Текст книги "Лекарь Империи 25 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
По ярусам прошло согласное движение, и Альдо уже поднимала лапу, чтобы объявить голосование, когда с нижнего яруса, из тени, на арену вышел Змей.
Он не вышел даже, он вытек, кольцо за кольцом, изумрудный, исполинский, и с неторопливостью уложил себя в центре арены. Великий Обвинитель. Ррык почувствовал, как у него сама собой поднимается шерсть на загривке, и усилием положил её на место.
– Почтенные Старейшины, – голос Змея шёл вежливо, убаюкивающе, так говорят те, кому некуда спешить. – Прошу простить, что задерживаю. Я всецело разделяю воодушевление Хранителя. Эмоции понятны. Однако прежде подписи я обязан напомнить Совету об Уставе Равновесия. Параграф четвёртый, раздел восьмой, всякое допущение духов к постоянному вмешательству в жизнь смертных требует предварительного наблюдения за колебаниями Искры смертных длительностью не менее ста лет. Наблюдение не проводилось. Закон есть закон, почтенные. Мы не можем рисковать народом ради настроения момента.
– Наблюдение! – Люмьер поднялся на председательском месте, свет от него ударил по арене. – Мы наблюдали за ними четыре тысячи лет, Обвинитель! Изоляция сделала нас слепыми, я говорил это Совету и повторю!
– Совет наблюдал издали, – согласился Змей. – Параграф требует наблюдения по протоколу. Издали, вблизи, слова в Уставе стоят точные, и написаны они кровью нашего народа, председатель. Я не против союза. Я за порядок в союзе.
– Сто лет! Люди не живут сто лет! Те, кто открыл нам двери, умрут, не дождавшись!
– Смертные умирают, – сказал Змей. – Это их свойство, Устав писался с его учётом. Народ духов подождёт. Он умеет.
– А если я скажу Совету, – Ррык шагнул вперёд, и голос его низко лёг на арену, – что среди смертных уже есть те, кто отдал нашему народу больше, чем весь этот Устав вместе взятый? Женщина, вернувшаяся украденную Искру. Лукумон, отказавшийся взять. Им тоже сто лет наблюдения, обвинитель?
– Им достаётся моё уважение, – Змей повернул голову к льву, и в ровном голосе ничего не дрогнуло. – Искреннее, Хранитель, прошу верить. Один смертный и одна смертная. Двое. Устав же писан не о двоих. Он писан о народе, который простоит двадцать лет, а на двадцать первом включит генератор. Я видел это своими глазами.
Ррык смотрел на этот обмен с арены и видел то, что видел уже дважды за свою службу, как дело выигрывают одним параграфом. Змей не лгал ни в одном слове. Параграф существовал, наблюдение не проводилось, и каждый в амфитеатре знал, что стоит за этим параграфом, четыре тысячи лет назад люди делали из народа Змея батареи. Обвинитель не забыл. Обвинитель не забывал ничего, в этом состояла его должность и, подозревал Ррык, его рана.
– Есть ли у Совета возражения по существу параграфа? – спросила Альдо после долгой паузы.
Возражений по существу не было. По существу параграф был безупречен.
– Ратификация переносится, – Альдо произнесла это ровно, но лапа её на кромке ложи сжалась, – до предоставления дополнительных выкладок по колебаниям Искры смертных. Совет благодарит Обвинителя за бдительность.
Змей вежливо склонил голову, собрал свои кольца и утёк с арены так же, как пришёл.
– Хранитель, – Альдо спустилась к нему на арену, когда ярусы опустели, её тихий быстрый голос звучал устало. – Выкладки соберём. Я посажу за них лучших, срок сокращу как смогу. Но ты понимаешь, что «как смогу» на нашем языке, это годы.
– Понимаю, – сказал Ррык. – А ты понимаешь, что на их языке годы, это жизни.
– Понимаю, – сказала Альдо, и на этом разговор кончился, потому что оба были правы, и от этого им было тошно.
Врата на арене стояли открытыми, два столба астрального пламени, уходить в них следовало сейчас, пока злость не остыла, со злостью дорога вниз короче. Ррык медлил.
Он остался стоять у края. Восемьсот лет он ходил среди людей и знал за ними много дурного, но одному он у них так и не научился и не хотел, хоронить живое дело в правильных бумагах. Сегодня он смотрел, как это делают свои.
* * *
Вечером дома Ника тёрла поясницу.
Она делала это всё чаще, третий триместр брал своё, я уже знал наизусть, куда положить ладонь и как повести, чтобы отпустило. Мы сидели на кухне, за окном стояла темень, день заканчивался как обычно, тепло, никуда не надо.
– Штальберг погремушку подарил, – рассказывал я, разливая чай. – Серебряную. С гербом. Полкило весом.
– Врёшь.
– Принесу завтра, взвесишь. Барон сказал, серебро дисциплинирует.
– Этой погремушкой можно дисциплинировать взрослого мужчину, – Ника прикинула и засмеялась. – Убери её пока в шкаф, повыше. До совершеннолетия.
– Слушай, – сказала она потом, глядя в кружку. – А футболист-то наш сегодня тихий. Днём вообще почти не толкался. Я уж заволновалась даже. Обычно он мне к обеду все рёбра пересчитает, а тут тишина.
Во мне дёрнулся профессиональный нерв. Снижение шевелений. Рука пошла к её животу сама, и Сонар уже поднимался во мне привычным движением, секунды, и я буду знать всё…
Уговор. «Никакой магии дома. Пусть всё будет как у людей». Я на полпути остановил Сонар, рука легла на живот просто ладонью, которая ничего не видит.
И под ладонью толкнуло.
– О, – Ника ойкнула и засмеялась. – Проснулся. Прямо в ребро, чувствуешь? Нет, ну ты посмотри на него. Отоспался и давай.
– Чувствую, – сказал я.
Толчок был хороший, я медленно выдохнул, чтобы она не заметила, что я его задерживал. Всё в порядке. Он спал. Дети в утробе спят часами, это норма. Ника устала, погода ломалась третий день, к вечеру она всегда прислушивается к нему тревожнее. Норма. Илья-муж уложил Илью-диагноста на обе лопатки и велел лежать.
– Пойдём спать, – сказала Ника. – Футболисту завтра расти, мне завтра в регистратуру, а тебе резать. Семье нужен режим.
На лестнице Ника остановилась на третьей ступеньке, взялась за перила и постояла.
– Тяжело? – спросил я снизу.
– Нормально, – сказала она. – Просто мы с ним теперь ходим вдвоём, а ступеньки считаны на одного. Ничего, привыкнем. Иди вперёд, свет включи.
Мы погасили кухню и пошли наверх.
Разбудили меня лапы.
Фырк бил меня по щекам, часто, когда я открыл глаза, то в свете ночника увидел его морду в пяти сантиметрах от своей, и по этой морде сон с меня разом сняло. Шерсть у бурундука вся стояла дыбом, от загривка до хвоста, зрачки были во весь глаз.
– Двуногий, – прошипел он. – Вставай. Тихо. Там что-то не так.
Я поднялся, не скрипнув кроватью. Ника спала на боку, дыхание ровное, ладонь под щекой. Я накинул куртку поверх футболки, сунул ноги в сапоги в прихожей и вышел во двор.
В прихожей я двигался на ощупь, не включая света, Фырк на плече молчал, что пугало больше любых его слов, молчащий Фырк встречался мне реже, чем синдром Бадда-Киари.
Двор был в лунном свете, ясный, промороженный. Купол я поднял в астральном зрении первым делом, он стоял целый, золотой, без единой прорехи, не звенел, не дрожал. Стояла полная тишина.
– Купол цел, – сказал я тихо. – Фырк. Что не так?
– Не знаю, – бурундук сидел у меня на плече, прижавшись к шее, и я чувствовал, как он дрожит. – Я не знаю, двуногий, я проснулся, и мне… Там. У реки. Быстро иди к задней калитке.
– Фырк. Сюда не войдёт никто с умыслом, ты сам проверял.
– Иди к калитке, – повторил он. – Пожалуйста.
Слово «пожалуйста» я слышал от него за все все время раза три. Я пошёл через двор, к задней калитке, выходящей на берег.
Калитку я открыл медленно. Граница купола проходила здесь по самой кромке берега, я видел её астральным зрением, тонкую золотую черту. В двух метрах за чертой, на песке, стояла фигура.
Высокая, много выше человека, тонкая и неподвижная. Лунный свет ложился на неё и уходил в неё, как в воду, очертания были человеческими только наполовину, плечи, руки, посадка головы, а дальше начиналось другое, текучее, и под кожей, если это была кожа, ходили медленные кольца.
Я поднял Сонар и направил его за черту, на фигуру. Сонар доходил до фигуры и возвращался, не прочитав ни строки. Существо на берегу было сильнее моего дара, дар это понимал.
Фырк у моей шеи сжался в комок и тонко зашипел, на одной ноте:
– Это он… Двуногий, это он. Обвинитель. С Луны.
Сколько мы простояли так, я не считал. Река шла под льдом со своим глухим звуком, и больше во всём мире ничего не звучало. Я подумал, что в живой ночи такой тишины не бывает.
Фигура не двигалась к куполу. Потом голова её поднялась, и на меня посмотрели изумрудные глаза, с ровным глубоким свечением, голова склонилась в вежливом, глубоком поклоне.
– Здравствуй, Лукумон, – сказал Змей.
Глава 4
– Здравствуй, Лукумон, – повторил Змей, я не ответил.
Молчание его не смутило. Он возвышался на своем двухметровом туловище за золотой чертой, спокойный, вертикальный, лунный свет по-прежнему уходил в него без остатка, голос его шёл ровно и вежливо.
– Прошу прощения за визит в столь поздний час. Я знаю, что у смертных ночь отведена сну, и ценю, что ты вышел. Прими мои поздравления, лекарь. Сын. Дом у реки. Купол первородной работы над крышей за который я не могу пройти, лучший из виденных мной за последнюю тысячу лет. Пакт, восстановленный не в последнюю очередь твоими руками. За один неполный год смертной жизни это внушительный список, даже по нашим меркам.
– Спасибо, – сказал я, потому что молчать дальше было бессмысленно, а грубить существу его лет глупо.
– Дом ты выбрал верно, – продолжал Змей, – река, тишина. Прежняя ваша квартира в городе была шумной, окна на перекресток, я понимаю, почему ушли. И детское крыло при клинике, верное решение. Утверждено, если не ошибаюсь, вчера утром, до планёрки. Барон был настойчив, ты был прав, что настоял на названии. Имя основателя на фасаде старит здание.
Он говорил это тоном человека, листающего светскую хронику, хроникой была моя жизнь. Квартира с окнами на перекрёсток. Вчерашний бюджет, утверждённый до планёрки, о котором знали я, барон и бухгалтерия.
Пол ребёнка, который с утра узнали я и моя жена. Для существа за чертой купола в моей жизни не было закрытых дверей, оно сообщало мне это, не повышая голоса, между двумя любезностями.
Из всего перечисленного одно слово легло тяжелее прочих. Купол, клиника, квартира, это были вещи, про них пусть знает кто угодно. Слово «сын» в устах этого существа было не вещью, и я запретил себе показывать, что услышал его отдельно. Показывать было нельзя. Я чувствовал это ясно, покажешь, что болит, туда и нажмут.
Фырк молчал.
Вот что было хуже всего. Бурундук, который на лунном суде орал на этого змея с арены, который хамил Старейшинам в лицо и остался жив, сейчас сидел у меня на плече, вжавшись в шею, вцепившись когтями в куртку не издавал ни звука. Я чувствовал, как часто он дышит.
– Ты молчишь, – отметил Змей без упрёка. – Разумно. Смертные твоего склада молчат, когда считают. Считай, лекарь, я не тороплю. Ночь длинная, а я терпелив, моё терпение старше вашей письменности.
Я считал. Купол он видел и назвал первородным с одного взгляда. Про близнецов в Пекине не сказал ни слова, он выбирал, что называть, его список был составлен заранее. Ничего случайного в этом существе не было.
– Впрочем, – сказал Змей, – я отвлёкся. Светские беседы не мой жанр, я слишком стар для них. Позволь перейти к делу, ради которого я проделал этот путь. Для начала задам несколько вопросов, – прищурился Змей. – Ты вправе не отвечать.
– Спрашивай.
– Как ощущается возвращенный дар, лекарь?
Вопрос лёг без нажима, был он из тех, которые задают, перед чем-то большим.
– Жалоб нет.
– Рад слышать. Столько времени пустоты, долгий срок даже для терпеливых. Скажи, на всё ли хватает сил? Операции, канал с духом, купол ты тоже питал своей каплей. Расход у тебя немалый.
– Хватает.
Фырк на плече впился когтями глубже. Я стоял и понимал, что каждый мой ответ куда-то ложится, в какую-то графу, которой я не вижу, и что моя односложность, не защита.
– Хватает, – повторил он. – А скажи мне, Лукумон, последнее. Хотел бы ты большего?
– Нет.
– Так быстро, – заметил Змей. – Люди обычно думают над этим вопросом. Некоторые, всю жизнь.
– Мне хватает моей. Я ответил на твои вопросы? Теперь мой вопрос, – сказал я. – Один. Зачем тебе это, Обвинитель? Мой дар, расход, аппетит. Для какой цели эти вопросы?
– Хороший вопрос, – Змей наклонил голову, отдавая должное. – Ты задал его на шестой минуте разговора, большинство вовсе не спрашивает. Ответа не будет, лекарь, не потому, что я скрываю, а потому, что ты не поймёшь масштаба. А я не люблю, когда мои слова понимают меньше, чем сказано. Считай это переписью. Ты знаешь толк в переписях, если я верно читал минувший год.
Я ждал продолжения.
Условий, предложения, угрозы, чего угодно, что придало бы этому разговору форму и дно. Разговоры с сильными всегда имеют дно, я стоял в таких разговорах не раз, с Императором, Радуловым, Советом, и всегда рано или поздно на дне обнаруживалось, зачем всё было.
Здесь дна не было. Змей задал три вопроса, получил три ответа по одному слову и, судя по всему, получил то, за чем приходил.
– Ответил, – сказал он. – Благодарю за прямоту, она нынче редкость в обоих мирах. Не смею больше красть твой сон, лекарь. Доброй ночи, Лукумон. Дому – стоять, сыну – расти.
Он склонил голову в том же безупречном поклоне, отполз назад, потом еще, и вошёл в реку. Просто продолжил движение туда, где начиналась чёрная вода, и ушёл в неё, пока вода сомкнулась над головой.
Всплеска не было. Кругов тоже, лёд у кромки даже не качнулся.
Фырк на плече разжал когти только через некоторое время после того, как вода сомкнулась. Ещё через мгновенье он длинно выдохнул, со всхлипом.
Я стоял на берегу и смотрел на чёрную воду, ровную, как стекло, и холод, который я чувствовал, шёл не от ночи. За две жизни меня пытались купить, запугать, завербовать и убить, и все эти жанры я знал. Сегодняшний визит не принадлежал ни к одному из них, и именно поэтому он был опаснее любого.
Через десять минут мы сидели на кухне в темноте, не зажигая верхнего света, чайник закипал на самой малой конфорке, чтобы не свистнуть.
Ника спала наверху. Будить её я не собирался, по крайней мере до утра, а лучше, до понимания, что именно говорить. Пока говорить было нечего, кроме фактов, факты я разложил перед собой по порядку.
– Думаем, – сказал я шёпотом. – Вслух и по порядку. Великий Обвинитель. Существо, которое презирает смертных как класс и четыре тысячи лет не спускалось с Луны. Приходит лично. Первое, почему лично? У Совета есть внизу глаза, посыльные, есть весь астрал. Он пришёл сам.
Фырк молчал, глядя в одну точку.
– Второе, почему ночью, тайно? Он второе лицо Совета. Захоти он говорить со мной официально, вызвал бы через Ррыка, Айлу. Он пришёл так, чтобы никто не знал. Третье, почему в физическом плане? Вы ходите астралом, это ваша природа. Он шёл водой, по земле, в теле. Зачем существу его уровня…
– Затем, что астралом ходят там, где астрал смотрят! – прорвало Фырка.
Дальше бурундук выдал тираду, из которой я понял хорошо если треть. Он ругался перемешивая слова с шипяще-цокающими звуками, поминая чьи-то хвосты, яйца ящериц, лунный песок и что-то, для чего в человеческих языках, надеюсь, соответствий нет.
Я такое видел первый раз, но не одёргивал его, потому что видел, что это. Гнева тут было мало. Тут был страх, и ругань оставалась единственным способом, каким Фырк соглашался его выпускать, мешать ему было бы жестоко. Тирада шла несколько минут и кончилась.
Чайник вскипел, я разлил чай по двум кружкам, после Архивариуса Фырк пил чай, как ел печенье, всерьёз, и сейчас он обхватил горячую кружку обеими лапами и грелся об неё, как будто продрог до костей.
Наверху скрипнула кровать, Ника повернулась во сне. Было плохо, но уловимо. Мы оба замерли и слушали, пока дом не затих обратно.
– Он приходил меня проверить, – сказал я, когда бурундук отдышался. – Три вопроса, и все три об одном, сколько во мне Искры и сколько я о ней понимаю. Дар, расход, аппетит. Это не разговор был, Фырк. Это был осмотр.
– Знаю я его осмотры, – просипел Фырк. – На суде он так же смотрел. Перед тем как потребовать распыления.
– Гадать бессмысленно, – сказал я. – Анамнез неполный, а по неполному анамнезу диагнозы ставят только дураки. Делаем так – утром передаём всё Совету, слово в слово. Обвинитель их фигура, Устав и юрисдикция. Пусть верхний мир разбирается со своим.
– А мы?
– А мы живём и смотрим. И держим дом.
– Нике скажешь?
Я подумал. Она мне жена, а не пациент, и правило «не тревожить беременных» я сам ненавидел в чужих семьях. Но рассказывать было, по сути, нечего. Приходил, спрашивал, ушёл. Без угроз, требований, ни одного факта, с которым можно работать, только моя тревога, а она заразна, на её сроке, особенно.
– Скажу, – ответил я. – Когда будет что сказать, кроме «приходил и спрашивал». Пока пусть Совет разбирается. А ты с завтрашнего дня днём при ней, не при мне. В Центре меня есть кому прикрыть, дома, пока она одна, будешь ты.
– Понял, – сказал Фырк, и по короткости ответа было ясно, что понял он всё, включая несказанное.
Фырк допил свой чай, слез со стола, прошёл по кухне до окна, сел на подоконник и остался сидеть лицом к реке, спиной к дому, столбиком, как сидят на посту. Я не стал ничего говорить. Пост так пост.
За окном, над рекой, небо по краю начинало сереть. Ночь кончалась, я так и не понял, что она нам принесла, и это непонимание нравилось мне меньше всего.
Утро было ясное, Айла спланировала мне на плечо у самой двери.
Она не спала. Это было видно по ней, насколько вообще что-то бывает видно по Айле, и первый вопрос она задала сама:
– Я не ошиблась? Ночью, у воды. Это был он.
– Он.
– Я видела с высоты, – сказала летяга. – Слышала всю встречу, от первого слова до последнего. Ближе подойти не решилась, прости. Теперь слушай, лекарь, что видела я и чего не видел ты. Он пришёл из воды и ушёл в воду. Это ты знаешь. Ты не знаешь другого, следа нет. Совсем. Всякий из нас оставляет след в астрале, как лапа в снегу, глубже, мельче, но оставляет, это закон нашей природы. Я спустилась к берегу, когда он ушёл, смотрела так, как умею только я. Берег пуст. Вода пуста. Его там не было, лекарь. По всем следам этой ночи к твоему дому никто не приходил.
Я помолчал, складывая это к остальному. Существо, которое ходит по миру, не касаясь мира. Следов нет, был только разговор, который слышали я и Фырк, и видела Айла с высоты.
– И ещё, – Айла помедлила, что означало у неё сомнение в собственных словах. – Я смотрела на него сверху всю встречу и скажу тебе то, чему сама не верю. Купол он не пробовал. Ни разу. Всякий, кто подходит к защите, трогает её, хотя бы взглядом. Ему было не нужно, лекарь. Он пришёл не к дому.
– Он пришёл ко мне, – сказал я. – Я понял, Айла. Летишь в Москву. Сейчас. К Ррыку. Никаких артефактов связи, передач через третьих, ничего, что можно перехватить или подслушать. Только ты и только голосом. Передашь всё, встречу, вопросы, ответы, воду, отсутствие следа. Слово в слово, у тебя память лучше моей.
– Слово в слово, – повторила Айла. – Дом?
– Дом под охраной, и здесь Фырк. Лети.
Она слетела с плеча, прошла над двором по восходящей и ушла в утреннее небо свечой, набирая высоту до тех пор, пока я мог её видеть.
К десяти утра мы с Артёмом сидели над историей болезни завтрашнего пациента, Артём диктовал свои условия.
Пациент был тяжёлый и по его части едва ли не тяжелее, чем по моей, мужчина за шестьдесят, сто сорок килограммов, шея короткая, толстая, подбородок уходит в грудь, рот открывается на два пальца. По моей линии предстояла большая операция на желудке, по линии Артёма – задача дать этому человека в наркоз и не потерять на вводе.
– Смотри сюда, – Артём разложил свои листы поверх моих. – Трудные дыхательные пути по всем шкалам, я такие вижу за квартал. Значит, так, никакой стандартной индукции. Интубировать будем наживую, в сознании, под местной, фиброскопом, и только когда трубка встанет и я её проверю, он получит свой пропофол. Объясню ему всё сегодня сам, чтобы не боялся. Дальше, риски апноэ у него и во сне, жена говорит, храпит с остановками, так что после операции сутки в реанимации на мониторе, и это не обсуждается. Кровь, резерв заказал, две дозы, группа редкая, уже подтвердили. Вопросы?
– Нет вопросов. План твой, подписываю.
– Премедикация лёгкая, он и так задышит с трудом, – продолжал Артём. – Аллергий не заявлено, но семья вспомнила, что в юности отекал от какого-то укола, какого, не помнят, поэтому всё ввожу дробно и держу набор под рукой. Зубы, верхний мост шатается, предупредил, чтоб не удивлялся, если поедет.
Я одобрительно кивнул.
– И последнее по плану, – Артём постучал пальцем по листу. – Положение на столе, с его весом на спине долго нельзя, продумай доступ так, чтобы я мог приподнимать головной конец. Двадцать градусов мне подари, и его лёгкие скажут тебе спасибо.
– Подарю. Доступ строю от этого.
– Угу, – сказал Артём и не сдвинулся с места.
Он собрал свои листы, выровнял их, положил обратно и посмотрел на меня.
– Илья. Я тебе третий раз говорю про редкую группу, и ты третий раз киваешь. В прошлые два раза ты спрашивал, какая и сколько стоит резерв. Ты сегодня отвечаешь на автомате, командир. Где ты?
– Здесь.
– Здесь ты держишь ручку и ставишь подписи. А сам где?
Он видел меня в работе чуть больше года. Он видел меня после операций на столе, Эфеса, после Москвы, и всякий раз безошибочно отличал усталость от беды, потому что смотреть на людей, это вторая половина его профессии, про которую не пишут в сертификате.
Я мог рассказать ему. Артём был из тех троих-четверых людей, которым такое рассказывают, он умел молчать. Но ночной разговор у реки пока не подлежал выдаче, сначала Совет, потом свои, и в этом порядке был смысл.
– Не выспался, – сказал я. – Бессонница. Пройдёт.
– Бессонница, – повторил Артём, по тону было ясно, что он не верит. – Ладно. План утверждён, пациента я подготовлю сегодня. Одно скажи, мастер.
Он поднялся, сгрёб листы под мышку и у двери обернулся.
– Если вдруг понадобится кого-нибудь интубировать за пределами больницы, ты скажи. У меня всегда есть лишний шприц. И спрашивать я умею ровно столько, сколько надо.
Он вышел, не дожидаясь ответа, за это я был ему благодарен отдельно.
* * *
К полудню Айла долетела до Москвы.
Она шла верхом, выше птичьих дорог, где воздух звенит от холода и не отдыхала ни разу, слово «сейчас» в поручениях лекаря она понимала буквально. Москва открылась ей к полудню, куполами, рекой в ледяных заберегах, Хранителя она нашла там, где он и должен был быть.
Ррык выслушал её на крыше старой типографии, ни разу не перебив, Айла передала всё так, как умела только она, разговор целиком, с паузами, интонациями, с водой без следа в конце. Когда она закончила, лев долго молчал, шерсть стояла на его загривке.
– Не сходится, – сказал он наконец. – Не с Уставом, с ним самим. Обвинитель, это протокол на четырёх лапах… на кольцах, неважно. Четыре тысячи лет он шагу не ступал без параграфа, за это его терпят, за это его слушают. Явиться ночью, лично и тайно, к смертному, без решения Совета и уведомления Хранителя территории, меня то есть, – это не нарушение приличий, сестра. Это нарушение всего, чем он сам является. Так не делает Обвинитель. Так делает кто-то другой в его коже.
– Кому докладываем? – спросила Айла. – Люмьеру?
– Люмьер вспыхнет, и к вечеру об этом будет знать вся Луна, – Ррык поднялся. – Идём к Альдо. Этот сначала думает, потом делает.
Альдо принял их в месте, которое Ррык знал и о котором молчал, в тихом астральном кармане над старым московским бульваром, где куница слушал город. Ррык доложил слово в слово, всё, что принесла Айла, и добавил своё, про протокол, кожу, про то, что так не делает Обвинитель.
Альдо слушал в полном молчании. Он ни разу не шевельнулся за весь доклад, только понемногу сужались глаза, и к концу доклада сузились до щелей. Удивления в этих глазах не было.
Ррык, восемьсот лет читавший лица двух миров, увидел в них другое, худшее, так выглядит тот, кому подтвердили страх, который он долго и старательно от себя гнал.
– Хранитель, – сказал Альдо, когда Ррык умолк. – Я задам тебе вопрос, но ты не спеши с ответом. Ты видел машину Радулова. Ты видел размах, сотни наших братьев, выкачанных досуха, переработанных, поставленных в строй. Демидов, узлы, лаборатории, двадцать лет работы под носом у Совета. Скажи мне, старый солдат, мог ли смертный, любой смертный, даже этот, построить такое один? Найти наших, выследить, взять вслепую, не видя астрала, не зная наших дорог?
Ррык молчал. Этот вопрос он запрещал себе задавать, с той самой ночи, и запрет держался до этого полудня.
– Я долго гнал от себя эту мысль, – сказал Альдо. – Со дня, когда мы разобрали обломки его сети и увидели, как точно она была построена. Слишком точно для слепого. Радулов никогда не смог бы выкачивать Искру из наших братьев в таких масштабах, если бы его не вели. Если бы у него не было союзника среди нас. Духа высшего порядка, знающего наши дороги, укрытия и наш Устав, – куница поднял глаза на льва. – И вот теперь этот дух приходит ночью к сыну Радулова и спрашивает его про Искру.
– Доказательств нет, – сказал Ррык. Голос его шёл тяжело.
– Нет, – согласился Альдо. – И обвинить его без доказательств никто не сможет никто, он сам писал порядок обвинения, он знает в нём каждую щель. Поэтому слушайте оба. Об этом разговоре никто не знает, ни Люмьер, Хорста, ни Совет.
* * *
После обеда ко мне пришёл Шаповалов, и я был рад ему больше, чем показал.
Игорь Степанович вошёл с папкой под мышкой, сел без приглашения, и выложил снимки на стол.
– Смотри, – сказал он вместо здравствуйте. – Женщина, семьдесят четыре года, камни в пузыре и камень в протоке, нарастающая желтуха. Оперировать надо, вопрос, как. Твоё мнение хочу. Только не части. А то затараторишь, как обычно, а я так быстро не понимаю.
Снимки были свежие, вчерашние. Пузырь, забитый камнями, проток расширен до полутора сантиметров, в нижней трети, крупный камень, сидит плотно. Билирубин по вчерашней биохимии сто восемьдесят и растёт. Времени на долгие раздумья эта картина не оставляла, Шаповалов это знал не хуже меня, потому и пришёл сегодня.
Я посмотрел снимки.
– Одномоментно, – сказал я. – Лапароскопия, убираем пузырь, тут же ревизия протока, камень извлекаем через холедохотомию, дренаж, и через неделю она дома. Один наркоз, одна госпитализация. Возраст не противопоказание, сердце у неё по обследованию крепче моего.
– Вот, – сказал Шаповалов с удовлетворением, прогноз сбылся. – Вы, молодые, всё бы вам одним махом. Резать с плеча. А я тебе скажу так, семьдесят четыре года, желтуха, всякий лишний час наркоза ей в минус. Я пойду классикой, этапно. Сначала эндоскопом через рот достаём камень из протока, снимаем желтуху, даём неделю отдышаться. Потом, на чистом фоне, спокойно забираем пузырь. Два маленьких вмешательства вместо одного большого. Консервативно. Ткани оставлю, время тоже.
– Две госпитализации, двойной риск наркоза, и между этапами она может выдать холангит.
– А одномоментно она может выдать мне всё сразу на столе. Твоей одномоментной методике сколько лет? – Шаповалов поднял палец. – Двадцать? А моей этапной, шестьдесят, и на ней выросли три поколения хирургов, включая, между прочим, тебя. Старые дороги потому и старые, что по ним доехали.
– По старым дорогам, Игорь Степанович, ездят дольше.
– Зато доезжают чаще, – отрезал мастер-целитель, и мы оба понимали, что спорим уже не о пациентке, её случай мы к третьей минуте разобрали до винтика.
Мы поспорили ещё минут десять, с цифрами, с случаями из практики, его практика была вдвое длиннее моей, зато моя была ближе к сегодняшним методикам, и посередине сошлись, этапно, по его схеме, но оба этапа в одну госпитализацию и эндоскопический этап делает мой эндоскопист на моём оборудовании, завтра же.
– Уговорил, – Шаповалов собрал снимки в папку, довольный, потому что по сути вышло по его. – Оборудование у тебя, не спорю, лучше. Голова тоже ничего, только торопливая.
У двери он остановился, его голос сменился с профессорского на другой, которым он говорил редко и который я ценил.
– Как Ника? Шевеления как?
– Всё штатно, – сказал я. – Всё хорошо. Растём, толкаемся, на той неделе плановый приём.
– Ну и славно, – сказал Шаповалов. – Её обними там от меня. И это. Береги.
Он развернулся.
– И вот ещё, – Игорь Степанович взялся за ручку двери. – Ты когда её на приём поведёшь, на плановый, возьми меня третьим. Не потому, что я вам нужен. Потому, что мне так спокойнее, старый я стал, привязчивый. Она мне за те недели, считай, дочкой сделалась.
– Возьму, Игорь Степанович. Она будет рада.
Он вышел, ворча под нос что-то про торопливые головы, я вернулся к бумагам спокойный, насколько был способен в этот день.
К вечеру день выровнялся и почти убедил меня, что он обычный. Операция прошла чисто, обход штатно, Айла, по моим прикидкам, уже доложилась в Москве, и тревога ночного берега осела на дно, как оседает муть в отстоявшейся воде: не исчезла, но дала работать.
За картой пациента Шаповалова я зашёл в ординаторскую ближе к пяти и открыл дверь без стука, о чём сразу пожалел.
Посреди ординаторской стояли Семён и Лена. Семён, красный до ушей, держал Лену за руку и надевал ей на безымянный палец кольцо. Кольцо было сплетено из синей хирургической нити, пролена, в три пряди, с узелком вместо камня.
И плёл его Семён явно не первый час, косичка вышла ровная, а узелок, хирургический, двойной. Лена смотрела на это кольцо и тихо, счастливо смеялась, тем смехом, которого я не слышал у неё никогда.
А я чуть не поперхунлся от такого зрелища. Быстро они. Вот только пару месяцев как встречаться начали.
Потом они увидели меня.
Семён дёрнулся, выронил моток пролена, моток укатился под стол. Лена спрятала руку с кольцом за спину. В ординаторской стояла полная тишина, оба заговорили одновременно:
– Мы отрабатывали узлы…
– Я показывала технику плетения…
Врать они оба не умели. Семён смотрел в пол, уши его горели даже со спины, а Лена, пряча за спиной правую руку, левой поправляла халат. На столе между ними лежали ножницы, иглодержатель и размотанный пролен, вся эта инсценировка учебного занятия не объясняла одного, почему узлы отрабатывались на безымянном пальце.
– Да врут они всё, – раздалось с подоконника.
Там, между цветочными горшками, лежала Шипа, обернув лапы хвостом, и смотрела на эту сцену с выражением глубочайшего кошачьего страдания.
– Весь день тут милуются, – сообщила она. – С обеда. Узлы у них. Тьфу, смотреть тошно. Хоть бы дверь запирали, женихи.
Я усмехнулся про себя. Эта дух была права.
– Хотя кольцо, – Шипа приоткрыла один глаз и оценила работу Семёна взглядом ревизора, – кольцо сплетено прилично. Узел правильный. Мой человек криворуким никогда не был, это я в нём с самого начала разглядела.
