто-то уже над этим работает... – тихо произносит она, и я вопросительно склоняю голову. – Я залезла в базу данных департамента, чтобы найти тот рапорт скорой и отчет по ДНК Макса. – Ее слова звучат размеренно и сдержанно, и мое сердце начинает гулко биться в груди в ожидании продолжения. – Это фото с места преступления было сделано несколько часов назад. – Она сглатывает, снова поворачивая экран, пока перед моими глазами не оказывается снимок блондина, с которым Мейв общалась в боулинге – и, полагаю, на вечеринке тоже, просто я этого не помню.
Я подношу руку ко рту, уставившись на фотографию светловолосого мужчины, подвешенного за руки между двумя деревьями. Приблизившись к экрану, я прищуриваюсь, изучая, как именно он закреплен на стволах. И тут до меня доходит: он не подвешен – он прибит. Его ладони безжизненно обмякли, и в центре каждой руки отчетливо видна толстая шляпка гвоздя. Голова мужчины опущена к земле; он полностью обнажен, его тело покрыто волдырями и царапинами. Кровь стекает практически по каждому дюйму его тела.
– Что за чертовщина, Мейв? – шепчу я, глядя в экран. – Они теперь убирают собственных людей? В этом же нет никакого смысла.
Я не могу оторвать взгляд от экрана, проводя пальцем по его животу, очерчивая крупное, едва разборчивое слово, вырезанное на коже мужчины.
– Что там написано? – спрашиваю я ее.
Она молчит несколько секунд, прежде чем прошептать:
– Это мое имя.
Глава 18
Колин
Капитан Барретт выглядит в высшей степени взбешенным, созерцая маркерную доску со скрещенными на груди руками. Остальные сидят за столами по всей конференц-комнате. Люси и Дэниел опустили глаза в свои парты, боясь того, что начнется, когда капитан Барретт обрушит свой гнев на комнату, а это неизбежно произойдет.
К доске, рядом с фотографиями Ричарда и Грейсона, добавились еще три снимка – очередная красная нить, связывающая их всех вместе. Люси удалось выяснить, что все трое парней, которых Трио Террора встретила в боулинге, тоже связаны с сетью работорговли.
По какой-то причине верхушка ополчилась на своих рабочих лошадок, отправив Макса и компанию на юг, чтобы убрать тех двух мужчин, которые последние пять лет помогали сплавлять женщин и детей в темные щели их мира.
Впрочем, для этой троицы ветер, похоже, тоже переменился: Макс сидит за решеткой, а еще одного парня, Логана, только что нашли прибитым к дереву неподалеку от хижины, где они, судя по всему, обустроили свое логово. Его снимок тоже прикреплен к доске, хотя это его официальное фото из «Дома Святого Михаила», а не тот снимок с места преступления, во всей его кровавой красе, который мы все увидели, когда я пришел сегодня утром в офис. Третий, Чейз, все еще в бегах.
Мы фактически закрыли дело по убитым учителю и примерному семьянину, поскольку ДНК Макса подтвердила, что местным жителям больше не угрожают «случайные смерти».
И подтвердила мне, что Хлоя Старк на самом деле не стояла за всем этим.
Теперь появилась новая загадка, которую нужно распутать, и она все еще связана с женщиной, поймавшей меня в свои сети так крепко, что чем больше ясности я, как мне кажется, нахожу, тем сильнее запутываюсь в ее шелке.
– Хлоя этого не делала, – говорю я в спину своему капитану, и его тело сотрясается от недоверчивого смеха, прежде чем он поворачивается к нам лицом.
– Конечно же, она, блять, этого не делала, Миллс. Как бы она смогла, если ты три чертовых дня безвылазно торчал у нее дома, занимаясь бог знает чем?
С тех пор как в том переулке я переступил очередную черту, отправив в больницу со сломанной челюстью парня, напавшего на Хлою, капитан, кажется, почуял, что мои чувства к ней эволюционировали от «я, блять, сам ее убью» до «я, блять, убью любого, кто до нее дотронется».
Или так было всегда?.. Так или иначе, по какой-то причине это бесит моего капитана уже не так сильно, пусть даже я по-прежнему оставляю за собой кучу дров везде, где следую по ее стопам.
Проигнорировав его риторический вопрос и косые взгляды коллег, я сообщаю группе:
– Мейв сегодня утром тоже была у нее дома. Она не выглядела растрепанной или так, будто недавно занималась чем-то подобным. – Я вскидываю руку в сторону вполне себе живого портрета мужчины, который на самом деле уже мертв и прибит к дереву.
Криминалисты все еще осматривают место происшествия, но уже подтвердили, что смерть наступила сегодня рано утром. И помимо того, что Мейв не была испачкана кровью, когда заявилась к Хлое, она к тому же не выглядит достаточно сильной, чтобы одолеть взрослого мужчину, не говоря уже о том, чтобы прибить его к дереву. Хотя Хлоя тоже такой не выглядит, что никогда не мешало мне подозревать ее.
– Тогда почему ее имя вырезано у него на животе? – спрашивает Люси, поморщившись, вероятно, вспоминая врезавшуюся в память каждого из нас картину: эти четыре буквы, высеченные на его прессе.
– Вот это нам и нужно выяснить. – Алекс поднимается из-за стола и встает рядом с капитаном Барреттом; оба выглядят мрачнее некуда. – Мы будем работать все выходные, – говорит Алекс.
– Не могу, – отрезаю я. – Я еду навестить мать. И кому-то нужно присмотреть за Мейв, потому что Хлоя едет со мной. – Капитан Барретт закатывает глаза и после моих слов пулей вылетает из комнаты. – Никто из них не в безопасности, пока третий парень не пойман.
Остальные двое друзей Хлои, Стоун и Стелла, судя по всему, последние двадцать четыре часа вообще находились за пределами округа, что Мика подтвердил мне, когда я поинтересовался, не могла ли грубая сила этой компании помочь девчонкам подвесить этого парня.
Мика без труда засек их местоположение: они сидели без движения в глухом лесозаготовительном городке к востоку от горы Ланс. Так что все четверо вне моих подозрений, хотя я никак не могу понять, как именно они связаны с этой сетью работорговли, хоть для меня и очевидно, что связь есть.
– Ладно, – соглашается Алекс. – Мы с Люси займемся этим. Дэниел, ты пасешь Мейв.
Дэниел фыркает, явно раздосадованный тем, что ему досталась скучная работа, но она важна, и именно это я говорю ему, поднимаясь и направляясь в его сторону. Я наклоняюсь над столом, пока он не встречается со мной взглядом.
– Она в опасности, Бейкер. И ты должен ее защитить. – Я подбадривающе киваю ему, и раздражение в его глазах сменяется пониманием, после чего он кивает мне в ответ.
– И мы ждем, что по возвращении ты сразу включишься в процесс, – летит мне в спину голос Алекса, пока я выхожу из комнаты. – Хватит миловаться со своей подружкой.
Я усмехаюсь, продолжая идти по коридору, потому что Хлоя мне не подружка, но это чертовски начинает на то походить. Особенно после того поцелуя в ее спальне. В ее постели. Блять.
Воспоминание о ее губах на моих, о ее языке в моем рту пробуждает глубоко внутри желание, которое, кажется, долго зрело и копилось, дожидаясь, пока его обнаружат. Дожидаясь, пока его пробудят от сна, в который я сам же его и загнал.
«Сделай мне одолжение...» Черт возьми. В тот миг я бы сделал для нее все что угодно. И я понятия не имел, как докатился до такой жизни. На нее вели охоту. Она была уязвима. Она была совсем не похожа на тот образ, который я нарисовал себе в голове. И это заставляло меня яростно защищать ее. Именно поэтому я не оставлю ее в Девилс-Пик, пока сам буду в Сансет-Пик навещать мать.
– Ты хочешь познакомить меня со своей мамой? – Хлоя откидывается на спинку дивана, ее глаза так и светятся от удивления.
Я сказал не совсем это, но она не так уж далека от истины.
Какого черта я хочу познакомить ее с матерью, если еще неделю назад клялся, что она хладнокровная убийца, – убей, не пойму. Возможно, потому, что мама – самый важный человек в моей жизни, а до меня постепенно доходит: я преследовал Хлою все это время вовсе не потому, что она была в моем списке подозреваемых.
– Тебе небезопасно оставаться здесь одной, пока Чейз все еще на свободе.
– И моя безопасность волнует тебя, потому что…
Я фыркаю со смеху, стоя у противоположной стены прихожей.
– Ну почему с тобой вечно все так сложно?
– Это с тобой все сложно, детектив, – парирует она, не отрывая от меня взгляда и по-прежнему опираясь ладонями о край дивана позади себя.
Я знаю, она просто хочет, чтобы я это произнес. Что я чувствую к ней гораздо больше, чем показываю. Что все это время меня тянуло к ней не только подозрение. Что то скрытое напряжение, которое живет и процветает между нами с тех самых пор, как я давным-давно брал у нее показания, – это нечто большее, чем просто недоверие.
Что с того самого дня, как я допрашивал ее после смерти отчима, я уже не раз мысленно примерял отпечаток ее губ, оставленный на пенопластовом стаканчике из-под кофе, к собственному телу. Слишком много раз, если уж быть честным.
Просто я никак не могу заставить себя сказать это вслух. Не сейчас. Потому что у меня все еще нет полной картины того, кто она такая, а бросаться в омут с головой без этого мне слишком страшно.
– Меньше всего на свете я хочу, чтобы ты закончила жизнь как тот ушлепок – прибитой к дереву, с чьим-то вырезанным именем на животе, ясно? – Не с моим.
Это напоминание словно сгоняет с нее благоговейную дымку, ее глаза округляются, и теперь в них читается неподдельная тревога.
– Но Мейв тоже в опасности.
– За ней присмотрит мой коллега, – говорю я, радуясь смене темы.
Она прищуривается.
– Та шалава?
– Шалава? – переспрашиваю я, хмуря брови, пока до меня не доходит, что она имеет в виду Люси. И тут меня осеняет: она ревнует к Люси. Что, в общем-то, неудивительно – пару вечеров назад, когда Люси приходила за показаниями, Хлоя весь дежурный разговор на диване смотрела на нее так, будто мечтала перерезать ей глотку. – Нет. Его зовут Дэниел. Он хороший детектив. – Ну, нормальный детектив. Он заработал плюсик в моих глазах, когда оторвал задницу от стула и раскопал недостающие кусочки мозаики, благодаря чему мы наконец закрыли дело, по которому я так упорно пытался упечь Хлою.
– Иди собирай вещи, – командую я, поворачиваясь к ней спиной. – Мы останемся там на ночь.
Позади раздается ее радостный писк, который заставляет меня улыбнуться. Можно подумать, мы и так не ночевали вместе последнее время, пусть и на разных этажах.
Я ухожу в машину, сажусь за руль и наблюдаю за ней через камеру в ее спальне, пока она собирает вещи. Хлоя что-то шепчет себе под нос, перебирая платья, время от времени вытаскивая какое-нибудь и прикладывая к себе.
– Очень рада знакомству, мисс Миллс, – говорит она своему отражению в зеркале, и на ее губах играет милая улыбка, лишенная всякого яда, который, как мне уже начинает казаться, я раньше просто сам себе придумывал.
Через двадцать минут мы уже держим путь в Сансет-Пик.
Первую половину дороги она проводит в удивительном молчании, ее пальцы так и летают по экрану – строчит кому-то сообщения, скорее всего, Мейв. Когда до города остается минут тридцать, она подается вперед, убирает телефон в сумочку, складывает руки на коленях и начинает ерзать – так сильно она не нервничала за весь тот год, что я за ней следил. Да я вообще никогда не видел, чтобы она нервничала. Она всегда излучала такую зубодробительную уверенность в себе, какую никак не ожидаешь от женщины, которую преследует полицейский, подозревающий ее в серии убийств.
Я кошусь на нее краем глаза. Она заправляет непослушную прядь за ухо, остальные ее светлые локоны волнами спадают на грудь. Синее платье, которое она выбрала, задралось выше бедер; ее гладкая кожа практически умоляет меня протянуть руку и прикоснуться к ней.
Я знаю, что это не то платье, в котором она планирует предстать перед моей матерью, потому что то самое она прикладывала к телу и шептала: «Вот это будет идеально», прежде чем аккуратно сложить его в сумку, которую она определенно перегрузила для одной-единственной ночевки вне дома.
– Я забыла надушиться дезодорантом, – выпаливает она, утыкаясь носом в подмышку.
Я принюхиваюсь, но чувствую лишь ее сладкий аромат ягод и ванили.
– Уверен, все в порядке, – успокаиваю я ее, пытаясь скрыть лезущую наружу улыбку.
Ее пальцы впиваются в край платья, обнажая еще один кусочек кожи, который грозит отвлечь меня от дороги и утянуть в кювет. Я представляю, как ее ногти впиваются в мою спину точно так же, как сейчас они впиваются в ее бедра, пока наши тела плавятся от близости. Мои руки обхватывают ее лицо, когда я снова накрываю ее губы своими. Призрачное ощущение ее губ на моих отзывается волной жара вдоль позвоночника, и я спешу заговорить, пока не затормозил на обочине и не воплотил свои мысли в жизнь.
– Чего ты так нервничаешь? – спрашиваю я, и она тут же резко поворачивает голову в мою сторону.
– Я вообще-то еду знакомиться со свекровью, Колин.
Я усмехаюсь, но смешок получается вымученным, особенно когда я перевожу взгляд и вижу абсолютно серьезное лицо Хлои. Она смотрит на меня так пристально, что я невольно ерзаю на сиденье. Перехватив руль поудобнее, я сжимаю пальцы, но образ, который ее слова рисуют в моей голове, уже не развидеть: наша тихая семейная жизнь, мои руки, обнимающие ее на кухне, я утыкаюсь лицом в изгиб ее шеи и чувствую, как ее улыбка касается моего виска. Это кажется чем-то чужим и одновременно до боли знакомым.
Вопрос, который я хотел задать ей месяцами, так и крутится на языке.
Почему она так уверена во мне?
Как она умудрилась разглядеть то, что я сам осознал только несколько дней назад? Откуда в ней была эта стопроцентная уверенность, что между нами есть нечто большее, чем казалось со стороны? Озлобленный мужик с вендеттой против самой красивой девушки в городе, у которого за душой не было ничего, кроме слепого чутья.
Я все еще не до конца уверен, что она не причастна к смертям своих отчимов, но тогда она была моложе, едва перешагнула порог совершеннолетия. И если она была замешана, я виню во всем ее мать. Несладко, должно быть, расти в одном доме с убийцей, и я даже представить не могу, как это могло отразиться на ее психике.
Но я пропускаю мимо ушей ее намек на то, что она станет моей женой, и вместо этого решаю задать другой вопрос, который не дает мне покоя.
– Как думаешь, почему эти парни охотятся за тобой и твоими друзьями?
Помимо того случая с наркотиками на вечеринке и нападения в переулке, я выложил ей довольно много деталей о смерти Логана, потому что не хотел оставлять ее или Мейв в полном неведении относительно новой опасности, готовой ворваться в их жизни.
Она выглядит немного застигнутой врасплох такой резкой сменой темы, но быстро берет себя в руки: маска уверенности возвращается на ее лицо, а уголок накрашенных красной помадой губ ползет вверх.
– Вы меня допрашиваете, детектив?
Я слегка веду плечом, потому что, возможно, так оно и есть. Одной своей частью я никак не могу смириться с тем, что мои подозрения в ее адрес были абсолютно беспочвенными, в то время как другая моя часть криком кричит принять эту правду как факт и жить дальше.
Но я все еще детектив. И мне нужно понять, как именно она связана с этой группировкой.
Она отворачивается к лобовому стеклу, не дожидаясь ответа.
– Ты сказал, они занимаются торговлей людьми?
– Да. На севере.
Она кивает, задумчиво поджимая губы.
– Может, мы их следующие жертвы. Три хорошенькие девушки вроде нас – идеальные мишени. – Из нее вырывается тихий смешок, будто она и сама не до конца верит в то, что говорит вслух. – В этом ведь есть смысл, правда? – спрашивает она, поворачиваясь ко мне.
Меня никак не отпускает ощущение, что она пытается меня убедить, но затем я мысленно качаю головой, силясь вытряхнуть из себя остатки недоверия к ней, которое так естественно текло по моим венам последние пару лет, и позволяю правде окончательно осесть в голове.
Она невиновна. Все это было лишь моим воображением.
– Да, в этом есть смысл.
Глава 19
Хлоя
– Две кровати.
Я резко поворачиваю голову к Колину, в абсолютном неверии хмуря брови.
– Что? – Я снова поворачиваюсь к дружелюбной, но явно растерянной девушке на ресепшене: – Одну кровать.
Я только что, черт возьми, заявила на него свои законные права как жена. Мы не будем спать на разных кроватях.
Администратор выжидающе смотрит на Колина, зажав его кредитку между пальцев.
– Ладно, – ворчит он. – Одну кровать.
Я улыбаюсь и весело киваю юной девушке.
Я предлагала Колину завести меня сюда в наручниках, чтобы заставить всех тут знатно поахать, но он был против этой идеи.
Может, в следующий раз.
Он закидывает мою сумку на плечо, перехватывает в руку свою, куда более скромных размеров, и, отойдя от стойки, направляется к выходу из лобби, придерживая для меня дверь.
– Четыреста восемнадцатый, – напоминает он, кивая в сторону открытого коридора.
Я иду впереди него, ведя пальцем по дверям, пока мы наконец не утыкаемся в ту, что станет нашей на эту ночь. Он прикладывает пластиковую карту к сенсору, пока не загорается зеленый свет и замок не щелкает.
Я часто бывала в Сансет-Пик, хотя раньше у меня никогда не возникало необходимости останавливаться в отеле. Комната чистая, белые простыни и одеяло выглядят пышными и аккуратно заправлены. Не моя постель, но на одну ночь сойдет – особенно потому, что я наконец-то смогу уснуть рядом с мужчиной, который последние три ночи с поразительным упорством предпочитал мне диван.
Прямо напротив кровати висит телевизор, а в углу у окна стоит стол с двумя задвинутыми под него стульями. Колин опускает наши сумки и открывает на столе свой ноутбук. Я подхожу к нему и захлопываю крышку.
– Никакой работы.
Он прищуривается, складывая пальцы домиком на столешнице.
– Мужчину только что нашли убитым с именем Мейв, вырезанным на животе.
– И? Что ты собираешься с этим делать за пятьдесят миль отсюда?
Он стискивает челюсти, но все же уступает, даже не пытаясь снова открыть компьютер.
– К тому же, – продолжаю я, падая навзничь на кровать и закидывая руки за голову. – В твоем полном распоряжении женщина, которую ты преследовал целый год. Разве это не интереснее какого-то покойника?
Он издает напряженный смешок – возможно, из-за моего прямолинейного напоминания о том, что он далеко не такой праведник, каким пытается казаться. Его взгляд опускается туда, где мое платье задралось выше бедер, и под его удушающим взором я мгновенно чувствую, как между ними разливается тепло.
– Почему две кровати? – спрашиваю я его.
Его глаза тут же взлетают к моим, их свет вспыхивает ярким пламенем, а зрачки расширяются. Он отворачивается от меня, загружая себя бессмысленными делами у стола: то поправляет положение ноутбука, то выкладывает на поверхность свои туалетные принадлежности, хотя им там вообще не место.
– Я подумал, так будет лучше, – отрывисто бросает он.
– Для кого?
– Так профессиональнее, – говорит он, не совсем отвечая на мой вопрос.
– По-моему, мы это уже переросли, детектив, – шепчу я с кровати. Он на долю секунды замирает, но заставляет себя продолжить возиться. Собрав свои вещи со стола, он уносит их в небольшую, выложенную плиткой ванную.
То, как он меня избегает, раздражает. Бесит, если честно. Я заставляю себя закрыть глаза и задержать дыхание, мысленно считаю до пяти, а затем шумно выдыхаю. Напитавшись теми крохами терпения, что дало мне это дыхательное упражнение, я подтягиваюсь повыше на кровати. Устроившись на подушке и закинув руки за голову, я наблюдаю, как Колин тратит свою взвинченную энергию на разбор вещей.
Он молча опустошает сумку, вешает в шкаф одежду на завтра. Из ванной доносятся звуки того, как он расставляет и переставляет свои баночки на полке. Я тихо лежу на постели, пока у него окончательно не заканчиваются дела и ему не приходится повернуться лицом к неизбежному.
Он подходит ко мне и опускается на ту половину кровати, которую я мысленно уже отвела под его сторону, прислоняясь головой к стене.
– Ты устал? – спрашиваю я, поворачиваясь на бок лицом к нему и подкладывая ладони под щеку. Я смотрю на него снизу вверх: на его длинные темные ресницы, которые сейчас слегка прикрыты. На его розовые, мягкие губы, которые наконец расслабились, и на вечернюю щетину, покрывающую его резкую, четкую челюсть. Мой взгляд перемещается на его руки, лежащие на животе, – на ту самую руку, которой он скрутил Макса, и на ссадины, покрывающие его разбитые костяшки.
– Немного. А ты?
За задернутыми шторами уже село солнце. И хотя сейчас еще совсем не то время, когда я обычно ухожу в свою спальню, моя голова раскалывается от всей той информации, которую на меня вывалила Мейв, и от целого дня тревог за нее, не говоря уже о волнении из-за завтрашнего знакомства с матерью Колина.
– Немного, – эхом отзываюсь я. Выждав секундную паузу, я спрашиваю: – Почему панда?
Его губы растягиваются в улыбке, он издает стон и поворачивает голову в мою сторону.
– Ты мне теперь это до конца жизни припоминать будешь, да?
– Ты шутишь? – Я сажусь на кровати лицом к нему, подогнув под себя ноги, и слегка передразниваю его, надуваясь, как горилла: – Большой и грозный детектив Колин Миллс обожает панд? Кто бы мог подумать?
В его глазах вспыхивают искорки веселья, пока он наблюдает за мной, из последних сил сдерживая улыбку на своих идеальных губах.
– Я не большой и не грозный.
Я закатываю глаза.
– Прости, ворчливый и грубый, – поправляю я.
Искры веселья тут же тухнут, в его зрачках вспыхивает темное пламя, и в следующее мгновение он бросается на меня, опрокидывая обратно на кровать и шутливо вонзая пальцы мне в бока. Я тут же начинаю извиваться, визжа и задыхаясь от щекотки.
– Возьми свои слова назад, – командует он, напряженно сдерживая смех, пока я хихикаю и кручусь под ним.
– Никогда! – кричу я. Наконец он избавляет меня от этой пытки смехом, откатывается в сторону и, оперевшись на локоть, смотрит на меня сверху вниз. – И не переводи тему.
Колин тяжело вздыхает, подпирая голову рукой, и искренняя улыбка на его лице сменяется серьезностью.
– В детстве у меня было мало друзей, поэтому мама подарила мне маленького плюшевого панду. Она сказала, что он станет моим другом и научит меня заводить других друзей. Она говорила, что панды символизируют дружбу.
– И он помог? – спрашиваю я, мысленно рисуя себе маленькую копию этого мужчины – грустного, одинокого мальчишку, который просто хотел, чтобы его любили.
Он рассеянно кивает. Тогда я спрашиваю:
– А одуванчик?
Эта вымученная улыбка на его губах наконец уходит в сторону, на щеке прорезается ямочка, а глаза словно загораются счастливыми воспоминаниями.
– Она сорвала его для меня на следующий день. Сказала загадать желание. Я прижал к себе своего маленького панду и загадал, чтобы он принес мне друзей. Чтобы я стал как другие дети, которые ходят друг к другу с ночевкой и собираются стайками на переменах. – Он замолкает, пока в его голове проносятся счастливые – и, возможно, грустные – воспоминания. – Это было как магия. Дальше я помню только то, как напрочь забыл, что когда-то вообще хотел иметь друзей. Забыл, что в моей жизни было время, когда у меня их не было.
– Сейчас у тебя их тоже немного, как я погляжу, – замечаю я, легонько щелкая его по носу.
– Я был кое-чем занят.
– Чем же?
– Мамой, – говорит он. – И… – Он откашливается, видимо, не желая признавать, что я тоже была его главным объектом занятости.
Я мягко улыбаюсь, глядя на него снизу вверх, пока его взгляд снова не фокусируется на моем лице.
– Расскажи мне о ней.
Кажется, его удивляет эта смена темы. Он изучающе смотрит мне в глаза, а затем переворачивается на спину рядом со мной, так что наши головы оказываются у изножья кровати. Я ложусь на бок и наблюдаю, как напрягаются его черты лица, пока он гипнотизирует потолок. Его губы приоткрываются, но он медлит; пауза затягивается настолько, что мне начинает казаться, будто он вообще забыл о моем вопросе.
Видя, что он молчит, я подталкиваю его:
– Она больна, – озвучиваю я свою догадку. Когда он помогал мне с головой оленя, то обмолвился, что весь последний год провел с ней. И уехал он так внезапно, что я могу лишь предположить: что-то случилось.
Он кивает.
– У нее болезнь костей. – Его кадык дергается от глотка, а мышцы шеи напрягаются, словно ее сдавливают слезы, которые он пытается сдержать. – Год назад она упала. Падение было несильным, да и возраст у нее не тот, чтобы это имело такие тяжелые последствия, но она сломала обе кости на руке. – Он рассеянно ведет пальцем вдоль своей руки от локтя до запястья. – Я уехал из города, чтобы помогать ей после того, как ей поставили диагноз.
– Ей сейчас лучше? – спрашиваю я, а мои пальцы так и чешутся потянуться к его руке и переплести со своими.
Он качает головой, снова сглатывая.
– Я переехал к ней, чтобы первое время помогать по дому. Но в итоге ей потребовался такой уход, какой я сам обеспечить уже не мог. Мы перевезли ее в пансионат для пожилых людей с самостоятельным проживанием. У нее там свой отдельный домик на территории комплекса, но при этом есть легкий доступ ко всем процедурам, которые необходимы для ее лечения. Бассейн, тренажерный зал, врачи. Персонал на связи двадцать четыре на семь на случай, если ей понадобится помощь. – На последнем слове Колин вздрагивает, и на его лице отчетливо проступает чувство вины за то, что он ее оставил. За то, что не смог сам дать ей всю необходимую заботу.
Мне знаком этот взгляд, потому что я чувствовала то же самое по отношению к своей матери: полное бессилие.
Я слишком много лет наблюдала за тем, как мужчины один за другим появлялись в ее жизни и лишали ее независимости, пока от нее не осталась лишь бледная тень той матери, которую я когда-то знала. Она ломалась, а я теряла контроль над ситуацией и больше не могла ее защитить.
– А как же остальная семья? – спрашиваю я, внимательно вглядываясь в его лицо, которое он упорно держит отвернутым от меня. В этой истории фигурируют только он и его мать, хотя по школе я помню, что у него был вполне дееспособный отец, а также брат и сестра.
Из него вырывается смешок, полный горькой досады, а челюсть сжимается так сильно, что, кажется, сейчас треснет. Он молчит, но взгляд его резко становится отрешенным, будто все, что произошло с его семьей, проносится перед его глазами болезненными вспышками воспоминаний. Я протягиваю руку и провожу тыльной стороной пальца по его челюсти, молча умоляя его вернуться ко мне.
Его челюсть расслабляется, когда он силой выталкивает воздух сквозь губы.
– Отец ушел от матери к другой женщине сразу после того, как я окончил школу. – В его словах сквозит неприкрытая горечь, до прощения тут еще очень далеко. – Я с тех пор с ним не разговаривал.
– А брат с сестрой? – подталкиваю я, снова убирая руку под голову.
– Брата больше волнует собственная семья. – Он делает паузу. – За что мне, наверное, не стоит его винить, но я виню, потому что он дерьмовый человек, которому на жену с детьми плевать еще больше, чем на дом, в котором он вырос. – Он хмыкает, после чего добавляет: – А сестра – наркоманка.
Он не пускается в подробности, просто позволяет этой болезненной правде на мгновение отразиться на его лице, прежде чем она исчезает без следа. Он поворачивается ко мне, силой вытряхивая эти воспоминания из головы.
– А твоя мать?
Я переворачиваюсь на спину, копируя его позу, и утыкаюсь взглядом в желтоватое водяное пятно на потолке:
– А что моя мать?
– Вы же общаетесь, – говорит он, будто это его удивляет.
– Конечно общаемся. А почему бы и нет? – Мои брови съезжаются к переносице, глаза раз за разом очерчивают этот неровный круг подтопленного потолка надо мной.
– Ты ее не винишь?
Он вздрагивает, когда я резко поворачиваю голову в его сторону.
– Виню ее? За то, что она сделала все необходимое, чтобы защитить свою семью? – Я заставляю себя снова отвернуться к потолку, моя челюсть мучительно сжимается. – Эти мужчины… – Мой голос срывается при воспоминании о той боли, которую мы обе терпели от рук тех, кто должен был ее любить. Должен был любить нас. – Они были чудовищами, Колин. И если бы ты продолжил свое расследование вместо того, чтобы пойти по пути легкого ареста, ты бы это знал.
Я не могу сдержать горький привкус обвинения, что застыл у меня на языке. Пусть я и без ума от этого человека, но он все еще тот самый полицейский, который упек мою мать за решетку, и какая-то часть меня ненавидит его за это. Ненавидит за то, что он не разглядел то, о чем мы всегда боялись сказать вслух. Нам нужен был спаситель, и у нас не оставалось иного выбора, кроме как стать им самим для себя.
Адвокат моей матери ясно дал понять в дни, предшествовавшие ее аресту: в той череде убийств из нашего прошлого было двое подозреваемых – я и она. Именно видеозапись, зафиксировавшая меня в городе в то время, когда, по оценкам криминалистов, погиб Муж Номер Три, окончательно решила дело для департамента, оставив мою мать единственной возможной виновной на столе.
Я видела эту запись. Я еще тогда спорила, что мы должны использовать ее для ее защиты, но она во всем призналась полиции. В суде она заявила о невиновности, но наотрез отказалась предоставлять улики в свою защиту. Полностью отстранив меня от этого решения.
И это та самая улика, за представление которой в апелляционном суде я заплатила ее адвокату.
Они не смогут доказать, что это была я, а не она. И даже если извлечение этой улики сделает меня уязвимой для ареста, оно того стоит. Она не заслужила сидеть за решеткой за то, что защищала нас, и я готова пойти на дно, чтобы защитить ее.
Колин откашливается рядом со мной, его глаза прикованы к моему профилю, а повисшее между нами неловкое напряжение оглушает своими немыми обвинениями.
– А твой отец? – тихо прощупывает он почву. – Если мы собираемся пожениться, не должен ли я попросить у него твоей руки?
Я фыркаю, перевожу взгляд с потолка на него и вижу, как его мягкие губы растягиваются в извиняющейся улыбке. Он просто хотел разрядить обстановку. Я слышу это непроизнесенное «прости», хотя ему и не нужно извиняться. Во мне говорит обида, но я знаю, что он просто делал свою работу.
В его глазах пляшут искорки, пока я на него смотрю.
– Если выяснишь, кто он такой, – милости прошу.
