Текст книги "Лекарь Империи 25 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
Глава 12
После этих слов в операционной никто не двигался.
Фырк стоял на подоконнике, вытянувшись в струну, глаза его горели сплошным белым, без зрачков. Он смотрел туда, куда не доставал ни один прибор этого здания, – по связи через два мира, к Вратам.
– Докладывай, – сказал я.
– Плохо, двуногий, – голос шёл с одышкой, каждое слово он выталкивал отдельно. – Айла вышла к Вратам ещё утром по лунному счёту. Привязь её жива, я это чувствую, но сама она не отвечает. Я потянулся дальше… – пауза. – Шипа и Ворон тоже не отвечают. Никто из явившихся на дознание не выходит на связь. Ни один, двуногий. Понимаешь? Духи, которые пришли к Вратам по вызову, замолчали. Так не бывает. На дознании, а это сплошные разговоры. А там тишина.
В блоке, где пять минут назад закончилась самая длинная операция моей жизни, стало очень тихо. Бригада слышала его голос, видела белые глаза и моё лицо. Шаповалов медленно стянул с шеи маску. Лена поднялась с пола, держась за стену.
Вывод из этой тишины я произнёс вслух, потому что он касался всех:
– Дознание было ловушкой. Духов вызвали к Вратам не для суда. – сказал я, – Змей собирает силу. Когда он её соберёт, он придёт сюда. Возможно, у нас очень мало времени.
Никто не спросил, откуда я это знаю, и не уточнил, кто такой Змей, после этого месяца в Центре не осталось людей, не знавших, от чего умирала жена главного врача этого Центра. Спросил только Шаповалов, о единственном важном:
– Что от нас нужно?
– Ника, – я уже шёл к дверям блока, бригада поднималась следом. – Она в реанимации, под седацией, на трубке. В таком виде её нельзя защитить, и увезти. Артём. Твоя вечерняя схема отменяется. Выводи её сейчас, форсированно.
Артём догнал меня в коридоре, стягивая на ходу колпак.
– Форсированный вывод после восьми часов наркоза и такой кровопотери, это риск, командир. Скачок давления, как утром, только на свежих швах.
– Знаю. Взвешивай сам, скачок давления под твоими руками или Змей над её койкой. Твоё слово, анестезиолог.
Артём остановился.
– Схему сжимаю, – сказал он, – седацию стоп немедленно, антидоты по протоколу, экстубация по первому самостоятельному дыханию, Лена у изголовья, если стоит на ногах. Через двадцать минут она будет дышать сама. Раньше не проси, быстрее не бывает даже у меня.
– Двадцать минут принято. Работаем.
В реанимации всё было спокойно, свет, кривые на мониторах, мерный ход аппарата. Тарасов уже стоял у койки, его успели предупредить. Артём занял место у дозаторов и пошёл руками по схемам, останавливая одни препараты, запуская другие
– До конца вывода считаные минуты, – сказал Артём.
Договорить нам не дали.
Звука не было
Давление разом легло на виски, тяжелый, древний голос, без единой интонации зазвучал в середине головы, минуя уши. Тем самым способом, которым глашатаи оглашают указы, только теперь указ был адресован не духам.
«Я пришел за потомком Лукумона».
Лена вздрогнула всем телом и схватилась за спинку койки. Фырк на моём плече припал на все четыре лапы, вжимаясь когтями в халат. Остальные, Артём, Тарасов, сестра у дозаторов, слов не услышали, но на мгновение все замерли. Ужас доходил и без дара, простым давлением на виски.
– Слышали? – тихо спросила Лена, губы у неё были белые.
– Слышали, – сказал я, – Фырк. Как далеко?
– Близко, – зубы бурундука стучали, он говорил сквозь них, – двуногий, он уже в Муроме.
Цель была названа открыто, на весь астрал, приговорённый весил семьсот граммов и спал сейчас под сердцем своей матери, в трёх метрах от меня.
– Продолжайте вывод, – сказал я Артёму, – по готовности. На перевозку, ждите команды. Я выиграю вам время.
– Илья… – начал Артём.
– Время, Артём.– сказал я, – Это единственное, что сейчас можно купить, и я знаю цену.
Я стянул на ходу шапочку и бросил у поста в урну. Я снял с плеча Фырка, посадил его на стойку у койки, между Никой и дверью.
Лифт шёл наверх долго, дольше обычного.
Двери приёмного я толкнул плечом и вышел в темноту.
Двор Центра был пустой, фонари горели через один. Посреди двора, между фонарями, лежал Змей.
Астральное зрение поднялось само, без команды, и я увидел его целиком. Он стал крупнее. У реки его кольца были толщиной с моё бедро, теперь каждое было толще фонарного столба, вся эта туша, сложенная в три витка, занимала двор от шлагбаума до крыльца. Чешуя переливалась глубоким, сытым блеском, и под каждой чешуйкой ходило свечение, которого раньше не было. Чужое свечение. Я знал теперь, чьё.
Для обычных глаз двор был пуст. Камеры Центра записывали снег и фонари.
– Лекарь, – сказал Змей.
– Обвинитель, – сказал я и спустился с крыльца.
Подходить ближе было незачем, я остановился на нижней ступени, руки в карманах халата. Один, без духов, без Искры в руке, там до сих пор стоял холод от кристалла. Оба мы видели это одинаково ясно.
Артём выводил Нику из сна, и каждая минута этого разговора работала на него. С существами такого возраста есть один надёжный способ тянуть время. Им нужно дать говорить о себе.
– Ты убил духов у Врат, – сказал я.
– Я собрал урожай, – поправил Змей. Голос его шёл из всех трёх витков сразу, – четыре тысячи лет я собирал его по зёрнышку, лекарь. Сегодня я впервые взял амбар.
– Как? – спросил я.
Вопрос был правильный. Такие, как он, могут молчать о планах, но о себе, своём ремесле и своей исключительности они говорят охотно, если дожили до часа, когда прятаться больше незачем. Змей до этого часа дожил.
– Я умею то, чего не умеет никто в моём народе, – сказал он, и в голосе впервые прорезалось что-то живое. Гордость. – Я забираю силу с живых. Любой дух отдаёт Искру только смертью, таков порядок. Я беру её у живого по капле. Живой угасает после, тихо, от усталости веков. Четыре тысячи лет, лекарь. Цепочка тут, цепочка там, три угасших за столетие, пять за другое. Ваша черепаха читает сейчас свитки и складывает мои замыслы. Она сложит их верно. И опоздает.
– Зачем тогда фабрика? – спросил я. – Если ты умеешь брать сам, зачем машина Радулова и тысячи людей, зачем моя мать?
Кольца шевельнулись. Сытое, медленное движение, от которого снег между нами пошёл рябью.
– Затем, что людская Искра для меня, это сырое зерно, – сказал Змей, – её можно забрать, я забирал. Усвоить нельзя. Не тот помол, можно сказать. Духовская усваивается вся, но духов мало, и каждое угасание – это след, а я четыре тысячи лет жил тем, что следов не оставлял. Машина решала эту задачу. Радулов думал, что строит империю и копит для себя силу. Он строил мне кормовую фабрику. Два процента с каждого из тысяч незаметно, месяцами. А твоя мать была жерновом. Конвертером. Её тело двадцать лет перемалывало сырое людское зерно в тот помол, который я могу взять. Накипь, которую вы нашли у неё в голове и растворили, была не болезнью, лекарь. Она была моей мельницей. Радулов не знал. Ему в конце был приготовлена участь, как всякому, кто считает себя хозяином.
Я стоял на нижней ступени крыльца и слушал, как спокойно мне зачитывают устройство машины, которая двадцать лет перемалывала мою мать.
– Четыре тысячи лет, – сказал я, – и никто не заметил. Как?
– А кто должен был заметить, лекарь? – в голосе Змея прорезалось почти веселье, – заметить должен тот, кто расследует угасания. Расследует их Обвинитель. Меня назначили на эту должность три тысячи лет назад, я нёс её безупречно. Где беда, туда шлют Обвинителя. Я приходил на каждое своё пастбище с полномочиями дознавателя, скорбел, вёл записи и закрывал дела. Ваш Пакт связал народ правилами, и все время эти правила кормили меня с рук, лучшая охота, та, где егерь и волк ходят в одной шкуре.
Он говорил о себе охотно, и это было мне на руку.
– Фабрики больше нет, – сказал я, – мать умерла. Конвертера у тебя нет.
– Не будь его, меня бы здесь не было, – сказал Змей. – Твой сын, лекарь. Третье поколение программы, которую твой отец по неведению растил для меня. Расчётный максимум. То, что твоя мать копила двадцать лет, у мальчика само выросло за месяц, без машины. Совершенный инструмент. Помнишь, у реки я сказал: «Ты или твой сын?» Это не было угрозой, лекарь. Это был выбор инструмента. Ты отказался. Я выбрал за тебя.
Холод, стоявший в моей правой руке от запястья до локтя, к концу этой речи дошёл до плеча, и температура ноябрьского вечера была здесь ни при чём.
– Разговор окончен, лекарь, – сказал Змей, и кольца пошли, разворачиваясь. – Ты тянул время достойно, оно кончилось.
И в это время на двор упали тени от крыльев.
Они спускались с чёрного неба один за другим, снег во дворе загорелся отражённым светом.
Первым шёл Люмьер, от его крыльев по сугробам легли длинные золотые полосы. За ним, тяжело, всем весом, ударился о землю Ррык, лев, астральный след от его лап остался в снегу, невидимый для камер. Хорста спускалась медленно, никуда не торопясь: она была старше всех во дворе, включая Змея. Альдо сошёл последним из старших, без света и грохота.
А за ними падали те, кто вырвался.
Шипа, хромая на переднюю лапу, с разорванным ухом, но живая. За ней, трое малых духов Мурома, всё, что осталось от вызванных, я не знал их имён, только силуэты, ёж и две дрожащие, потрепанные птицы.
Айлы среди них не было.
Духи выстроились между Змеем и корпусом центра стеной. Старшие впереди, малые за ними, и я, стоя на крыльце за их спинами, впервые за вечер вдохнул полной грудью.
Вперёд вышла Хорста.
Она не задавала вопросов. Голос древней черепахи звучал ровно и неотвратимо:
– Реестры угасаний за четыре тысячи лет подняты. Каждая цепочка угасаний, Обвинитель. Все, без исключений. Свитки старших прочтены. Способ назван. Ты снимаешь силу с живых. Ты один такой в нашем народе.
Тишина после приговора стояла одно мгновение. Ррык у черты низко зарычал, рык шел к небу, ко всем угасшим за четыре тысячи лет, которых сейчас впервые назвали убитыми.
– Вы поздно додумались, – сказал Змей.
Сытое высокомерие существа, которое четыре тысячи лет считало всех вокруг едой и сегодня впервые сказало это вслух. Признание было получено при свидетелях, и больше в этом дворе разговаривать было не о чем.
Люмьер ударил первым.
Свет сошёлся в копьё и бил сверху, Ррык бросился снизу, с земли, и двор взорвался. Астральное пламя встало от сугробов до неба, воздух загудел так, что заломило виски, снег между воюющими вскипел, оставаясь для обычных глаз нетронутым.
Геройствовать с пустыми руками против существа, пережившего четыре тысячи лет, не входило в мою работу. Моё место было четырьмя этажами ниже, рядом с Никой и сыном, шестьдесят килограммов плюс семьсот граммов, которые ждали команды на выезд.
Я развернулся ипобежал в корпус, двери отсекли за спиной рёв, которого не слышал в этом городе никто, кроме меня.
В реанимацию я влетел с разгона и с порога увидел главное, трубки не было.
Ника лежала на приподнятом изголовье, бледная до серости, с кислородной маской вместо аппарата, и дышала сама. Меня она нашла глазами сразу, от двери.
– Экстубирована четыре минуты назад, – доложил Артём, – дыхание своё, давление держит на поддержке, сознание возвращается. Она слаба, командир. Очень слаба. Но она с нами.
Брифинг занял у меня десять секунд, и я уложил в них всё:
– Змею нужен наш сын. Здание он вскроет точно, это лишь вопрос времени. Единственное место, куда ему не пробиться, это наш дом под куполом. Забираем Нику с сыном и уходим. Сейчас.
– Машину номер один, ключи сюда! – Кобрук возникла в дверях реанимации без предупреждения, и голос главврача снёс все регламенты. – Реанимобиль снимаю с линии своей властью, все формальности на мне! Бегом!
Экипаж собрался без единого приказа.
– Она после наркоза, – Артём уже отсоединял стационарные магистрали и переводил всё на переносное. – Я её никому не отдам, еду сам.
Тарасов сгрёб реанимационную укладку, кислородный баллон и переносной монитор. Семён встал к каталке. Лена оттолкнулась от стены и пошла с нами. Она была бледная, шатающаяся, но остановить её не пришло никому в голову. Руки, умеющие держать сосуды, сегодня были нужнее всего остального груза.
Фырк прыгнул мне на плечо и вцепился когтями.
– Я пуст, двуногий, – сказал он мне в ухо, – в бою от меня толку, как от грелки. Ненавижу.
– Ты глаза и голос, боец. Работай тем, что есть.
Каталку мы катили бегом, лифт ждал открытым, Кобрук держала двери, и весь путь до гаража занял три минуты. Реанимобиль стоял распахнутый настежь, возле водительской двери разворачивалась сцена.
У аппарели нас догнала Зиновьева и молча вдвинула в салон термоконтейнер, остаток банка, две дозы крови и плазма, всё, что оставалось от утреннего запаса.
– Центр на мне, – сказал Шаповалов, он стоял у ворот гаража, и по его лицу было видно, чего ему стоит оставаться. – Здесь пациенты, и здесь мой пост. Довезёшь, позвони. Не позвонишь… – он не договорил и махнул рукой: – Довезёшь.
– Связь каждые десять минут, – добавила Кобрук, – гоните.
Коровин тем временем, молча, ладонью в грудь отстранял штатного водителя, без объяснений. Водитель посмотрел на его лицо и отошёл сам.
Из кармана Коровин достал старые, кожаные перчатки, с вытертыми до блеска костяшками. Он неторопливо их натянул, размял пальцы и сел за руль.
– Грузитесь, – сказал он, поймав меня взглядом в зеркале, – и держитесь крепче, ёшкин свет. Трясти будет сильно. Мне доводилось возить груз, за которым гнались. Но чтобы груз был человеком… Такого, ещё не доводилось.
Спрашивать, кого и от кого он возил, было некогда, я отложил этот вопрос до мирного времени.
Каталку вкатили по аппарели, Артём и Тарасов зацепили аппаратуру к бортам, Лена села у изголовья, Семён прыгнул на штурманское сиденье. Я поднялся последним и захлопнул двери.
– Пошёл! – крикнул Семён.
Реанимобиль взревел и вылетел из гаража в ноябрьскую темноту. В заднем стекле уходил назад Центр, над его двором, видимое мне одному, стояло зарево до неба, там, между корпусами, шла война.
* * *
Ррык принял удар хвоста на плечо, его отбросило через половину двора.
Такой силы он не встречал ни разу, за восемьсот лет. Змей был перекачан, сожранное у Врат распирало его изнутри, сочилось между чешуй, и каждый его замах нёс в себе чужие, украденные жизни. Лев поднялся, встряхнулся и пошёл обратно в бой.
Малые гибли.
Они атаковали стаей, со всех сторон, наскоками, на отвлечение, и для любого другого противника этого бы хватило. Змей бил не глядя. Ёж с монастырских огородов, прыгнул ему на хвост, вцепился всеми иглами и тварь, не заметив стряхнула его одним движением.
Игл не осталось. Там, где был дух, осел серый прах, и прах ушёл в снег. Следом рассыпалась сорока с колокольни, старая сплетница, знавшая все крыши города. Третьей ушла ласточка с водонапорной башни, она даже не успела ударить. Настоящая смерть не оставляет тел.
Ррык видел это и бил, рядом били Люмьер и Альдо. Хорста в бою вовсе не била, древняя черепаха стояла в тылу строя, и от её панциря к каждому из воюющих шла невидимая нить, связка, по которой она перекидывала силу от целого к раненому, держа строй ровным. Четыре тысячи лет она читала свитки о войнах старших. Сегодня она вела первую свою.
Змей проседал под ударами и не отступал.
А потом он повернул голову к воротам.
Скорая уходила по набережной, синие сполохи мигалок метались по фасадам, Ррык понял позже, чем следовало, всё это время тварь дралась вполсилы, и слушала не двор, а дорогу.
Змей рванулся к воротам.
Наперерез ему встал Ворон.
Старая птица ничего не сказал, он вообще редко тратил слова. Он развернул своё единственное крыло во всю ширину, и из чёрных перьев соткалась глухая стена, от сугробов до фонарей, поперёк всего выезда. Стена из всего, что у него было. Одно крыло, восемьсот лет и последняя попытка.
Змей не стал её обходить.
Он прошёл насквозь. Массой, не замедляясь, как ледокол через припай, стена лопнула, и Ворона не стало, только чёрные перья, ещё мгновенье висевшие в воздухе там, где восемьсот лет был ворчливый, скрипучий, верная птица.
Но мгновение стена простояла.
И за это время скорая ушла за поворот набережной.
Ррык и Альдо взяли Змея на выходе из перьевой стены, парной связкой, отработанной за века, лев сверху, в основание черепа, куница снизу, под третий виток, где у змеиного народа сходятся линии силы.
Кольца смялись. Тварь ударилась о двор всей массой, и асфальт под ней пошёл трещинами. Ррык давил сверху всем весом Хранителя, Альдо вязал витки, и на один удар сердца обоим показалось, что дожали. Прижат. Взят.
Змей ушёл из-под них одним движением.
Не вырвался, он вышел. Он не проигрывал этот бой, он его заканчивал, потому что бой был больше не нужен, след скорой лежал на снегу набережной, ясный для его чутья, как кровавая дорожка.
Змей взмыл в чёрное небо, не оглянувшись на духов, и взял след.
Четверо старших стояли в тишине разрушенного двора и тишина была хуже любого поражения, потому что их не победили. Их использовали, чтобы согреться перед охотой
Все четверо ушли следом в небо.
* * *
Салон реанимобиля швыряло так, что верх и низ то и дело менялись местами.
Коровин вёл машину так, что слово «ехать» к этому не подходило. Тяжёлый реанимобиль перекладывался из поворота в поворот, как машины вдвое легче. Срезал дворы, о которых не знал навигатор, дважды уходил на встречную полосу, пустую по вечернему времени, и всякий раз возвращался на свою за метр до чужих фар. Семён орал со штурманского кресла, приклеившись к стеклу:
– Направо за перекрёстком! Арка, узко, зеркала!.. Прошли! Теперь прямо восемьсот, потом налево к набережной!
– Вижу, – ронял Коровин, и больше от него не доносилось ни слова. Руки в старых перчатках лежали на руле спокойно, один раз я в зеркале поймал его глаза, азарта в них не было. Была работа, которую человек делал когда-то много и хорошо.
За окнами рывками пролетал вечерний город. Вечерний Муром расступался перед сиреной быстро, скорую номер один здесь знали в лицо. Встречные прижимались к сугробам заранее, автобус на кольце встал, не доезжая остановки, пропустил нас.
В салоне мы воевали с физикой.
Нику качало на каждой перекладке, и вместе с ней качало давление, после восьми часов наркоза сосуды не умели отвечать на перегрузки, цифры на переносном мониторе плыли вниз на каждом вираже и нехотя выползали обратно на прямых.
Мы с Артёмом работали в четыре руки, он вёл дозаторы, пристёгнутые к борту, я держал магистрали и ловил капельницу, срывавшуюся с крюка. Тарасов удерживал монитор и стойку собственным весом, раскинувшись между бортом и каталкой.
– Среднее шестьдесят восемь, – считал Артём, – вираж… шестьдесят четыре. Выползаем. Шестьдесят семь.
Лена сидела у изголовья с закрытыми глазами. Руки её лежали на плечах Ники, я видел Сонаром, как последние крохи её дара, растянутые тоньше паутины, держат русло на поворотах, сглаживая то, что не успевали сгладить препараты. Взять с неё больше было нельзя. Она отдавала все.
– Кислород, – сказал Тарасов, – баллон на треть, расход большой. До дома хватит, дальше домашний концентратор, я его в укладке привёз.
– Принято. Лена, как ты?
– Жива, – сказала Лена, не открывая глаз. На более длинный ответ у неё не оставалось сил, и этот ответ был честным.
На особо жёсткой перекладке капельница всё-таки сорвалась с крюка, я поймал её в воздухе, на рефлексе, и дальше просто держал в руке, потому что так было надёжнее. Артём покосился и молча кивнул, штатив из хирурга, лучшая конструкция в этом салоне.
Ника была в сознании.
Она лежала с открытыми глазами, слабая, с маской на лице, и смотрела на меня. Говорить она не могла. Она подняла руку, на два сантиметра от простыни, я взял её ладонь и держал, не выпуская из второй руки капельницу.
– Мы едем домой, – сказал я ей.– Втроем! Всё, как я обещал.
Пальцы её сжались в моей ладони. Слабо, но осмысленно.
– Центр, доклад, – Семён прижимал телефон плечом, не отрываясь от дороги. – Идём по набережной, борт стабилен… Принял, конец связи. – И мне через плечо: – Кобрук на линии каждые десять минут, как обещала. Говорит, у них всё тихо.
Я перевёл это про себя, значит бой ушёл со двора Центра. Следом за нами.
– Догнал, – сказал Фырк с передней панели.
Он сидел между лобовым стеклом и приборами, вцепившись когтями в пластик, глаза его снова горели белым.
– Тень над нами, двуногий. Он взял след ещё у Центра. Высота сто метров, снижается… – Бурундук замолчал, и следующее слово выдавил через силу: – Быстрый. Ёшкин… прости, от Коровина, заразился. Он быстрее машины.
И тут по небу ударили.
Звука не было, было давление, глухие толчки сверху, от которых закладывало всем уши, включая лишённых дара. Раз. Второй. Я поднял астральное зрение к потолку салона и увидел сквозь крышу, что чёрное небо горело над дорогой.
Люмьер падал на Змея сверху световым копьём, сбивал ему траекторию, уходил из-под ответного удара, следом заходил Ррык, следом Альдо, по очереди, конвейером, выигрывая нам сотни метров на каждом заходе.
– Минус двести метров ему, – хрипел Фырк, ведя счёт, – наши бьют по очереди… Ррык прошёл… Держат темп… – Пауза, и голос сел, – продавливает. Двуногий, он их продавливает. Каждый заход короче прежнего.
– Указатель! – крикнул Семён, – Муром, выезд! Река впереди!
Машину положило в длинный правый поворот, и за окном пошла набережная, чёрная вода створа, белый лёд у берегов. До дома оставалось два километра прямой дороги вдоль реки.
– Высота пятьдесят, – считал Фырк, – тридцать. Двуногий, духи отстают, он их прошёл!.. Купол. Только купол.
– Среднее семьдесят два, держит, – успел доложить Артём, – дотянет. Только доедь, командир.
– Коровин! – сказал я.
– Вижу, – сказал Коровин, и реанимобиль пошёл так, что предыдущая езда показалась прогулкой.
Ворота дома были распахнутыми, скорая влетела во двор, не сбрасывая скорости до последних метров и встала у самого крыльца, зарывшись носом в снег.
Синие мигалки продолжали крутиться. Их сполохи били по сугробам, тёмным окнам дома, яблоням в снегу, и на каждом обороте, высвечивали то, чего не могла видеть ни одна камера, золотую плёнку купола, стоявшую над участком от забора до забора.
Я распахнул задние двери и спрыгнул на снег. Фырк соскочил следом и уселся на моем плече.
За куполом, над замёрзшей рекой, висел Змей.
Он занимал полнеба. Кольца, каждое толще фонарного столба, лежали в чёрном воздухе неподвижно. Чешуя отсвечивала в такт мигалкам, хотя отражать их свет не могла, и голова, размером с половину нашей скорой, стояла напротив крыльца.
По ту сторону золотой черты. Между моим сыном и этой головой оставалась тонкая, мерцающая золотая плёнка первородного купола.
Дом был тёмный. В крайнем окне второго этажа, за стеклом, угадывалась комната, где по стенам шли сорок два жирафа и стояла собранная кроватка. От головы Змея до этого окна было меньше ста метров и одна золотая плёнка.
С неба, тяжело, один за другим, падали духи.
Ррык ударился о снег первым, я увидел, что он припадает на переднюю лапу, а по его телу идут рваные тёмные полосы. Альдо сошёл рядом, беззвучно, но медленнее обычного.
Люмьер сел, и свет его крыльев был тусклее, чем час назад, вполнакала. Хорста тяжело опустилась, всем панцирем. Последней упала Шипа и хромая встала у самой черты.
Они выстроились по обе стороны от меня, на границе купола, стеной. Все, кто остался. Купол пропустил их, потому что они были на моей стороне.
– Стоим, лекарь, – сказал Ррык, не поворачивая головы. Голос Хранителя был сорван боем до хрипа.
Змей смотрел на нас сквозь золотую плёнку, и в его глазах не было злости, спешки, страха перед артефактом, которым императоры укрывали своих детей.
Он не сказал ни слова. Все, что он хотел, он уже объявил на весь астрал, а того, что стояло перед ним, для него не существовало. Только окно с жирафами и плёнка на пути к нему.
Он медленно, высоко поднял хвост, до самого чёрного неба, весь свой исполинский изумрудный хвост, перекачанный чужими жизнями.
И обрушил его на купол.
