Текст книги "Лекарь Империи 25 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Мы стояли перед негатоскопом и молчали.

– Твои соображения по доступу, – сказал я.

– Стандартный по переднему краю кивательной, продлённый вверх, с отсечением заднего брюшка двубрюшной мышцы, – сказал Шаповалов. – Иначе к верхнему полюсу мы не подойдём. Возможно, придётся подвывихивать челюсть, я предупредил челюстно-лицевого, он будет наготове.

– Согласен, – сказал я. – Выделение?

– Снизу вверх, от общей сонной, – сказал он. – Берём её на турникет первой, за ней наружную, и только тогда подбираемся к внутренней. Краниальные нервы: блуждающий, подъязычный, языкоглоточный, все трое в зоне, и все трое, скорее всего, распластаны по капсуле.

– Их я найду Сонаром, – сказал я. – До разреза и по ходу. Это моя часть.

– На это я и рассчитывал, – сказал Шаповалов. – Теперь скажи мне про стенку.

Вот в этом и был весь разговор.

– Скажу, – ответил я. – Если она врастает только в адвентицию, я снимаю её субадвентициально и мы уходим домой. Если глубже, резецируем участок внутренней сонной вместе с опухолью. Тогда нужен временный шунт на время реконструкции, потому что перекрывать мозг на двадцать минут я не готов, и нужен протез. Сосудистого зову?

– Уже вызвал, – сказал Шаповалов. – Из областной, Никитин. Он приедет к двум и будет сидеть в оперблоке, даже если не понадобится.

– Правильно, – сказал я.– Зиновьеву предупредить, четыре дозы, и чтобы кровь была в оперблоке, а не в банке.

– Сказал, – ответил он. – Она сказала «шесть».

– Тем лучше, – сказал я.

Я снял с гвоздика халат и посмотрел на часы.

– Тогда так. Начинаем в четырнадцать тридцать, после обеда. До этого я хочу посмотреть его сам, руками и Сонаром, и поговорить с ним. Артём ведёт, вы первым ассистентом, Величко на инструменте.

– Принято, – сказал он.

Дверь открылась без стука, вошла Кобрук с папкой.

– Доброе утро Илья, – сказала она. – У меня один вопрос, административный, и я уйду.

– Слушаю, – сказал я.

– Суббота, – сказала она. – Кто дежурит? У меня на свадьбу собирается половина центра, включая обоих реаниматологов и половину хирургии, и я хочу быть уверена, что здание в этот день не останется без людей.

Я открыл ящик, достал лист и подал ей.

– Уже расписано, – сказал я. Старший дежурный, Скворцов, он не идёт, у него дочь поступает. Хирургия, Ерёменко и Панин, оба остаются. Реанимация, Гаврилов, я с ним говорил. Приёмное на полном составе, лаборатория дежурная. Из ушедших на связи я, Величко и Тарасов. Если будет вызов – двадцать минут и мы на месте. Ресторан в четырёх километрах.

Кобрук прочитала лист и подняла брови.

– Ты расписал это неделю назад? – спросила она.

– В понедельник, – сказал я.

– Илья, – сказала она, – знаешь, что меня в тебе всегда бесило? Ты всё делаешь заранее и потом молчишь об этом.

Она сложила лист вдвое и повернулась к Шаповалову.

– А ты? Готов к выходным?

– К чему я должен быть готов? – спросил Шаповалов.

– К тому, что там будут танцы, – сказала она.

– Анна Витальевна, – сказал Шаповалов и надел очки, чтобы посмотреть последний снимок. – Я спляшу так, что молодые позавидуют. Алёна три года ждала повода, я ей обещал ещё на Новый год.

– А Мишку берёте? – спросила она.

– Берём, – сказал Шаповалов. – Ему десять, он уже спрашивает, будет ли там нормальная еда или одни салаты. Ответ на этот вопрос, кстати, у нас никто не знает.

Он снял очки и пошёл к двери.

– В четырнадцать тридцать, – сказал он мне. – Я до этого посмотрю его тоже, отдельно. Хочу пощупать своими руками, где у неё верхний край.

Барон фон Штальберг ворвался ко мне в одиннадцать, я услышал его ещё из коридора.

– Илья Григорьевич! Вы на месте? Прекрасно, потому что мне нужно ровно две минуты и ваш кабинет.

Ульрих фон Штальберг за эти годы совершенно не изменился. Он оставался громким, стремительным, безупречно одетым человеком, который раз в квартал приезжал в Центр, построенный на его деньги, и вёл себя в нём как в собственной гостиной.

За ним двое внесли в кабинет ящик.

Ящик был высотой мне по грудь и шириной в письменный стол, из светлого дерева, с латунными углами и с транспортировочной обрешёткой.

– Что это? – спросил я.

– Подарок, – сказал барон. – Молодым. От меня.

– У них однокомнатная квартира, – сказал я.

– Значит, будут искать двухкомнатную, – сказал барон, – Это венские напольные часы, тысяча восемьсот семьдесят четвёртый год, с боем, лунным календарём и с оригинальным механизмом, который я велел не трогать. Их выставляли на аукционе в марте.

– За сколько? – спросил я.

– Не ваше дело, – сказал фон Штальберг с достоинством. – Дарёному коню, как говорится.

Он оглядел кабинет и показал на угол за шкафом.

– Пусть постоят здесь до субботы, – сказал он. – У меня дома их найдёт Альберт и обязательно что-нибудь спросит, а я не хочу объяснять сыну, почему я дарю часы за такие деньги медсестре и хирургу, с которыми он знаком поверхностно.

– Она не медсестра, – сказал я. – Она Целитель второго класса.

– Тем более, – сказал барон.

Ящик поставили в угол, накрыли чехлом, барон уехал, попросив передать, что в субботу он будет с супругой и что танцевать он не станет ни при каких обстоятельствах.

Грач вошёл через десять минут после его отъезда, это было в его манере, он всегда пропускал вперёд шумных.

Денис за три года раздался в плечах и перестал сутулиться. Он выглядел совершенно здоровым, что после той истории с аммиаком казалось мне отдельным маленьким чудом, ходил он без папки, потому что нужное держал в голове.

– По Владивостоку, – сказал он с порога. – Я посмотрел плёнки в шесть утра. Стенка внутренней сонной у меня выходит семьдесят на тридцать в пользу того, что она врастает глубже адвентиции. Готовьте шунт.

– Шаповалов сказал то же самое, – сказал я. – Только словами «мне это не нравится».

– Слова не считаются, – сказал Грач.

Он подошёл к негатоскопу, посмотрел на снимки и добавил:

– И ещё. У неё есть второй питающий сосуд снизу, из щитошейного ствола, его на ангиографии описали как незначимый. Он не незначимый. Он даст вам кровь в самый неудобный момент.

– Понял, – сказал я. – Скажу Шаповалову.

– Я уже сказал, – сказал Грач.

Грач сел на стул напротив стола.

– Вопрос по субботе, – сказал он. – Ты идёшь?

– Я не хочу идти, – сказал Грач. – Формулирую честно, чтобы ты не подумал лишнего. Там будет сто человек в закрытом помещении, громкая музыка, разговоры без содержания и еда, которую подают через полтора часа после того, как ты сел за стол. Каждый пункт из перечисленного я переношу плохо. Всё вместе я переношу очень плохо.

– И? – спросил я.

– И я иду, – сказал он. – Костюм у меня есть, подарок я сделаю деньгами, потому что деньги, это единственный подарок, который не создаёт получателю проблему хранения. Сяду с краю, ближе к выходу, и выйду два или три раза подышать. Лену я предупредил заранее, она сказала: «Денис, ты вообще приходи в наушниках, если тебе так легче».

– Она права, – сказал я.

– Она права, – согласился Грач. – Но в наушниках я не приду. Это будет невежливо, – он помолчал. – Величко работает со мной четвёртый год. Мы с ним разбирали сто девяносто три случая. Из них в семи он оказался прав. А я нет. И в двух из этих семи он оказался прав в ситуации, где я был уверен на девяносто процентов. Такие люди у меня в жизни не каждый год. Поэтому я приду и досижу до конца.

Я оторвался от бумаг.

– А сам-то когда? – спросил я, чуть дернув уголком губ в усмешке.

Грач посмотрел на меня без всякого выражения.

– Некорректный вопрос, – сказал он. – В нём заложено, что событие обязательно произойдёт, и уточняется только срок.

– Хорошо. Есть шанс?

– Есть, – сказал Грач. – Я оцениваю его как ненулевой.

– Уже неплохо, – сказал я.

– В лаборатории с сентября работает Полина Викторовна, – сказал он, глядя в стену над моей головой. – Биохимик. Мы обедаем вместе по вторникам и четвергам, потому что у неё в эти дни короткая смена. Разговариваем в основном о работе. Три недели назад она предложила в субботу сходить в кино, я согласился, и мы сходили. Фильм был плохой, – он выдержал паузу. – Мы пойдём ещё раз в эту субботу после свадьбы, потому что я сказал ей, что ухожу оттуда в девять вечера в любом случае.

– Денис, – сказал я.

– Что? – ответил он.

– Ничего, – сказал я. – Хорошо.

– Вероятность я оценю позже, – сказал Грач и поднялся. – Данных пока мало.

Он вышел, я посмотрел на часы и понял, что уже без двадцати час.

Столовая на первом этаже в час дня работала на полную.

Ника уже сидела за нашим столом у окна, в форме подстанции, с двумя подносами, Павел стоял на стуле коленями и что-то ей объяснял, размахивая ложкой.

– Ложку положи, – сказала она, не оборачиваясь на мои шаги. – Отец пришёл.

Она вернулась на скорую и работала три смены в неделю, отказавшись переходить в Центр наотрез, потому что, как она сказала однажды Кобрук, в приличном учреждении не должно быть династий на трёх этажах.

Я сел напротив.

– Что у нас? – спросил я.

– У нас щи, – сказала Ника. – У Паши суп с фрикадельками, из которых он выловил все фрикадельки и складывает их в отдельную кучку.

– Я их потом съем, – сообщил Павел.

– Ты их потом уронишь, – сказал я.

– Не улоню, – ответил он.

Одна фрикаделька в этот момент упала на пол, и я даже не стал смотреть, случайно это вышло или нет, потому что бурундук сидел на краю стола и держал лапу подозрительно близко к тарелке.

– Я не трогал, – сказал Фырк.

– Он тлогал, – сказал Павел.

– Предатель, – сказал Фырк.

Ника посмотрела на пустое место рядом с тарелкой, где никого не было, вздохнула и подвинула хлеб подальше от края.

Фырк ей не часто показывался.

Первые полгода после той зимы они показывались ей почти каждый день, потом это сошло на нет само собой, и теперь Ника замечала их два-три раза в месяц, чаще вечером и дома.

Она к этому относилась спокойно. Она говорила, что ей вполне достаточно жить в семье, где двое из троих разговаривают с воздухом, и что если к этому добавится ещё и её собственное зрение, ей придётся уйти из фельдшеров в психиатрию.

– По субботе, – сказала она, когда мы разобрались с супом.

– Слушаю, – ответил я.

– Я всё посчитала, – продолжила Ника. – Начало в три, роспись, фотографии, ресторан. За стол сядут в пять. Первое горячее в семь. Танцы в девять.

– Долго, – сказал я.

– Долго, – согласилась Ника. – Теперь смотри на этого человека и скажи мне, сколько он высидит.

Мы оба посмотрели на Павла.

Павел в это время строил из фрикаделек ограду вокруг куска хлеба и объяснял хлебу, что тот в больнице и ему нельзя вставать.

– Сорок минут, – сказал я.

– Двадцать пять, – сказала Ника. – На тридцатой он пойдёт знакомиться с музыкантами. На сороковой полезет за пультом к Тарасову. К семи он разнесёт зал и заснёт под столом, а мы уедем в половине восьмого, не дождавшись горячего, Лена будет улыбаться и говорить, что всё в порядке.

– Значит, дед, – сказал я.

– Значит, дед, – подтвердила она. – Я звонила вчера. Папа берёт его с субботнего утра до воскресного вечера, с ночёвкой.

– Сергей Петрович справится? – спросил я.

Ника посмотрела на меня.

– Мой отец, – сказала она, – в прошлые выходные собрал с ним скворечник, отвёл на рыбалку, где они ничего не поймали, и вернул мне ребёнка спящим, накормленным и в чистом. И сказал, что берёт его в следующий раз без всяких свадеб.

– Тогда утверждено, – сказал я.

– Утверждено, – сказала Ника и сделала пометку в телефоне.

Про её отца я думаю иногда отдельно.

Сейчас Сергею Петровичу шестьдесят два, он на пенсии, ходит в бассейн и строит внуку скворечники. Никаких следов того, что с ним делали, не осталось, и он о том периоде не говорит вообще.

В столовой было шумно.

Гремели подносы, звенели тарелки, за соседним столом смеялись девчонки из лаборатории, Павел уронил вторую фрикадельку и полез за ней под стол, Фырк комментировал происходящее с подоконника, куда перебрался ради лучшего обзора.

Ника отставила стакан и посмотрела на меня.

Я посмотрел на неё в ответ, мы ничего друг другу не сказали.

Мы не вспоминали ту ночь. Мы вообще про это не разговариваем, и не потому, что тяжело, а потому, что незачем, всё уже сказано тогда, тремя фразами, которых никто больше не слышал.

Она чуть улыбнулась и повернулась к сыну, который вылезал из-под стола с трофейной фрикаделькой в кулаке.

Я посмотрел на часы.

Тринадцать сорок пять.

– Мне пора, – сказал я. – Ко мне из Владивостока привезли человека.

– Тяжёлый? – спросила она.

– Очень, – ответил я.

– Тогда иди, – сказала Ника.

Она перегнулась через стол и поправила мне воротник, по многолетней привычке.

– Паша, – сказал я. – Я пошёл работать.

– Я с тобой, – сказал он.

– Не сегодня, – сказал я.

– А завтла? – сказал он.

– А завтра посмотрим, – сказал я. – Слушайся маму.

– Ты его вылечишь? – спросил мой сын.

Он спросил это между двумя фрикадельками, совершенно не сомневаясь в ответе и просто уточняя факт.

– Постараюсь, – сказал я.

– Ладно, – сказал Павел и вернулся к тарелке.

Мыться я всегда начинаю ровно за пятнадцать минут.

Вода в предоперационной идёт горячая, локтевой кран разболтан с прошлой осени и его до сих пор не поменяли, потому что заявку каждый раз перекрывает что-то более важное. Щётка, ногти, до локтей, два раза, антисептик, руки вверх, локти вниз, спиной толкнуть дверь.

Сестра подала халат.

– Илья Григорьевич, перчатки восемь с половиной?

– Восемь, – сказал я.

– Восемь, – согласилась она.

Двери оперблока сошлись за мной с тем щелчком, который я слышу четвертый год.

В операционной держали шестнадцать градусов, мою обычную температуру. Свет над столом был ровный, без теней, и весь остальной мир за пределами этого светового круга сделался серым и неважным, как ему и положено.

Пациент лежал укрытый, с открытой шеей и повёрнутой влево головой, под валиком, с разметкой, которую я нанёс сам сорок минут назад.

Звали его Виктор Степанович Лапин, тридцать четыре года. Инженер портового крана, женат, дочери четвёртый год, шесть лет носил на шее то, что все считали неоперабельным, и вчера ночью прилетел через всю страну, потому что ему сказали, что в Муроме есть лекарь, который смотрит по-другому.

Я подошёл к столу и встал на своё место.

Потом поднял глаза и посмотрел вокруг.

У изголовья, за экраном, стоял Артём. Три насоса, наркоз, инвазивное давление, готовый нитропруссид на случай, если опухоль выбросит катехоламины, когда я начну её выделять. Он поймал мой взгляд и показал большой палец.

Напротив меня, через стол, стоял Шаповалов.

Игорь Степанович держал крючки и ждал, на нём была та самая маска с завязками, которую он не меняет на новые с резинками уже пятнадцать лет, потому что «в тех потеет переносица». Он посмотрел на меня и коротко кивнул.

Справа от меня стоял Семён с инструментом.

Он был совершенно спокоен, руки на столике, зажимы разложены в его порядке, шовный материал наготове. Утренний разговор в третьей палате мы оба к этой минуте забыли.

За вторым столиком, у стены, сидел Тарасов и следил за телеметрией, пять экранов, включая церебральную оксиметрию, потому что мозг сегодня был главным, за что мы отвечали.

У двери, у своей каталки с укладками, стоял Коровин.

Ему давно не полагалось быть в оперблоке, он все равно приходил на такие операции и никто ни разу не попробовал его отсюда убрать. Захар Петрович стоял, сложив руки, и смотрел в пол. Я знал, что простоит он так до конца и что любая нужная вещь окажется у меня под рукой прежде, чем я договорю.

Слева, у второго входа, стояла Зиновьева.

Зиновьева лично привезла в оперблок шесть доз, поставила их в холодильник в предоперационной, проверила подогреватель и осталась. Ей тоже не полагалось здесь стоять. Она осталась.

У головы, чуть в стороне от Артёма, стояла Ордынская.

Лена работала на этих операциях третий год и делала то, чего не умеет больше никто в Империи, она держала сосудистое русло в той зоне, где идёт мой инструмент, всё время, пока он там идёт. Сегодня ей предстояло держать внутреннюю сонную артерию человека, у которого через двадцать минут её могли пережать. Она стояла ровно, руки свободно, лицо спокойное.

Вся моя бригада была здесь.

Я подбирал этих людей, по одному, и не всегда понимал, что именно у меня получается. Теперь они стояли вокруг стола, каждый на своём месте, мне не нужно было говорить им ни слова о том, что делать.

Я включил Сонар в последний раз перед разрезом.

Опухоль лежала в развилке, обхватив внутреннюю сонную. Блуждающий нерв шёл по её задней поверхности, распластанный по капсуле, подъязычный сверху, языкоглоточный ушёл глубже, к основанию черепа. Второй питающий сосуд снизу, о котором предупредил Грач, светился отчётливо. Стенка артерии на протяжении полутора сантиметров была изменена, и я уже знал, что мы будем резецировать и ставить протез.

Я всё это увидел и запомнил.

– Зиновьева? – спросил я.

– Шесть доз, две согреты, – ответила она.

– Артём, давление? – спросил я.

– Сто десять на семьдесят, ровное, – ответил он. – Нитропруссид в шприце, наготове.

– Глеб, оксиметрия? – спросил я.

– Обе стороны по семьдесят четыре, симметрично, – ответил он.

– Лена? – позвал я.

– Готова, – сказала она.

– Игорь Степанович? – я посмотрел на него.

– Готов, – ответил он.

– Семён? – сказал я.

Он молча вложил мне в ладонь скальпель, рукояткой вперёд, как делает это четыре года.

Я взял его и посмотрел на своих.

– Поехали, – сказал я.

И повёл лезвие по коже.