Текст книги "Лекарь Империи 25 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Она была жива и дошла.
– Айла! – заорал Фырк в стекло, – сюда! Под купол, дура, сюда!
Она его не слышала. Или слышала и не подчинилась.
Внизу, на её пути, Змей поднял голову и снял из воздуха очередного, кого-то маленького и светлого, Айла увидела это сверху, с двадцати метров.
Она сложила перепонки и упала на него сама.
Полупрозрачная белка размером с мою ладонь, у которой после Врат не осталось силы и веса, шла в атаку на существо, занявшее весь мой участок. Чем это кончится, знали в комнате все.
Змей не отвлёкся от боя. Он даже не изменил темпа. Голова его пошла вбок и вверх, тем же движением, каким он снимал всех предыдущих, пасть раскрылась ей навстречу.
Фырк сорвался с подоконника.
– Стой! – только и успел крикнуть я.
Ему было не до меня.
Он вылетел во двор и пошёл через него по прямой, набирая скорость, к золотой черте и дальше, за неё. Пустой, выжатый до дна, и с той каплей, которая успела набежать за эти часы. Больше в нём ничего не было.
Он шёл наперерез пасти и молчал. За год, что я его знал, он сопроводил дерзостью или шуткой каждый свой поступок, а на этот ничего не сказал.
Я успел добежать до двери.
В последний момент Фырк успел оттолкнуть Айлу в сторону. Но сам оказался на её месте.
Пасть сомкнулась.
Двор залило белым, снег встал стеной от забора до забора, и сквозь этот свет с той стороны черты пришёл крик Айлы
Глава 14
Свет опадал медленно, оседая вместе со снегом.
Я стоял в двух шагах от золотой черты и дышал. Двор возвращался из белого в обычную ноябрьскую темноту. Проступил забор, за ним яблоня и скорая с погашенными мигалками.
Змей был на месте, все три витка, голова поднята и развёрнута к реке.
Айла висела над самым снегом метрах в семи за чертой, живая, и держалась в воздухе одними рывками. А между ней и куполом, на открытом месте, лежал бурый комок размером с мою ладонь.
Фырк не шевелился.
– Он жив, – сказала Шипа с крыльца, но голос у неё сорвался. – Двуногий, он жив, он свет выпустил и ушёл вбок, я видела, он успел на волос, он…
Дальше я не слушал.
Двадцать метров я проскочил бегом, и всё это время во мне сидела одна мысль, он смотрит на реку, у меня есть время. Золотую черту я пересёк, не сбавив шага. Снаружи оказалось холоднее, хотя разницы там быть не могло, воздух за чертой пах гарью, которой во дворе не было.
Фырк лежал на боку в наметённом сугробе, вытянув лапы, с открытыми глазами. И полностью материализованный. В последний момент он принял телесную оболочку, чтобы защититься от духовного змея. И это сработало.
Я подхватил его двумя руками. Бурундук был лёгким всегда, а теперь весил меньше собственной шкурки, и в нём не осталось ни капли того тепла, к которому я привык.
– Фырк, – сказал я.
Он смотрел на меня и не отвечал. Хвост, крылья, лапы, ничего не двигалось, кроме век.
Змей повернул голову.
Я успел развернуться и сделать шаг. По двору сверху и сбоку прошла тень, я почувствовал её затылком, спиной, коленями, всей кожей сразу, и с этой тенью на плечах вбежал под купол, прижимая Фырка к груди обеими руками.
Полупрозрачная Айла вошла следом. Она не долетела до крыльца, ткнулась в снег в трёх метрах от меня и осталась там сидеть, разложив перепонки.
Удара не последовало.
Я обернулся уже из-под купола и включил Сонар, потому что смотреть надо было именно сейчас, пока свежее.
По змею шла волна.
Она поднялась от головы и пошла вниз, к хвосту, вся его туша дёрнулась изнутри, кольца сдвинулись на снегу, и я успел разглядеть главное. Раньше такая волна проходила по нему и разглаживалась.
Эта прошла и оставила за собой рябь, и рябь не ушла. На стыке первого и второго витков, ниже головы, там, где я час назад нашёл истончение, стенка просела ещё. Свет выходил наружу между чешуйками шире, чем в прошлый раз, уже сплошной полосой.
Он злился. Добыча сорвалась, от злости его выгнуло изнутри, и от этого оболочка стала тоньше.
Я положил это в ту же папку, где у меня лежали факты о нём, и понёс Фырка в дом.
– Подушку, – сказал я с порога. – Маленькую, с кресла.
Лена уже несла подушку.
Мы положили бурундука у батареи, на самое тёплое место в гостиной. Айла зашла последней, доползла по кафелю и села рядом с ним, вплотную, свернув перепонки. Шипа легла с другой стороны. Они при этом ничего не делали, я понял, что делать нечего.
– Что с ним? – спросил Артём.
– Он выпустил всё, что успело набежать за ночь, одним рывком, чтобы уйти в сторону от пасти. Это его свет мы видели. Ударил Змея, но не причинил тому особого вреда. И пришлось в ответ на его атаку материализоваться. Удар змея прошел сквозь него.
– По-человечески, – переспросил Артем.
– По-человечески, он на нуле, – сказал я. – Как пациент после клинической смерти, у которого сердце завели, а сил ни на что нет.
Артём кивнул и вернулся к Нике.
Над домом продолжали бить. Небо в окне вспыхивало и гасло, по стеклу проходил отсвет, в комнате от этого попеременно светлело.
Через минут двадцать я отошел от окна.
Смотреть на это дольше было нельзя. За двадцать минут в небе над моим домом погибли одиннадцать духов, я вёл счёт, потому что голова требовала занятия. Змей брал их без спешки, и рос.
С подушки у батареи сводок больше не было. Единственный, кто мог сказать мне, что происходит наверху, лежал и моргал.
– Слушайте все, – сказал я. В гостиной было шестеро людей и четверо духов, и все повернулись. – Я иду к нему. Выхожу за черту и дерусь. Драться Искрой я не умею, но во мне кровь Лукумонов, она уже дважды делала то, чего я не понимал и не планировал. Может, сделает и в третий раз. По крайней мере, он переключится на меня и перестанет жрать их пачками.
– Нет, – сказала Ника.
Она сказала это вслух, впервые за много часов, через маску, одним движением губ и остатком голоса, и услышали все.
– Она права, – сказал Альдо.
Куница спрыгнула с комода на пол, прошла через всю комнату и села передо мной. Альдо молчал всё заседание штаба, всю осаду и весь бой, и вот теперь заговорил.
– Ты выйдешь, он тебя выпьет, и на этом всё кончится, – сказал он. – Он ждет твоей крови, только она ему и нужна. Но ты не боец, лекарь, боец у нас лев, ты видел, чего лев стоит против него. Садись.
– Альдо, каждую минуту… – я не успел закончить.
– Я знаю, сколько уходит каждую минуту, – сказал Альдо, – Я считаю их с самой первой. Садись и слушай. У каждого духа есть слабое место. Это закон, я не знаю ни одного исключения за всю нашу историю. У этого оно тоже есть, я его весь вечер вычислял, с той минуты, как он лёг вокруг твоего дома. И бить в него надо не силой.
Я сел на стул у изголовья.
– Чем? – спросил я.
– Вот этого я пока не понял, – сказал Альдо. – Зато я понял, где искать. Ты смотрел на него своим даром дважды, я оба раза видел твоё лицо. Повтори мне всё, что ты видел. Слово в слово, ничего не выбрасывая, даже то, что тебе кажется мелочью.
– Хорсту зови, – сказал я. – Одному тебе я это не расскажу, мне нужен тот, кто недавно изучал архивы. Будет логично, чтобы и она проанализировала мой рассказ.
Альдо повернул голову к двери.
Хорста уже шла.
Мы сели втроём у окна, за которым продолжали убивать.
Я говорил, они слушали. Больше всего это было похоже на утренний разбор в ординаторской, где ты выкладываешь случай коллегам, и единственное, что от тебя требуется, не приукрасить и ничего не пропустить.
– Первый осмотр, – сказал я. – Двор Центра, ночь. Плотное, ровное свечение под чешуёй, оно заполняет тело целиком. Оболочка, которую я про себя называю стенкой, читается как плотный слой в несколько сантиметров. Тогда я решил, что он просто сыт.
– Дальше, – сказал Альдо.
– Второй осмотр, час назад, через купол, – сказал я. – Он вырос вдвое. Кольца толще фонарного столба, голова размером со скорую. Свет внутри пошёл рывками, между рывками провалы. Каждый съеденный проходит по нему волной от головы к хвосту и растягивает изнутри. Раньше волна разглаживалась, теперь после неё остаётся рябь. Стенка при выросшем вдвое объёме стала тоньше, она растянулась вместе с телом. На стыке первого и второго витков, ниже головы, свет выходит наружу между чешуйками.
– Третий, – сказала Хорста.
– Третий десять минут назад, – продолжил я. – Когда по нему ударил Фырк. По нему прошла злая волна. На том же стыке стенка просела ещё, свет пошёл сплошной полосой.
Хорста медленно опустила голову.
– Говори, что ты об этом думаешь, – сказал Альдо. – Ты думаешь как лекарь, а мы двое как духи. Мы про такое никогда не думали.
Тут я и произнёс это вслух в первый раз.
– Я думаю, что смотрю на аневризму, – сказал я.
Оба молчали, и я стал объяснять.
– Есть такая штука в человеческом теле. Крупный сосуд, аорта. У неё стенка из нескольких слоёв, и в норме она держит любое давление, которое в неё приходит. Если стенка где-то ослабла, сосуд в этом месте начинает раздуваться. Он растёт в диаметре, а материал стенки не прибывает, тот же самый слой растягивается на больший объём и становится тоньше. Дальше происходит простая вещь. Чем больше диаметр, тем сильнее натяжение стенки при том же давлении. Чем сильнее натяжение, тем быстрее она растягивается. Чем тоньше она становится, тем сильнее натяжение. Круг замыкается сам на себя, и человек с таким сосудом ходит по улице, пьёт чай, ездит на работу, а внутри у него всё это время идёт обратный отсчёт.
– И чем это кончается, – сказала Хорста.
– Разрывом, – ответил я. – Всегда. Вопрос в сроке.
– Снаружи её пробить можно?
– В том и дело, что это самое трудное, – сказал я. – Такую стенку рвёт не удар снаружи. Её рвёт толчок изнутри. Скачок давления в самом сосуде, она лопается в своём слабом месте. Хирурги всю жизнь бьются как раз над тем, чтобы этого толчка не случилось.
Альдо сидел неподвижно.
– Значит, ваш лев бил не туда, – сказал он. – И я весь вечер вычислял не то.
– Ррык бил снаружи. Все били снаружи. Он от этого только злился, а от злости у него шла волна, а от волны тянулась стенка. Мы четыре часа делали то, что помогает ему лопнуть, но не понимали этого.
– Помогает, – повторила Хорста. – Медленно. Он успеет доесть мой народ, а до конца это так и не дойдёт.
Вот здесь я и вспомнил.
Память в такие минуты работает не так, как её описывают. Она не подсовывает картинку целиком, она вытаскивает одну фразу, отдельно, без лица, обстановки, и держит её перед тобой, пока ты не поймёшь, зачем тебе она.
Двор центра. Изумрудная голова над разбитой аппарелью. Ровный голос, которому некуда спешить.
– Он сказал мне странную вещь, – проговорил я. – Тогда, у центра. Он говорил про то, как работал все эти тысячелетия. Что брал по капле, брал два процента и уходил, поэтому его никто не искал. Я решил, что это осторожность. Что он прятался.
– Он и прятался, – сказала Хорста.
– Одно другому не мешает, – сказал я. – Только я теперь думаю, что дело не в осторожности. Он объяснял мне свой метод и в этом объяснении назвал мне свою норму. Два процента. Лекарь в таких случаях спрашивает одну вещь, почему именно столько? И ответ обычно один. Больше не усваивается.
Альдо поднял голову.
Куница смотрела на меня, я увидел, как у неё сузились зрачки.
– Скажи это ещё раз, – попросил он.
– У любого поглощения есть предел. Желудок вмещает столько-то. Кишка всасывает столько-то за час. Печень обезвреживает столько-то за сутки. Всё, что сверх предела, оно копится и мешает. Я думаю, что четыре тысячи лет он брал по два процента не потому, что боялся Совета, а потому, что больше в него просто не влезало. Он подстроил под свою пропускную способность всю свою жизнь и назвал это осторожностью.
– А сегодня, – тихо сказала Хорста.
– А сегодня он ест не по капле. Он ест волнами, по десятку в минуту, и его от этого распирает, стенка тянется, и он не останавливается. И всё время растет.
В гостиной стало тихо. За окном в очередной раз полыхнуло, отсвет прошёл по обоям, серванту, подушке у батареи, на которой лежал Фырк.
– Теперь ваша часть, – сказал я. – Я про духов ничего не знаю, кроме того, что вы мне рассказали. У его способности есть обратный ход?
– Объясни, – сказала Хорста.
– В теле человека почти каждый механизм двусторонний, – сказал я. – Почти везде стоит клапан. Сердце гонит кровь вперёд и не пускает назад, вены имеют створки, желудок закрывается сверху, чтобы содержимое не пошло обратно. Тот, кто умеет только набирать и не умеет сбрасывать, живёт до первого переполнения. Так вот. Он умеет только тянуть или он умеет ещё и отдавать?
Хорста ответила не сразу. Она собирала свои четыре тысячи лет, я это видел.
– Он тянет, – сказала она. – Это его дар, единственный в нашем народе. Никто из нас не умеет брать чужое, поэтому у нас и не было слова для того, что он делает, мы четыре тысячи лет называли его дознанием. Отдавать он не умеет, лекарь. Отдавать умеем мы, это как раз наше обычное дело, мы переливаем силу друг другу, я всю ночь этим занималась. А он никогда никому и ничего не отдал, за всё время, что я его знаю.
– Закрываться? Отпускать? – спросил я.
– Ему незачем было учиться, – сказала Хорста. – Он всегда был сильнее всех, кого пил.
– То есть, если он присосётся к источнику, который больше него самого, оторваться он не сможет.
– Он не поймёт, что надо отрываться, – сказал Альдо. – Это будет то же самое, что попросить тебя перестать дышать. Ты сумеешь, но одну минуту, а потом твоё тело сделает вдох само.
Мы замолчали.
Я знал, что произошло в этой комнате. Трое говорят каждый про своё, а получается одна вещь, которую ни один из них не принёс с собой.
– Скажите вслух, – попросил я. – Мне надо услышать это не от себя.
– Накачать, – сказал Альдо.
– Дать ему больше, чем он способен вместить, – сказала Хорста. – Влить в него столько, чтобы стенка не выдержала изнутри. И он не остановится сам, потому что не умеет. Только поток должен быть непрерывен.
Я смотрел в окно.
В небе над моим домом шла очередная волна, шестая или седьмая за ночь. Огни гасли по одному, по два, и каждый уходил внутрь того, кто от этого делался уязвимее.
Чтобы влить в него столько, требовалось нечто, через что оно пройдёт.
Хорста повернула ко мне голову и помолчала. Мы с Альдо тоже молчали.
Потом с подушки у батареи раздался голос.
– Двуногий, – сказал Фырк.
Голос был тонкий, без всякого нахальства, слова он выговаривал по одному, с паузами, набирая на каждое отдельный вдох.
Я подошёл и сел на пол рядом с подушкой.
– Слушаю, – сказал я.
– Я был внутри тебя, – сказал Фырк. – Не в брюхе, дурак, там я был двести раз. Внутри тебя. В ту ночь, когда возвращали Искру. Я тебя тогда весь прошёл, от макушки, и я видел то, чего ни у кого больше нет.
– Говори, – сказал я.
– У тебя внутри свет. Шар. Он ровный, круглый и стоит на одном месте, когда через него что-то идёт, оно на выходе становится другим, чем было на входе. Я тогда решил, что мне померещилось от натуги, – он помолчал, набирая воздух. – Не померещилось. Это конвертер, двуногий. У тебя внутри стоит конвертер. Через тебя можно пройти.
Хорста подняла голову.
– Как у Анны, – сказала она.
– У Анны, – согласился Фырк. – Только Анна была бочкой с трубой, а этот ходячий.
Я сидел на полу собственной гостиной и думал про мать.
Она вывела через себя Искру и разослала её по госпиталям. Это спасло людей, которых я никогда не увижу, и убило её саму в операционной. Мне тогда объяснили, что она конвертер, таких единицы за поколение и что кровь у нас одна.
– Стоп, – сказал я. – Дальше не идём, пока я не закрою одну дыру, иначе весь план разваливается на первом же вопросе. Зачем вообще что-то перерабатывать? Он и так ест духов, всю ночь, у меня на глазах. Ему наша переработка не нужна.
– Нужна, – сказал Альдо.
– Обоснуй.
– Он их ест и переваривает, – сказала Хорста. – Дух для него еда, привычная за сорок веков. Ты хочешь его переполнить, лекарь, а он всю ночь ест и не переполняется, он растёт. Значит, духами его не накормить до разрыва, их просто не хватит, у нас столько нет.
И вот тут у меня в голове встала на место вторая его фраза.
Она пришла сама, целиком, вместе с интонацией.
– Он мне сказал ещё одну вещь, – проговорил я. – Про мою мать. Он объяснял, зачем ему был нужен конвертер, и сказал прямо, человеческую форму Искры он усвоить не может. Люди носят её иначе, чем вы. Он мог брать её у людей, но не мог с ней жить, поэтому ему и понадобилась Анна, чтобы кто-то переводил человеческое в его форму. Он двадцать лет держал её ради этого.
Альдо встал на все четыре лапы.
– Переверни, – сказал он.
– Уже, – сказал я.
Я поднялся с пола, потому что сидя такое не говорят.
– Труба работает в обе стороны, – сказал я. – Мать переводила из человеческого в вашу форму, для него. Я переведу из вашей в человеческую, против него. Духи льют силу в меня, шар внутри меня перерабатывает её в ту форму, которую он не усваивает, и он глотает балласт вместо еды. Он будет пить и не будет наедаться. Объём растёт, ничего не уходит, стенка тянется. Это уже не переполнение скоростью, это отравление формой.
Хорста издала звук, которого я от неё ни разу не слышал.
– И он не разберёт, – сказала она. – Он не поймёт, что это негодное, пока не станет поздно. Он никогда ничего не выплёвывал.
– Он и не сможет разобрать, – сказал Альдо. – Он же никогда этого не пробовал. Он всю жизнь ел только то, что ему годится.
– Дальше самое важное, – сказал я. – Пока по трубе идёт поток, он к ней прицеплен. Он тянет, тяга держит его на моём конце, а обратного клапана у него нет, как вы сами сказали. Значит, оторваться он не сможет, даже когда поймёт. Он будет висеть на трубе и пить, пока труба открыта.
– Или пока не кончится тот, кто ею работает, – сказала Хорста.
В гостиной стало тихо во второй раз за эту ночь.
Шесть человек и четыре духа, и никто из них не смотрел на меня, кроме Ники. Артём замер у стойки с флаконом в руке. Тарасов держал провод от датчика. Лена сидела на корточках у кислородного концентратора, куда полезла проверять фильтр, и так и осталась сидеть.
Другого конвертера в мире не было. Единственный, который был, умер в операционной Центральной клиники, отдав всё до капли.
– Значит, я, – сказал я.
Спорить никто не стал.
В такие минуты кто-нибудь обязательно вскакивает, кричит, требует найти другой способ и предлагает себя. В моей гостиной этого не произошло. Все в этой комнате были взрослые люди и очень старые духи, все умели считать, и посчитали все одинаково.
Тишину нарушил Артём. Он повесил флакон на вешалку и повернулся ко мне.
– Тогда обсуждаем как случай, – сказал он. – Ты пациент. Я анестезиолог. Садись, Илья Григорьевич, я задам тебе вопросы.
Консилиум над собой я вёл сам.
– Показания, – сказал Артём.
– Абсолютные. Без вмешательства он доедает духов губернии за эту ночь, принимается за Империю, а нас берёт измором за трое суток. Отказ от вмешательства означает гибель всех присутствующих и неизвестного количества отсутствующих.
– Принято, – сказал Артём. – Риски. По полной, как родственникам.
– По полной, – сказал я. – Проводником такого объёма не был никто и никогда. Моя мать вывела через себя доли Искры, это её убило в течение часа, притом что она была конвертером от рождения, работала в покое, лёжа, под наблюдением бригады, и объём был известен заранее. У меня объём ничем не ограничен, кроме количества духов, которые придут. Дальше механика. Тяга Змея рвёт меня с одной стороны, поток духов давит с другой, а я посередине. Что бывает с человеком в такой позиции, никто в этой комнате не знает, включая тех, кому четыре тысячи лет.
– Предположения лекаря? – спросил Артем.
– Ожидаю следующее, – ответил я, – Первое, катастрофическая симпатическая буря. Давление скачет вверх, следом провал. Тахикардия, аритмия любого вида, вплоть до фибрилляции. Второе, сосуды. Их будет рвать изнутри, начиная с самых мелких, глаза, нос, кожа. Третье, сердце. Оно у меня остановится, Артём, вопрос только на какой минуте. Четвёртое, и это моё личное, я не знаю, останется ли внутри что-нибудь от меня самого. Через шар пойдёт чужая сила, и мне нечем оценить, что она сделает с тем, кто держит трубу.
– Обезболивание, – сказал Артём.
– Твоё слово, – сказал я.
– Тогда моё слово, – сказал он. – Обезболить я тебя не смогу. Ни один препарат, который у меня есть, не работает по этой боли, потому что она не по нервным окончаниям, а по тому, чему я даже названия не знаю. Дать наркоз я не могу, ты должен быть в сознании и держать поток. Значит, ты пройдёшь это на живую, от первой минуты до последней.
– Принято, – сказал я.
– И второе, – сказал Артём. – Прервать я это тоже не смогу. Если ты начнёшь умирать, у меня нет выключателя и зажима. Я не смогу остановить процесс, пока он идёт. Я смогу только реанимировать тебя после, если будет после. Я обязан это сказать, потому что ты в такой ситуации имеешь право знать, чего от меня не будет.
– Лена, – я посмотрел на нее.
Ордынская поднялась от концентратора. Она была серая, с синими губами, держалась за стойку одной рукой, но встала.
– Я буду держать твои сосуды, – сказала она. – Пока смогу. Это, наверное, единственное, что вообще можно с тобой делать в этот момент. Илья, я честно скажу цифру, чтобы ты не рассчитывал на большее, у меня осталось два русла, максимум три, и после сегодняшней ночи каждое короче обычного. Я не удержу тебя долго.
– Сколько? – спросил я.
– Минут пятнадцать. Может, двадцать, – ответила Лена.
– Больше двадцати минут мне и не понадобится, – сказал я. – Хорста, ваша часть рисков?
Черепаха подняла голову.
– Ты умрёшь, лекарь, – сказала она. – Я обязана сказать это прямо, без ваших вежливых слов. Через смертного никогда не проходило столько силы, и я не знаю ни одного случая, чтобы носитель уцелел даже перед меньшим. Мы дадим тебе всё, что у нас есть, но ни один из нас не умеет чинить человека изнутри, для этого нужен ты сам, а ты в этот момент будешь занят.
– Принято, – сказал я.
Я обвёл глазами свою гостиную.
Шестеро людей. Четверо духов. Монитор на стене, вешалка без крючков, стойка с флаконами, кислородный концентратор на полу.
– Тогда моё решение, – сказал я. – Показания абсолютные, альтернативы нет, риски приняты. Готовьте укладки.
Дальше я говорил как на планёрке, потому что всё остальное я бы не выговорил.
– Артём, Ника на тебе целиком, по часам. Диурез каждый час, среднее давление каждые пятнадцать минут, доза крови остаётся неприкосновенной до кровотечения, транексам и окситоцин по схеме. Если она даст кровопотерю, оперируешь на кухне, стол готов, инструмент разложен. Не жди и не рассчитывай на меня.
– Принято, – сказал Артем.
– Семён, – сказал я, – С этой минуты ты исполняешь обязанности заведующего хирургией диагностического центра и держишь связь с Шаповаловым. Игорь Степанович знает, что делать, помоги ему людьми и руками.
– Принято, – сказал Величко и отвернулся к окну.
– Глеб, – Тарасов выпрямился. – Ты ведёшь запись. Всё, что будет происходить со мной, по минутам, время, пульс, давление, сатурация, зрачки, судороги, кровотечения, сознание, всё подряд. Диктофон в телефоне, если руки будут заняты, но лучше бумагой.
– Илья, я…
– Глеб, это не сентиментальность и не последняя воля, – сказал я. – Такого случая не существует. Если я выживу, мне понадобятся эти записи, чтобы понять, что со мной было. Если не выживу, они понадобятся тем, кто пойдёт следующим. Пиши, пригодится.
– Понял, – сказал Тарасов.
– Захар Петрович, – продолжил я. – Вы остаётесь при Веронике, когда все выйдут во двор. В доме будет один человек с приборами и одной дозой крови, и этот человек, моя жена. Я не оставлю её одну.
Коровин посмотрел на меня из угла, где он всё ещё сидел со своим ящиком.
– Догадался, – сказал он. – Уже полчаса как. Иди спокойно, лекарь, я от неё не отойду.
Оставалось последнее.
Я подошёл к Нике и сел на стул у изголовья.
Она вся слышала. Каждое слово, от «значит, я» до «пригодится», всю мою раскладку рисков, Ленину цифру и весь приговор Хорсты, говорить она не могла, но глаза у неё были совершенно ясные.
Рука её поднялась с одеяла и вцепилась мне в запястье, всей ладонью, изо всех сил, какие у неё оставались, и я почувствовал, как ногти уходят в кожу.
Я сказал ей три фразы.
Их никому не было слышно, кроме неё. Потом я снял её пальцы со своего запястья, перевернул её ладонь и положил ей на живот, туда, где под кожей лежал наш сын с зашитым перикардом, ровным ритмом сердца и накрыл её руку своей.
Мы посидели так, наверное, полминуты.
Она отпустила первой.
Дыру в плане нашёл Альдо, и вовремя.
– Стой, – сказал он, когда я уже поднялся за курткой. – План хорош, я его проверил со всех сторон, и в нём осталось одно место, которое мне не нравится.
– Говори, – сказал я.
