Текст книги "Лекарь Империи 25 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Глава 9
Артём среагировал раньше, чем договорил.
– Двести десять на сто пятнадцать, – сказал он, – урапидил десять миллиграммов болюсом. Ввожу.
– Держу русло, – Лена уронила занесённые ладони Нике на грудь, выше сердца. – Мозговые и почечные взяла.
– Магнезия два грамма сверх фона, – Тарасов уже набирал из настенной укладки. – Готово. Пошла в вену.
Паники в палате ни у кого не было. Я держал Нику за руку и вёл осмотр с той скоростью, когда счёт идёт на секунды. Зрачки живые, на свет отвечают, под веки не уходят. Руки мягкие, спину не выгибает. По кривой монитора шла синусовая тахикардия до ста пятидесяти, частая, но ровная, без судорожной готовности.
– Судорог нет, – сказал я, – зрачки живые, тонус чистый, кривая без готовности. Это давление. Она проснулась после четырёх суток, увидела трубку, реанимацию, наши лица и всё поняла. Катехоламиновый выброс на осознание. Работаем по гипертензии, седацию не возвращать.
– Подтверждаю со своей стороны, – Артём вёл дозаторы, не поднимая головы. – Сатурация просела на десинхронизации, она дралась с аппаратом. Перевожу на поддержку, пусть дышит сама, аппарат подстрахует.
Он щёлкнул режимом. Кривая дыхания на экране сменила рисунок, грудь Ники пошла в собственном ритме, сперва рвано, потом ровнее.
Я наклонился так, чтобы она видела моё лицо целиком.
– Ника. Смотри на меня. Судорог нет и не было. Это подскочило давление, оно уже идёт вниз. С сыном порядок, ритм ровный, второй монитор у меня перед глазами. С трубкой не борись, дыши вместе с ней. Я здесь и никуда не выйду.
Ее пальцы в моей ладони разжались и сжались снова, уже по-другому, осмысленно. Она отвечала. Паника ушла из её глаз первой, цифры на мониторе снижались медленнее.
Давление пошло вниз. Сто девяносто. Сто семьдесят два. Урапидил добирался до сосудистых стенок, магнезия работала фоном, Ленины ладони держали то, до чего препараты ещё не дошли. Сто пятьдесят восемь на девяносто четыре.
– Жёлтый коридор, – доложил Артём, – пульс сто десять, снижается. Сатурация девяносто восемь на поддержке. Держит.
– Плод?
– Сто пятьдесят четыре на пике, сейчас сто сорок два, – Тарасов стоял у ленты КТГ. – Подскочил вместе с матерью и вернулся в коридор. Держит, командир.
Весь срыв уложился в четыре минуты. Я выпрямился и заговорил, потому что в палате и за стеклом ждали решения.
– Решение такое. Окно стабильности сохранилось, но криз его урезал. По протоколу было тридцать минут, осталось несколько. Разговор проводим сейчас, второго пробуждения не будет. Лена, руки не снимаешь до конца разговора, расход экономный.
– Приняла, – сказала Лена, не открывая глаз.
– Артём, Глеб. Спасибо. Нам с ней вдвоём нужно поговорить.
Оба отошли за стекло, к Кобрук и Зиновьевой, Тарасов по дороге поправил стойку капельницы, которая в поправке не нуждалась. Фырк на инфузомате не шевельнулся за весь криз ни разу, просить его выйти не пришло бы в голову никому, включая меня.
У койки остались я, Ника и Ордынская. Лена отвернулась к монитору и оставила нам разговор, она умела присутствовать так, будто её нет.
Заходить издалека времени не было, да и незачем. Мы оба знали, зачем её будили.
Я взял её руку в обе ладони и сел так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
– Говорить ты не сможешь, трубка останется до конца, – сказал я. – Работаем так. Да – одно моргание. Нет – два. Если нужно слово, говори губами, медленно, я прочту. Поняла?
Одно моргание.
– Теперь слушай. Я расскажу всё, что мы знаем, и все пути, которые есть. С цифрами, как докладывал консилиуму. Мы договорились не врать, договор в силе.
Одно моргание. Пальцы её легли в мою ладонь плотнее.
– Что происходит. У сына в груди, вплотную к сердцу, растёт образование. Два сантиметра, плотное, без единого сосуда, растёт оно не по законам ткани. Из тебя убывает кровь, точнее то, что она несёт. Мы думаем, Искра. Это один процесс на двоих, Ника. Его сердце пока свободно, сам он компенсирован полностью. Твои почки отказывают, счет идет на дни
, аппараты держат плато, и под этим плато расходуется твой запас.
Она слушала внимательно.
– Путь первый. Ничего не делать, вести консервативно. Твои шансы на ней ноль, счёт идёт на дни. Сына извлекают после, с гипоксией и с этой штукой у сердца, его шансы меньше пяти процентов. Этот путь наступит сама, если мы ничего не решим.
Два моргания пришли сразу, я ещё не договорил про проценты. Я кивнул и продолжил.
– Путь второй. Кесарево, немедленно. Беременность убираем, и всё, что тянет из тебя, уходит вместе с ней. По всем графикам ты восстанавливаешься, твои шансы порядка девяноста. Его вес семьсот граммов, лёгкие незрелые, образование продолжит расти уже в кювезе. Векшина примет его сама и будет с ним до конца, сколько бы это ни длилось. Шансы выжить у нашего сына – один процент, Ника. Это её честный процент, она его не занижала.
Ника смотрела на меня и ждала.
– Путь третий. Операция внутриутробно. Матку вскрываем окном в четыре сантиметра, он остаётся внутри, в своей среде, я вхожу в его грудную клетку и убираю образование. Такой операции в мире никто не делал, наша будет первой. На столе рискуете оба. Тебя может не удержать наркоз на отказывающих почках. Его – мой скальпель, потому что последние сантиметры я пойду вслепую, Сонар в его грудь не проходит. Твои шансы я считал трое суток с Артёмом и Тарасовым, семьдесят-восемьдесят. Его шансы я цифрой не назову, любая цифра будет ложью. Обещаю одно: на этом пути его шанс перестаёт быть нулём.
Я замолчал. Всё было сказано, ровным голосом, до конца, и чего мне стоил этот ровный голос, знал я один.
Ника закрыла глаза. Думала она по-рабочему, я видел это по складке между бровями, она раскладывала цифры. Потом глаза открылись, и она заговорила одними губами, медленно, по слогам.
«Почки. Выдержат наркоз?»
– Отвечаю как фельдшеру. На фильтрации да, коридор давления сто десять на сто тридцать, Артём ведёт по среднему. Это и есть главная доля твоего риска. Гарантий нет.
«Вес. Точный. По УЗИ».
– Расчётный семьсот граммов. Плюс-минус пятьдесят, точнее ультразвук не умеет.
«Кесарево. Что с ним будет. По часам».
– Первая минута, интубация, сурфактант в трубку, кювез. Дальше он один воюет на незрелых лёгких, а образование у сердца растёт с той скоростью, которую мы видели. Векшина будет при нём круглосуточно. При этом весе и этих вводных выживает один из ста.
Она перевела взгляд на потолок и лежала так, наверное, полминуты. Кривая на мониторе шла ровно, Ленины ладони лежали на её груди неподвижно. Я держал её руку и молчал, потому что сказал всё, а торопить человека на таком перекрёстке не имеет права никто, включая мужа.
Губы дрогнули и пошли снова.
«Дай лист».
Я кивнул за стекло. Кобрук передала папку из-за стекла, сестра подкатила столик, закрепила на планшете бланк согласия и вложила ручку. Всё это было отрепетировано днём, по протоколу, и заняло секунд двадцать.
Сначала Ника назвала выбор. Губами, по слогам, глядя мне в глаза, и каждое слово я повторял вслух, потому что эти слова шли в документ.
«Третий. Оперируй. Обоих».
– Ты выбираешь третий путь. Внутриутробную операцию. Подтверди. Один раз – да.
Одно моргание. Спокойное, без паузы, всё раздумье она уже закончила.
Она говорила дальше, а я читал по губам.
«Я со скорой. Пациенту выбрала бы тот же шанс».
– Понял тебя, дорогая, – сказал я.
Сестра поднесла планшет, придержала её запястье. Ника взяла ручку, подержала, примеряясь к ослабевшим за четверо суток пальцам, и вдруг остановилась. Она опустила её на бланк. Губы пошли снова, медленно, с нажимом на каждый слог.
«Оперировать будешь ты!»
Я посмотрел на неё. В её глазах было всё, что она думала о формулировках, ведущих хирургах по бумагам и о том, кому она доверяет нашего сына. Никому другому. Спорить с этим взглядом я не стал бы и в лучшие её дни.
Строку особых условий я заполнил её словами, буква в букву, и развернул планшет к ней. Она прочла. Одно моргание.
Потом она поставила подпись. Рука шла слабо, сестра держала запястье, но росчерк лёг настоящий, тот же, что годами ложился в карты вызовов. Кобрук приняла бланк, проверила каждую строку и молча убрала в папку, кивнув Нике.
– Полминуты у нас есть, – сказал я. – Наши.
Ника улыбнулась, насколько позволяла трубка, глазами и уголками губ. Её прохладная, легкая ладонь выскользнула из моей и легла мне на щёку, я накрыл её своей и держал. Губы шевельнулись последний раз.
«Бортик проверь. Расшатается без меня».
– Проверю. Все восемь винтов.
Она моргнула один раз, для порядка, и перевела взгляд на Артёма за стеклом, потом обратно на меня. Пора. Я кивнул через плечо, не отпуская её ладони.
Седация пошла в вену. Ника уходила в сон, не отрывая от меня глаз, я смотрел в них до конца, пока веки спокойно не закрылись. Мониторы выровнялись один за другим, дыхательная кривая вернулась к машинному рисунку, Лена сняла ладони с её груди, распрямила пальцы, затёкшие за сорок минут.
Окно закрылось.
Выбор был сделан.
В кабинете главного врача горела одна настольная лампа, комната от этого казалась меньше дневной.
Кобрук сидела за столом, Шаповалов стоял у окна, спиной к тёмному стеклу. Они ждали меня. На столе не лежало ни одной посторонней бумаги, только чистый лист итогового протокола.
Я открыл перед Кобрук папку с согласием.
– Подписано. Она хочет чтобы оперировал я. И я готов.
– Погоди с готовностью, – сказала Кобрук, – Дело не в бумагах, Илья. Приказ выйдет под мою ответственность, ведущим встанет Игорь Степанович, желание Ники я оформлю так, что ни один юрист Гильдии не найдёт, за что зацепиться. Это моя работа, я её сделаю. Сядь, пожалуйста.
Я сел. Кобрук посмотрела на меня в упор, без жалости и пощады.
– Вопрос у нас с Игорем Степановичем один на двоих. Ты уверен, что примешь нужное решение в нужный момент?
– А я спрошу грубее, – Шаповалов отошёл от окна и встал напротив меня. – Стол. Идёт срыв. Кровит так, что выбор остаётся один из двух, спасаешь её, теряешь его, спасаешь его, теряешь её. На решение у тебя три секунды. Чью жизнь ты выберешь, Илья?
Вопрос лёг между нами, и торопиться с ответом я не стал. Над ним я просидел все эти ночи, среди атласов и листов протокола. Ответ был готов давно, выношенный, взвешенный на обеих руках.
– Честный ответ такой. Я не знаю, – выдохнул я, – муж во мне выберет её. Кого выберет отец, я узнаю только в ту секунду, и проверять это на столе я не, имею права. Раз я не знаю этого о себе, значит, в ту секунду решать должен не я. Поэтому вносим в протокол отдельным пунктом. Право решающего голоса на столе принадлежит ведущему хирургу. Если Игорь Степанович говорит «стоп», я останавливаюсь. Если говорит «родоразрешение», я подчиняюсь и родоразрешаю. Без оговорок, обсуждения и второго мнения. Это моё условие и я прошу записать его письменно.
Кобрук перевела взгляд с меня на Шаповалова.
В самом начале он уже прикрывал меня. Его фамилия стояла на операции, которую выполнял я. История повторяется. Только теперь она куда серьезнее и опаснее.
Шаповалов молчал. Он стоял напротив, сцепив руки за спиной. Ни разу за все годы ему не предлагали письменного права остановить руку собственного ученика над его же семьёй.
– Принял, – сказал он наконец, стиснув зубы. Он понимал какую ответственность берет на себя. И также понимал, что другого выхода у нас не было. – Формулировку давай мою. «Решающий голос по ходу операции принадлежит ведущему хирургу Шаповалову И. С. Команды „стоп“ и „родоразрешение“ исполняются оперирующим немедленно и без обсуждения». Пиши, Анна Витальевна. И знай, лекарь, одно. Тридцать лет я подписываю всякие операционные протоколы. Этот пункт подписываю впервые и сделаю всё, чтобы он остался чернилами на бумаге.
– Для того и пишем, – сказал я.
Кобрук заполняла протокол сама, от руки, разборчивым почерком старой школы. Дописав, она развернула лист к нам и добавила от себя:
– В обзорной завтра буду я. От первой минуты до последней, не отходя от стекла. Если понадобится административное решение любого масштаба, оно будет принято сразу, я беру это на себя. Подписывайте.
Я расписался первым. За мной, Шаповалов. Последней подписала Кобрук и придавила лист печатью.
– Всё, – сказала она. – Иди собирай свою машину, Илья. И постарайся хоть пару часов поспать.
К полуночи штаб собрался в последний раз, поверх рабочих листов лежал секундомер Артёма.
– Прогоняем финальную, – Артём щёлкнул кнопкой, – две критические точки, называю обе. Точка первая, вскрытие матки. Токолиз расслабляет не только матку, на фоне кровопотери из краёв разреза давление у неё поедет вниз. Моё окно реакции сорок секунд, вазопрессор титрован заранее, объём висит на второй линии, включаю, не дожидаясь команды. Прогнали днём дважды, укладываюсь в двадцать пять секунд.
Он щёлкнул секундомером ещё раз.
– Точка вторая, экстубация. Выход из наркоза на её почках, те же качели, что при сегодняшнем пробуждении, только после многочасовой операции. Схема ступенями, магнезия фоном, Лена у изголовья до полного пробуждения. Прогнали. Готов.
– Принято. Перекличка, – сказал я, – по кругу, каждый свою зону, вслух.
– Ведущий хирург, – Шаповалов сидел напротив меня, – стою у стола вторыми руками. Решающий голос по протоколу, пункт подписан.
– Наркоз обоих, – сказал Артём, – мать веду по среднему давлению, коридор сто десять, сто тридцать. Плоду своя анальгезия и своя релаксация, ввожу внутримышечно под ультразвуком до первого разреза по его коже. Мониторинг раздельный.
– Ассистенция и инструмент, – сказал Семён, – окно гистеротомии четыре сантиметра, держу края и среду. Раскладка проверена трижды, последний раз час назад.
– Лаборатория и кровь, – сказала Зиновьева, – банк в двойном объёме, совместимость подтверждена дважды. Экспресс-анализатор с ночи стоит у дверей оперблока, газы и электролиты буду выдавать за девяносто секунд. Дежурю сама.
– Реанимация, – Тарасов щёлкнул колпачком, – койка под парами, аппаратура проверена лично, дважды. Принимаю после стола, вахта моя.
За Лену её зону назвал я сам. Биокинез, изголовье, русло по первому знаку. Она спала в ординаторской по моему приказу, весь её расход начинался завтра в девять.
Гольдман дождался конца круга и подал голос из своего угла:
– Напомню про второй контур по матери, Илья Григорьевич. Моё место рядом с Артёмом, мы уговаривались.
– Ваше место за стеклом, Филипп Самуилович, – сказал я, – вымытым и в полной готовности. Понадобится второй контур, войдёте. А до того мне нужен человек, который видит всё поле сразу и не занят ни одной парой рук. Во всём этом здании такой человек один, это вы.
Гольдман посмотрел на меня, взвесил услышанное и наклонил голову.
– Ловко упаковано, голубчик. За стеклом так за стеклом. Но мытым я буду с восьми утра, и халат мне приготовьте.
– Приготовят. Итого, – я закрыл папку с протоколом. – Операция подтверждена. Девять ноль-ноль, подача в восемь сорок. Машина собрана, каждый винт на месте. Теперь всем спать, это не пожелание, это пункт протокола, нарушителей завтра к столу не допущу. Встречаемся в восемь.
Расходились молча, забирая свои листы. Коровин, весь вечер простоявший у двери со своими термосами, на выходе вручил каждому по бутерброду, завёрнутому в салфетку, спорить с ним не стал никто, включая Гольдмана.
Я выходил последним и свет в штабе погасил сам.
Домой заехал в час ночи, на сорок минут – душ, чистое, выезд.
Дом был тёмный. Купол над ним я проверил от калитки, поднял астральное зрение, повёл по всей дуге, от забора до забора. Целый, без единой прорехи. Я вошёл, не стал включать свет в прихожей, дом я знал на ощупь.
Я принял горячий душ, взял свежее белье.
В доме стояла тишина, которой я не слышал в нём ни разу. Дом без Ники ощущался по-другому, точнее, никак, холодильник, часы на кухне, река за окнами, и всё. Четыре месяца я приходил сюда на готовое тепло и, как выяснилось, ни разу не спросил себя, из чего оно сделано.
Мимо детской я хотел пройти не глядя. Не получилось.
Дверь была приоткрыта, как её оставила Ника неделю назад. Я остановился в проёме. Свет ложился полосой поперёк комнаты, жирафы шли по стенам ровными рядами, сорок два. Кроватка стояла собранная, с подтянутым бортиком, над ней висел Пятнистый со своими густыми пятнами. На комоде лежала стопка распашонок, сложенных по никиной системе, которую я так и не разгадал.
Комната была готова целиком. Завтра решалось, войдёт ли в неё кто-нибудь, кроме меня.
Я стоял в проёме, наверное, минуту. Потом закрыл дверь до прежней щели, миллиметр в миллиметр, как было.
Фырк молчал весь заезд. Он прошёл со мной по дому тенью, посидел на бортике ванны, пока я мылся, и не сказал ни слова. Заговорил он на крыльце, когда я запирал дверь.
– Двуногий. Мы привезём их домой. Обоих. Я это знаю так же точно, как знаю, где у тебя аорта.
– Принято, боец, – сказал я.
Больше мы не говорили. Я сел за руль и уехал к Центру, купол в зеркале заднего вида ничем не отсвечивал, для обычных глаз его не существовало.
* * *
Хорста вышла из тёмных архивов на исходе той же ночи, Ррык понял всё по её ходу, такой скорости он за ней не знал.
– Первое тысячелетие прочитано, – сказала она без предисловий. – Слушайте оба, излагаю коротко. Угасания шли и до Пакта, задолго до него. Редкими цепочками, по трое, по пятеро, между цепочками столетия тишины. Я сверила каждую цепочку с реестрами присутствия, в какой земле, в каком пределе астрала в те самые сроки нёс службу Обвинитель, – она подняла голову. – Каждая цепочка ложится на его маршруты. Без единого исключения, куница. Тысяча лет, и ни одного исключения.
Ррык почувствовал, как у него поднимается шерсть на загривке. За восемьсот лет службы он слышал разные доклады.
– Это доказательство, – сказал он.
– Для нас троих, – отозвался Альдо из своей тени, – для Совета это совпадение, объяснимое службой. Он скажет с арены, я служил там, где угасали, потому что угасания и есть моя служба, где беда, туда шлют Обвинителя. И арена ему поверит, потому что это правда. Нам не хватает двух вещей. Способа, как он это делает. Или свидетеля, того, кто видел сам.
– Тогда я возвращаюсь к свиткам, – сказала Хорста, – впереди ещё три тысячелетия, и где-то в них лежит либо способ, либо свидетель. Старшие писали о своих уходах подробно, я найду.
Договорить им не дали.
Привязь ударила по всем троим разом, глашатая, тем самым голосом, что звучит в середине головы:
«Во исполнение решения Совета, по вновь открывшимся обстоятельствам расследования. Дознание первой очереди объявляется немедленным. Шипе, целительнице, Айле, дворцовой, Ворону, вольному, явиться к Вратам до истечения этой ночи. Неявка в срок означает статус нарушителя Устава со всеми следствиями».
Голос смолк. Ррык стоял, пересчитывая имена, их было три.
– Стража он не назвал, – тихо сказал Альдо, – пока не назвал. Следующим словом он может вызвать и его, право у него есть, и лекарь будет знать это каждым часом своей операции.
– Это не дознание, – сказал Ррык. Голос его шёл низко, из самой груди. – Забрать у воюющего охрану в ночь перед боем. У такого хода есть имя, куница, и оно не из Устава.
– Есть, – согласился Альдо, – только произносить его вслух мы пока не имеем права. Иди вниз, Хранитель. Твоим в Муроме сейчас нужен кто-то, кто объяснит им дорогу к Вратам. А мы со старейшей останемся при своих свитках и ложах, каждый на своём посту.
* * *
Духи Мурома услышали приказ одновременно, каждый в своей голове, и собрались во дворе Центра без уговора, вчетвером, под тёмными окнами.
Фырк спустился к ним с карниза. Снег во дворе лежал нетронутый, трое стояли на нём, не оставляя следов.
Шипа заговорила первой:
– Моему человеку передай, – она помолчала, – передай, что кошки возвращаются. Всегда. Пусть работает и не оглядывается на пустой подоконник.
– Передам, – сказал Фырк.
– Небо остаётся пустым, – сказала Айла со своего места, – смотрите за ним сами, пока меня нет. Я вернусь сразу, как отпустят.
Ворон ничего не сказал. Он посмотрел на Фырка, наклонил голову, и ушёл первым, шагнув со снега в ту сторону, где для духов открывается лунная дорога. Айла ушла второй, свечой вверх. Шипа задержалась на полшага. Она обернулась на тёмные окна второго этажа, за которыми спали её люди, дёрнула хвостом и ушла следом, ни разу больше не оглядываясь.
Двор опустел. В прошлый раз, во дворе дома над рекой, Фырк кричал уходящим вслед про уток и дипломатический имидж. Сегодня кричать было нечего, он молчал.
Он вернулся на карниз у окон оперблока, сел столбиком, лицом к тёмному двору. Периметр, который до этой ночи держали четверо, с этой минуты держал один страж дома Лукумона, до девяти утра осталось шесть часов, а до его собственной седьмой ночи, ещё три.
* * *
Проснулся я сам, ровно в шесть, за минуту до будильника, на диване в ординаторской, и первое время лежал, слушая здание. Центр был тихий, готовый.
Дальше всё шло по хронометражу, зазоров для мыслей в нём не оставалось.
Надел свежую форму, из стерильного пакета. Часы снял и убрал в ящик стола, до вечера время мне будут называть другие. Обручальное кольцо снял с пальца, продел в него шнурок и повесил на шею, под хирургическую рубашку. Оно легло на грудину холодным кружком и к лестнице уже согрелось.
Мылся я по полному протоколу, щёткой, от кончиков пальцев до локтей, и считал движения, потому что счёт, надёжно занимает голову. На сорок восьмом за дверями осталось всё, что не касалось стола.
Бригада собиралась молча. Каждый вставал на свою позицию по вчерашней перекличке, без напоминаний, Артём за ширмой, у перфузоров и дозаторов, Лена у изголовья, Семён напротив меня, с раскладкой.
Зиновьева заняла пост у экспресс-анализатора за дверями блока. За стеклом обзорной встали двое, Кобрук с папкой и Гольдман, мытый, в халате, с руками, сложенными за спиной. Шаповалов вошёл последним из бригады и встал у стола, по левую руку от моего места.
Фырк неподвижно сидел на стойке монитора, глазами к дверям. Его должность на сегодня не значилась ни в одном протоколе и весила больше всех прописанных.
В восемь сорок в коридоре послышались колёса.
Нику везли из реанимации на каталке, под седацией, укрытую до подбородка. Коридор был пуст, его освободили по моему распоряжению, только у поста стояла санитарка тётя Валя и смотрела нам вслед, прижав ладонь к щеке.
У дверей оперблока сестра придержала каталку и вошла первой.
Я посмотрел на спокойное, спящее лицо Ники и пошёл следом.
Каталка вошла в блок. Я шагнул за ней.
Двери операционной медленно закрылись за нами изнутри.
Нику ввезли под седацией в операционную и переложили на стол вшестером, на счёт, бережно, как перекладывают то, что дороже всего в здании.
Сестры укрыли её стерильным бельём, оставив открытым операционное поле, обработали кожу, и жёлто-коричневый антисептик лёг на живот ровными полосами.
Ниже поля, под простынями, стоял датчик КТГ, на стойке Тарасова рядом с материнскими кривыми шла кривая моего сына, сто тридцать восемь, ровная.
Бригада вставала по местам молча, каждый на свой, отрепетированный. Я занял место у правого бока. Шаповалов встал напротив. Артём сел за ширмой у изголовья, среди перфузоров, выстроенных в два ряда, по контуру на каждого пациента.
Лена встала рядом с ним, руки её уже были подняты и не касаясь, замерли над Никой. Семён занял место ассистента, слева от меня, между инструментальным столиком и стойкой с растворами. Зиновьева заняла свой угол с банком крови, планшетом и таймером. Тарасов встал у стойки телеметрии, и до конца операции его место было там.
За стеклом обзорной стояли двое. Кобрук с папкой и Гольдман, в халате, со сложенными за спиной руками. Оба молчали, и оба, я знал, простоят так до последнего шва.
Фырк сидел на подоконнике внутри блока, столбиком, неподвижный до того, что его можно было принять за деталь интерьера. Он занял этот пост в восемь и с тех пор не издал ни звука.
– Перекличка, – сказал Шаповалов.
Сухой, рабочий голос ведущего хирурга наполнил операционную, и по этому голосу бригада подобралась.
– Оперирующий готов, – сказал я.
– Наркоз, оба контура заряжены, готов, – сказал Артём.
– Биокинез в готовности, – сказала Лена.
– Ассистенция, инструмент, растворы, готов, – сказал Семён.
– Кровь, четыре дозы в подогревателе, банк полный, счёт кровопотери веду с первого разреза, – сказала Зиновьева.
– Телеметрия, оба пациента на экранах, готов, – сказал Тарасов.
– Ведущий готов, – закрыл круг Шаповалов. – Анестезиолог, вводи.
Артём заработал за ширмой. Препараты пошли в вену один за другим, по его схеме, цифры на мониторе качнулись и легли в заданный коридор. Токолитический фон он поднял заранее, за полчаса, и теперь довёл до рабочего уровня.
– Наркоз материнского контура запущен, – доложил Артём, – давление сто восемнадцать на семьдесят четыре. Ритм плода сто тридцать восемь. Показатели стабильны. Стол ваш, Игорь Степанович.
Шаповалов посмотрел на настенные часы, потом на меня.
– Время девять двенадцать, – произнёс он. – Доступ по намеченному плану. С богом. Начинаем.
Сестра вложила скальпель в мою раскрытую ладонь.
Кожа Ники была тёплая под перчаткой, живая. Я на секунду приложил ладонь плашмя к её животу, поверх стерильного поля, там, где под всеми слоями лежал мой сын. Никто за столом не сказал ни слова.
Начало было объявлено, скальпель лежал в ладони, но тут я понял, что медлю.
Волнения не было. Голова работала ясно, весь план держался перед глазами, до последнего шва, но сдвинуться с места я не мог. Я опустил взгляд на свою правую руку.
Она дрожала. Мелко, у самого кончика лезвия, и я эту дрожь даже не ощущал. Просто увидел раньше, чем почувствовал.
В операционной стояла тишина, и все взгляды сейчас были на мне. Я знал это, не поднимая головы.
– Илья. Ты в порядке? – спросил Шаповалов.
В порядке я был. Снаружи.
А внутри только сейчас, у самой черты, доросло до конца то, что я месяц отгонял от себя цифрами и протоколами: если сегодня что-то пойдёт не так, я потеряю двух самых дорогих мне людей. Жену, которую я любил без меры.
И сына, чувств к которому я ещё не знал. Им неоткуда было взяться, мы с ним даже не встречались, – но знал другое: когда он родится, когда я впервые возьму его на руки, эти чувства придут все разом, и…
Шаповалов обошел угол стола и положил руку мне на плечо.
– Мы можем всё отменить, если ты не уверен, – сказал он тихо, для меня одного.
