Текст книги "Лекарь Империи 25 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

В гостиничном номере, за час до выезда в Кремль, выяснилась неприятная вещь.

Я не мог справиться с бабочкой.

Парадный мундир Гильдии высшего образца, который мне привезли накануне, был подогнан идеально. Сорочка и брюки сидели, туфли немного жали. А чёрная шёлковая бабочка у меня не завязывалась уже несколько минут, руки при этом были влажные.

– Стой ровно, – сказала Ника.

Она подошла, отвела мои руки в стороны и взялась за концы ленты сама. Живот у неё к этому сроку стал такой, что подойти вплотную не получалось, ей пришлось встать боком.

– Разумовский, – сказала она, затягивая узел. – Я хочу это зафиксировать. Ты вышел один на существо, которому четыре тысячи лет, и за это чуть не умер. А теперь ты потеешь из-за бабочки.

– Там была понятная задача, – сказал я.

– А тут? – спросила Ника.

– А тут на меня будут смотреть миллионы человек, – сказал я. – Из них тысяч триста, это лекари. И каждый второй сидит и думает, вот сейчас он что-нибудь скажет, а мы послушаем.

– Скажешь, – Ника поправила мне воротник и отступила на шаг.

Команда собралась внизу в холле.

Смотреть на них было отдельным удовольствием. Шаповалов в парадном мундире выглядел так, будто носил его всю жизнь. Артём воевал с запонками. Семён явился в смокинге и точно знал, что смокинг ему идёт. Лена надела платье, половина холла обернулась. Тарасов держался у стены с таким лицом, словно его сюда привезли по ошибке. Один Коровин был спокоен, потому что надел свой единственный костюм, тот самый, в котором ходил на свадьбы и похороны года эдак с восемьдесят девятого.

– Илья, – сказал Тарасов. – А правда, что там прямая трансляция?

– Правда, – сказал я.

– Тогда я лучше в машине посижу, – сказал он.

– В зале, Глеб. Второй ряд, я лично проверю список.

Фырк за это утро извёл меня окончательно.

– Левая сторона, – заявил он, устроившись на плече. – Я сижу слева, там свет с окна, шерсть будет играть. И плечом не дёргай, иначе я перед всем астралом буду выглядеть как мешок с картошкой.

– Тебя всё равно никто не увидит.

– Меня все увидят, кто имеет значение, – сказал бурундук. – Ты вообще представляешь, сколько там будет наших?

Серебряный ждал нас у входа в Кремль.

Магистр Тайной Канцелярии был в парадном мундире с орденской колодкой в четыре ряда, и я впервые увидел, сколько у него на самом деле наград. Он оглядел нашу группу, задержался на Нике и наклонил голову.

– Порядок такой, – сказал мне он. – Вас проводят в Малую приёмную, оттуда по фанфарам в тронный зал. Идёте один, по красной дорожке, не спеша, до второй линии. Государь встаёт вам навстречу, это уже само по себе редкость, поэтому не суетитесь и дайте ему это сделать. Награду принимаете левой рукой, правую для рукопожатия. Речь после вручения, две-три минуты, регламент не жёсткий. Вопросы?

– Кланяться? – спросил я.

– Наклон головы. Не переусердствуйте, вы не кадет, – ответил он.

– Принято, – я кивнул.

Серебряный помолчал.

– И одно вне протокола, Илья Григорьевич, – сказал он. – Я много лет служу этому государству и видел довольно много людей, которых награждали. Почти все они делали то, что делали, потому что им приказали, или потому что им было выгодно, или что деваться было некуда. Вам никто не приказывал. Вам было куда деваться, у вас был купол, который он никогда бы не пробил, – он посмотрел мне в глаза. – Я не знаю, как это называется, и не буду искать слово. Скажу проще, для меня честь стоять сегодня в этом зале.

Он подал руку, и я её пожал.

Кулуары перед церемонией оказались отдельным испытанием.

Император Китая нашёл меня сам. Он подошёл, остановился напротив и посмотрел на меня так, как смотрят на результат собственного вложения.

– Мне доложили о вашем доме, – сказал он, а невысокий перводчик перевёл. – Купол выдержал.

– Купол выдержал всё, – сказал я. – Мою жену, сына, восьмерых человек и четверых Старейшин. Он не пропустил ни одного удара, ваше величество.

Император выслушал и чуть заметно улыбнулся.

Лорд Кромвель перехватил меня на подходе к приёмной.

Британец был в чёрном, с тростью, которой пользовался скорее по привычке, чем по необходимости, он выглядел лучше, чем в Лондоне, где я его оперировал.

– Разумовский, – сказал он. – Я прилетел за четыре тысячи километров, чтобы посмотреть, как русский император вешает вам на грудь железку. Мой лекарь был против перелёта.

– Ваш лекарь прав, – сказал я.

– Мой лекарь стоит передо мной и сейчас получит орден, – сказал Кромвель. – Так что я его мнение выслушал и отклонил, – он оглядел меня с ног до головы. – Знаете, что меня в вас всегда раздражало? Вы совершенно не умеете принимать благодарность. Поэтому я не буду вас благодарить. Я просто останусь вашим должником, и вам придётся с этим жить.

Последней ко мне подошла девушка в тёмно-синем.

Я не сразу её узнал, потому что видел последний раз почти год назад и при других обстоятельствах. Она стояла в стороне от всех, без свиты, в скромном платье, с бейджем сотрудника протокольной службы на груди, и никто в этом зале не обращал на неё ни малейшего внимания.

– Здравствуйте, Илья Григорьевич, – сказала Ксения.

– Ваше… – начал я и осёкся.

– Не надо, – сказала она спокойно. – Здесь я никто. Сотрудник протокола, второй состав. Так всем удобнее, мне в первую очередь.

– Как вы? – спросил я.

– Хожу, – сказала она. – Три километра в день, без палки. Бегать не пробовала, лекари не велят, – она посмотрела на меня и добавила тише.– Я попросила отца, чтобы меня поставили сегодня в зал. Он спросил зачем. Я сказала, что хочу своими глазами увидеть, как награждают человека, который поставил меня на ноги и никому об этом не сказал. Он разрешил.

– Спасибо, – сказал я.

– Это вам спасибо, – сказала Ксения. – Идите, сейчас начнут.

Фанфары ударили ровно в двенадцать.

Огромные резные двери тронного зала пошли в стороны.

Дорожка от дверей до второй линии была двадцать два метра.

Я знаю точно, потому что вёл счёт шагами, сбился только на середине, когда понял, что зал стоит.

Он стоял весь.

Тронный зал Кремля вмещает восемьсот человек, и в этот день в нём было тесно. Делегации, министерства, Гильдия в полном составе, Канцелярия, иностранные гости, пресса у боковой стены, четыре камеры на штативах и одна на кране под потолком. Всё это поднялось, когда двери открылись, и стояло, пока я шёл.

Идти было далеко.

Первый ряд слева я разглядел с половины пути.

Ника сидела с краю, в тёмно-зелёном платье, которое ей сшили за четыре дня, с руками, сложенными на животе. Рядом Шаповалов, за ним Кобрук, дальше Артём, Лена, Семён, Тарасов, Зиновьева, Коровин. Серебряный стоял с другой стороны прохода, у самой линии, там, где положено стоять Канцелярии.

Под сводами тронного зала стояли духи.

Ррык лежал вдоль всей левой стены, во всю длину, от дверей до трона, и грива его светилась. Люмьер расположился под потолком, раскрыв крылья на весь пролёт, от него по залу шёл ровный свет, которого не давали люстры. Хорста сидела прямо посреди прохода, у второй линии, и никому не мешала. Альдо устроился на подлокотнике пустого кресла в третьем ряду. Ворон стоял за плечом у Серебряного, Айла висела над первым рядом, Шипа сидела у ног Семёна.

За ними, выше и дальше, в глубине зала и за его стенами, были остальные.

Их пришло столько, что зал их не вмещал, и они стояли, наложившись друг на друга, сквозь стены, потолок, кремлёвские своды, поднимаясь наружу и выше, над площадью, над Москвой. Тысячи. Забранные этой осенью, при царях и те, чьих имён писарь Совета не смог уточнить ни у кого из живущих.

Фырк сидел у меня на левом плече и молчал.

Я дошёл до второй линии и остановился.

Император Александр Четвертый поднялся с трона и сделал два шага мне навстречу, по залу прошло движение, потому что этого в протоколе не было.

– Здравствуйте, Илья Григорьевич, – сказал он.

– Ваше императорское величество, – поклонился я.

Государь повернулся к залу. Перед нами стояли микрофоны, но говорил он так, будто их не было.

– Я скажу коротко и своими словами, – начал он. – В нашем государстве принято награждать за подвиг, и, обычно, под подвигом понимают бой. Сегодня другой случай.

Он помолчал.

– Двадцать первого ноября этого года лекарь Разумовский провёл операцию, которой до него никто в мире не делал. Он оперировал нерождённого ребёнка внутри матери, на двадцать пятой неделе, при том, что этой матерью была его собственная жена, а речь шла о сердце его собственного сына. Он не имел права отказаться и не имел права ошибиться. Он не ошибся. Оба живы, и я рад сообщить стране, что мальчик здоров и ожидается к весне.

По залу пошёл гул.

– В ту же ночь, – продолжал Император, – в Муром пришло существо, которое старше нашего государства и которое четыре тысячи лет питалось силой народа, живущего рядом с нами и невидимого для большинства из нас. Об этом народе в этом зале знают немногие, и я один из них. Это существо не могли остановить оружие, магия, и мои люди. Его остановил лекарь. Он вышел к нему безоружным, добровольно, с пониманием, что не выживет, он пропустил через себя силу целого народа, потому что другого способа не нашлось.

Император посмотрел на меня.

– Его сердце остановилось. Его завели обратно через четыре минуты. Он девять дней не приходил в сознание, – государь снова повернулся к залу. – В результате этого поступка сегодня жива наша страна, которая об этом не подозревает, весь народ духов, включая тех, кого считали погибшими тысячу лет назад, и союз между нашими народами, который на этом человеке и держится.

Он взял с подушки орденский знак.

– Учреждён указом от третьего декабря, – сказал Император. – Первый в истории, вручается впервые. Орден «Лекарь Империи».

Зал молчал.

Государь сам надел знак мне на шею, поправил ленту и подал руку. Рукопожатие у него оказалось сильным.

– И второе, – сказал он. – Указом Гильдии, утверждённым мною сегодня утром, лекарю Разумовскому присваивается ранг Грандмагистра. Этот ранг существует в Уставе двести лет, но в Империи есть всего два человека этого ранга. Я счёл присвоить этот ранг Илье Григорьевичу Разумовскому.

Он отступил на шаг.

– Слово вам, Грандмагистр.

Я вышел к микрофонам.

Восемьсот человек в зале, четыре камеры, сорок миллионов у экранов и двадцать тысяч духов над головой ждали, что я скажу.

– Ваше императорское величество. Ваши величества, господа послы, коллеги.

Голос отдавался под сводами.

– Я принимаю эту награду и благодарю за неё, – сказал я. – И прошу разрешения сказать, кому она принадлежит на самом деле, потому что в моей профессии есть жёсткое правило, в протоколе операции указывают всю бригаду.

Я повернулся к первому ряду.

– Вероника Разумовская. Мой фельдшер и моя жена. Она сама подписала согласие на ту операцию, зная все три пути, все цифры по каждому, и выбрала не тот, на котором выживала она.

Ника смотрела на меня.

– Игорь Степанович Шаповалов, заведующий хирургией, на котором держит хирургия в Муромской больнице. Анна Витальевна Кобрук, главврач, которая за эти сутки нарушила больше приказов, чем издала за девять лет. Артём Викторович Воронов, анестезиолог, который вёл двоих пациентов на одном контуре, а потом четыре минуты качал мне сердце в снегу и не остановился на четвёртой минуте, хотя имел полное право. Елена Ордынская, которая держала мои сосуды до потери сознания и упала только тогда, когда силы иссякли. Семён Величко. Глеб Тарасов, Захар Коровин, Александра Зиновьева.

Я перевёл дыхание.

– И ещё в этом зале присутствует та часть бригады, которую большинство из вас не видит. Я их вижу. Их сегодня здесь около двадцати тысяч, и они занимают куда больше места, чем мы с вами. Из них я назову одного – старейшину Хорсту, которая вошла в это существо добровольно, первой, чтобы мы убедились, что план работает. Она вернулась. Остальные наши потери за ту ночь тоже вернулись, все до одного, и это единственная строка в моём отчёте, которой я по-настоящему горжусь.

Император слушал, наклонив голову.

– Мне вручили орден за то, что я ступил за черту, – сказал я. – Я хочу быть честным перед камерами и перед своими коллегами, поэтому скажу, как было. Храбрости во мне для этого не было. Я посчитал варианты, и этот оказался единственным с шансом, – я сделал паузу. – А вообще, коллеги, если вы дошли до состояния, когда единственный оставшийся у вас инструмент, это вы сами, значит, к этому моменту вы уже наделали ошибок. Я разберу свои и постараюсь второй раз до такого не доводить.

В первом ряду Артём фыркнул и тут же сделал каменное лицо.

Шаповалов усмехнулся в сторону. Лена закрыла лицо ладонью. Кобрук покачала головой, а Коровин сказал что-то соседу, и по губам я разобрал «ёшкин свет».

Больше в этом зале шутку никто не понял.

– Благодарю за внимание, – сказал я и отступил от микрофонов.

Зал встал.

Вставал он волной, от первых рядов к дальним. Через мгновение стояли все восемьсот, и аплодисменты пошли такие, что загудело под сводами. Над ними, в астрале, поднялись двадцать тысяч, и то, что они делали, не было звуком. Я принимал это кожей, всей спиной, так же как принял зов Ррыка на своём дворе.

Фырк на моём плече сидел прямо, распушив хвост, с мордой государственного значения.

Камера на кране пошла вниз, к первому ряду.

Я стоял у второй линии в парадном мундире, орденом на ленте, бурундуком на плече и с рангом, которого не присваивали двести лет, и смотрел туда, где сидела моя жена.

Ника плакала и улыбалась одновременно.

Потом она положила ладонь на живот, и я увидел, как под её рукой отчётливо шевельнулся тот, ради кого всё это и было.

Эпилог

С тех пор прошло три года, а обход я по-прежнему делал сам.

Мне трижды объясняли, что глава Диагностического центра Империи не обязан ходить по палатам в восемь утра, что для этого есть заведующие отделениями, старшие дежурные и ротация, которую придумал Шаповалов и которая работает без моего участия. Я соглашался со всеми доводами и в восемь утра выходил из кабинета.

Начинал я снизу.

Первый этаж за эти три года изменился больше всего. Приёмное расширили вдвое, поставили второй пост регистрации, и очередь, из-за которой Кобрук в своё время сорвала голос на планёрке, исчезла. У лифтов повесили новую схему здания, на ней светло-зелёным закрасили весь левый край.

Детское крыло открыли в мае.

Я прошёл туда через переход, поздоровался с постовой сестрой, посмотрел на доску с назначениями и заглянул в две палаты. В первой была девочка семи лет после аппендэктомии, которую вчера оперировал Величко, она лежала розовая, скучающая, с планшетом, требующая, чтобы её выписали к субботе. Во второй спали двое, я не стал их будить.

На стене в коридоре висели рисунки.

Их вешала сюда старшая сестра детского, раз в месяц она их меняла, а старые складывала в папку у себя в шкафу. На третьем сверху кто-то нарисовал человека в белом с огромной головой, а рядом с ним нечто полосатое, с крыльями и с хвостом больше самого себя.

Второй этаж я прошёл быстро, потому что там всё шло по расписанию.

Таблички на дверях сменили в прошлом году, когда переехала лаборатория. Теперь у входа в изотопную висела фамилия Зиновьевой. У кабинета функциональной диагностики Грача, а на двери ординаторской хирургии, кроме списка старших дежурных, кто-то приклеил распечатку с расписанием репетиций и надписью красным маркером «Явка всем обязательна».

В хирургии я задержался на двадцать минут.

Дежурный доложил ночь, три поступления, одна экстренная лапароскопия в четыре утра, всё чисто. Я посмотрел двоих тяжёлых, поднял Сонар над послеоперационным на пятой койке, потому что мне не понравился его вид, и нашёл начинающееся скопление в подпечёночном пространстве, о котором сообщил дежурному и велел взять на контроль к обеду.

Сонар работал как всегда.

Он вернулся ко мне полностью за три месяца после той зимы, и с тех пор я не замечал в нём никакой разницы с прежним. Первые полгода я всё-таки пробовал его на себе по утрам. Потом перестал.

Свернув из хирургии к лестнице, я услышал топот.

Топот шёл по коридору второго этажа со стороны кардиологии и с каждой секундой становился ближе. Вместе с ним по этажу пошли звуки, которых в приличной клинике быть не должно, смех на посту, чей-то окрик, звон уроненной крышки от бикса.

– Паша, не беги! – крикнула сестра из кардиологии.

Из-за угла вылетел мой сын.

Он шёл на крейсерской, в синих штанах и в кофте с медведем, с растрёпанной макушкой и с самым деловым выражением лица, какое можно изобразить в три года. За ним, отставая на полкорпуса и уже не надеясь его перехватить, шла Юля с поста.

– Илья Григорьевич, он у Марины Сергеевны фонендоскоп унёс!

– Не унёс, – сообщил Павел, не сбавляя хода. – Взял послушать.

– Паша! – сказал я.

– Она сама положила! – ответил он.

Он разогнался последние пять метров, оттолкнулся и прыгнул, совершенно не сомневаясь в том, что его поймают.

Я его поймал.

Весил он к трём годам прилично, последний месяц я это чувствовал.

– Здравствуй, – сказал я.

– Пливет, – сказал Павел.

Фонендоскоп болтался у него на шее, спускаясь ниже пояса, оливы висели где-то в районе колен. Я снял его с сына и повесил себе на плечо.

– Верну Марине Сергеевне, – сказал я.

– Я не наиглался, – обиженно сказал Паша.

– Ты слушать умеешь? – спросил я.

– Умею, – сказал он и посмотрел мне в глаза с полной уверенностью. – Тук-тук.

– Тогда сначала научись говорить, где тук-тук должно быть тише, а где громче, – сказал я. – Потом дам свой.

Он подумал над этим, пока я нёс его к лестнице.

– Пап, – сказал он.

– Что! – спросил я.

– Посвети Соналом, – сказал он.

– Паша, Сонар не фонарик, – ответил я.

Мы дошли до площадки между этажами, и я остановился у окна, потому что легче было один раз сделать, чем четырнадцать раз объяснять.

– Один лаз. И потом ты идёшь на пост и сидишь там до мамы.

– Один раз, – согласился я.

Я включил Сонар и провёл им по нему сверху вниз, от макушки, коротко, чтобы он только почувствовал.

Что при этом чувствует трёхлетний ребёнок с кровью Лукумонов, я до сих пор не знаю, объяснить он не может. Судя по лицу, ощущение было примерно как от щекотки. Он завизжал, задрыгал ногами и потребовал ещё.

– Договаривались на один, – сказал я.

– Сонар не игрушка! – раздалось у меня из кармана халата.

Фырк выбрался наружу, вылез мне на плечо, встряхнулся и уселся, обмотав хвостом шею, вид у него был чрезвычайно строгий.

– Двуногий-младший, – сказал он. – Я тебе объяснял и объясню ещё раз. Астрал требует уважения. Ты не можешь просто так лезть куда попало и трогать что попало, потому что за всё, что ты трогаешь, кто-то отвечает.

Павел серьёзно слушал.

Он видел Фырка с рождения. Он вообще не понимал, что тут можно обсуждать, одни люди в этом здании ходят по полу, другие летают под потолком, мир устроен именно так.

За все три года он ни разу не спросил меня, почему мама не замечает бурундука. Спросил он другое, полгода назад: почему мама всё-таки видит его иногда, а тётя Аня Кобрук не видит никогда.

– Уважение, – повторил Фырк. – Скажи это слово.

– Увазение, – сказал Павел.

– Молодец. Теперь скажи ему про печать, – сказал бурундук.

– Фылк! – сказал Паша.

– А что Фырк? Я тебе нянька или соучастник? – бурундук развёл лапами. – Ладно, я и то, и другое. Но печать всё-таки нашлась не там, где её оставили, а мне потом отвечать перед твоим отцом, потому что твоя мать меня не увидит без моего желания, а он увидит.

Я остановился на середине лестницы.

– Какая печать, – спросил я.

– Никакая, – сказал Павел.

– Тёти Ани печать, – сообщил Фырк с моего плеча. – Круглая, красивая. Она лежала на столе без присмотра. Мы её взяли посмотреть.

– И где она сейчас? – спросил я.

– В голшке, – сказал Павел. – С пальмой. Мы её посадили.

Я прикрыл глаза.

– Зачем? – спросил я.

– Чтобы вылосла втолая, – объяснил мой сын тоном человека, который объясняет очевидное. – Их же две надо. Одна у тёти Ани, а одна у тебя.

Фырк на плече издал звук, похожий на кашель.

– Идея, между прочим, была его, – сказал он поспешно. – Я только держал горшок.

Мы спустились на первый этаж. Я сдал Павла на пост в приёмном, где его знали, любили и умели удерживать, попросил Юлю позвонить Нике на подстанцию и отдал фонендоскоп.

– Печать из горшка достаньте, – сказал я. – С пальмой.

Юля посмотрела на меня.

– Мы её со вторника ищем, Илья Григорьевич, – сказала она.

– Значит, нашли.

До ординаторской я дошёл через два перехвата.

Первым меня встретил Артём. Он вышел из анестезиологической с чашкой кофе, увидел меня и встал в проходе так, чтобы обойти его было нельзя.

– Командир. Вопрос, – сказал он.

Я уже знал о чем он будет – свадьба Семёна Величко и Елены Ордынской.

– Слушаю, – ответил я.

– Ты в чём придёшь? – спросил Артем.

– В смысле?

– В прямом, – сказал Артём. – В субботу. Костюм у тебя есть?

– У меня есть парадный мундир Гильдии с орденом.

– Илья, я тебя умоляю.

– И два костюма.

– Уже лучше, – он отпил кофе. – Так вот, я тебя предупреждаю официально, как твой анестезиолог и твой друг. Если ты явишься в хирургичке, потому что тебя задержала операция, я тебя в зал не пущу. Развернёшь у входа и поедешь переодеваться, и мне будет всё равно, кто ты по рангу.

– Я приеду в костюме, – сказал я.

– Поклянись, – сказал Артем.

– Артём, – сказал я.

– Ты в прошлый раз обещал, – сказал он. – На дне рождения у Кобрук. И приехал.

– В прошлый раз у меня умирал человек, – сказал я.

– Он у тебя всегда умирает, – сказал Артём и пошёл дальше по коридору со своим кофе. – Никак не умрут только.

Вторым меня перехватил Тарасов, и с ним разговор был по существу.

– Илья, по субботе, – сказал он, доставая из кармана сложенный вчетверо лист. – Аппаратура. Колонки я беру у зятя, две штуки, плюс пульт и микрофоны. Загружаю в пятницу вечером к себе в машину. В субботу к десяти я в ресторане, ставлю и проверяю, к двенадцати всё звучит. Мне нужен один человек на разгрузку, потому что колонки по двадцать восемь килограммов.

– Возьми Захара Петровича, – сказал я.

– Взял, – Тарасов сделал пометку карандашом. – Второе. Свет ставят они сами, ресторанные, я с ними созванивался, там девочка на телефоне ничего не понимает, но я нашёл техника. Третье. Кто говорит тосты и в каком порядке, мне надо знать заранее, чтобы включать микрофон вовремя.

– Спроси у Лены, – сказал я.

– Спрашивал, – он посмотрел на меня поверх листа. – Она сказала, что тосты, это не главное, главное чтобы все пришли.

– Вот и ответ, – сказал я.

– Это не ответ, Илья Григорьевич, – сказал терпеливо Тарасов. – Это пожелание. Я работаю с порядком включений.

У лестницы на третий этаж стояла Зиновьева, она разговаривала по телефону, и по её интонации я понял, что кому-то на том конце провода сейчас очень плохо.

– Я повторяю вопрос, – говорила Зиновьева. – Почему не пионы?.. Нет, вы послушайте меня. В заявке от одиннадцатого числа, письменно подтверждённой вами, значились пионы, розовые и белые, восемьдесят штук… Меня не интересует, что сказал ваш поставщик. Меня интересует, что написано в моей заявке… Нет. Логистика нарушена не у меня, логистика нарушена у вас.

Она увидела меня, кивнула и продолжила тем же тоном, каким разговаривает с производителями реактивов.

– Тогда так. Вы находите пионы к пятнице, к четырнадцати часам, и привозите по адресу, который у вас есть. Либо вы прямо сейчас говорите мне, что не можете, и я работаю с другим поставщиком, а с вами Центр в следующем году вообще не работает. Я жду ответа… Прекрасно. До пятницы.

Она убрала телефон.

– Доброе утро, Илья, – сказала она.

– Доброе. Что с цветами? – спросил я.

– Будут пионы, – сказала Зиновьева. – Лена, между прочим, хотела гортензии. Я объяснила ей, что гортензии в это время года стоят как криостат, а выглядят как веник.

– И что она? – спросил я.

– Согласилась на пионы, – сказала Зиновьева. – Она вообще сейчас на всё соглашается. Она невеста.

Пост Ордынской был четвёртым по коридору, и Лену я услышал ещё из-за угла.

– Мам, – говорила она в телефон, прижав его плечом к уху и одновременно расписываясь в журнале. – Мама. Мам, послушай. Тётя Валя сядет за третий стол… Потому что за вторым сидят Семёновы родственники… Мам, я не могу их пересадить, там уже всё… Нет, я не сержусь.

Она увидела меня, закатила глаза и показала свободной рукой, что сейчас закончит.

– Мам, я на работе. Я на работе, у меня пост. Я тебе перезвоню в обед. Да. Да. И тебя.

Телефон лёг на стойку экраном вниз.

– Двадцать шестой звонок, – сказала мне Лена. – С воскресенья. Я считаю.

За три года Ордынская изменилась сильнее всех в этом Центре. Она перестала быть той девочкой, которая на первом же общем разборе смотрела в стол и извинялась за собственное мнение. Теперь под ней ходил лекарь. Настоящий. Она вела свой участок, спорила с Шаповаловым по назначениям и выигрывала примерно в половине случаев.

Сейчас она выглядела счастливой и загнанной одновременно.

– Как вы вообще это пережили? – спросила она. – Вы же тоже женились.

– Плохо помню, – честно сказал я. – Помню только, что Ника сказала «нет» и выставила условия.

– Помню, – Лена улыбнулась, – я кстати, тоже собираюсь.

– Выставить условия? – спросил я.

– Уже выставила, – сказала она. – Одно. Чтобы он перестал есть на бегу в перевязочной. Он согласился.

– Не выполнит, – сказал я.

– Знаю, – сказала Лена. – Поэтому и выставила. Пусть у него будет что нарушать, а у меня повод им управлять.

– Где он, кстати? – спросил я.

Она посмотрела на меня поверх монитора.

– Прячется, – сказала Лена. – В третьей палате. Уже сорок минут изучает карту пациента, которого мы завтра выписываем. Илья, он читает эту карту третий день. Он её выучил наизусть.

– От чего прячется? – спросил я.

– От рассадки, – сказала она. – Вчера мы дошли до вопроса, куда сажать его двоюродную тётку из Липецка, и он сказал, что ему надо посмотреть анализы. В девять вечера.

Семёна я нашёл ровно там, где сказала Лена.

Он сидел на стуле у окна с папкой на коленях и действительно читал карту, и по тому, как он перевернул страницу назад, стало ясно, что читает он её не первый раз и смысла в этом чтении не ищет.

– Величко, – сказал я.

– Илья, – он поднялся. – Я по Кузнецову. Мы его завтра выписываем, я хотел ещё раз глянуть динамику печёночных.

– Печёночные у него в норме с четверга, – сказал я.

– Ну да, – сказал Семён и сел обратно.

Я закрыл дверь и сел на соседний стул.

В палате было пусто, пациента увезли на перевязку, и на подоконнике грелась на утреннем солнце пятнистая кошка с рваным ухом.

– Говори, – сказал я.

Семён помолчал.

– Я боюсь, – сказал он наконец.

– Свадьбы? – спросил я.

– Свадьбы я не боюсь, свадьба, это четыре часа шума, я потерплю, – он положил папку на подоконник, рядом с кошкой, и потёр лицо ладонями. – Я боюсь того, что после. Илья, ты пойми. У меня на руках человек. Не пациент, которого я передал по смене и пошёл домой, а человек, который со мной насовсем. И если я где-то ошибусь, отменить это будет нельзя.

– Ты за неё боишься или за себя? – спросил я.

– За неё, – сказал он не задумываясь. – И это меня пугает больше всего, потому что я себя знаю. Я умею отвечать за чужие жизни по восемь часов подряд, а тут навсегда, и меня никто не сменит.

Я подумал, что ответить, и понял, что ответ у меня один, и он самый простой.

– Слушай сюда, – сказал я, – Ты выучил доступ и стоишь у стола. Ты можешь ещё сорок минут проверять инструмент и слушать чужие мнения, и от этого не изменится ровным счётом ничего. Сделай первый разрез, Семён. А дальше просто не бросай инструмент.

Он посмотрел на меня.

– И всё? – спросил он.

– И всё, – сказал я. – Я на этом живу четвертый год.

На подоконнике потянулась Шипа. Она развернулась всем телом, зевнула, показав клыки, и посмотрела на нас.

– Люди, – сказала она. – Столько лет вас наблюдаю. Вы придумали ритуал, на котором вы приглашаете сто человек, кормите их до отвала, платите за это три зарплаты, а потом объявляете им, что теперь будете жить вместе, – сказала кошка. – Живите себе вместе, кто вам мешает. Мы просто ложимся рядом и лежим.

Я и Семён усмехнулись на это.

* * *

Шаповалов ждал меня в кабинете и уже развесил снимки.

Он забрал ключ у секретаря и хозяйничал у меня с половины восьмого, на негатоскопе висело двенадцать плёнок, разложенных в том порядке, в каком он собирался про них говорить.

Ничего в нём за три года не изменилось, кроме седины на висках, которой стало больше. Он оперировал по-прежнему четыре дня в неделю, дважды в месяц читал лекции в областном и в позапрошлое воскресенье выволок из Оки собственного младшего сына, который провалился на тонком льду вместе с двумя приятелями. Вытащил он всех троих.

– Смотри, – сказал он вместо приветствия. – Спецбортом привезли ночью. Из Владивостока.

Я подошёл к негатоскопу.

– Мужчина, тридцать четыре года, – сказал Шаповалов. – Инженер, работает в порту. Опухоль растёт шесть лет. Начиналась как узел на шее, который никто не трогал, потому что не болело. Оперировать взялись у себя дважды, в первый раз вошли, посмотрели и зашили обратно, во второй даже не вошли.

– Причина отказа? – спросил я.

– Вот она, – он показал пальцем. – Каротидная параганглиома. Третий тип по Шамблину, это самый неприятный, какой я видел на плёнке за двадцать лет.

Я смотрел на снимки и понимал, почему её не тронули во Владивостоке.

Опухоль сидела в развилке сонной артерии. Она развела сосуды и обросла их кругом, обхватив внутреннюю сонную по всей окружности на протяжении почти четырёх сантиметров, наружную, на трёх, и подобралась вплотную к основанию черепа. Верхний её полюс уходил под угол нижней челюсти.

– Размер? – спросил я.

– Семь на пять с половиной, – ответил Шаповалов. – Она давит на глотку, он с трудом глотает твёрдое и последний месяц спит сидя.

– Гормоны? – спросил я.

– Секретирует, – сказал Шаповалов. – Норметанефрины повышены втрое. Криз был один, полгода назад, на автобусной остановке, приняли за гипертонический и увезли в терапию.

– Значит, до операции альфа-блокада, – сказал я. – Артём начнёт сегодня же… – Я посмотрел на дату в направлении. – Стоп. Его начали во Владивостоке?

– Начали, три недели назад. Доксазозин, титровали, давление держится, объём восполнили. Артём уже смотрел, он утром был здесь до тебя.

– Тогда почему сегодня, а не через неделю? – спросил я.

Шаповалов ткнул пальцем в предпоследнюю плёнку.

– Потому что вот, – сказал он.

Я посмотрел ближе и увидел то, чего мне видеть не хотелось.

Опухоль вошла в стенку внутренней сонной артерии на протяжении полутора сантиметров. Стенка на этом участке читалась иначе, чем всюду, и никакого нормального слоя между ней и опухолью не оставалось.

– Эмболизация? – спросил я.

– Сделана вчера ночью во Владимире, по дороге сюда, – сказал Шаповалов. – Я договорился с рентгенхирургами и завернул борт к ним. Кровоток по ней уменьшили процентов на семьдесят. Больше суток тянуть нельзя, начнётся отёк, и она станет ещё хуже.