Текст книги "Лекарь Империи 25 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Глава 13
Удар я почувствовал раньше, чем услышал.
Земля во дворе дёрнулась. Снег подскочил от забора до крыльца и осел обратно, меня качнуло, но я удержал равновесие. Змей обрушил хвост сверху на купол всей своей массой, с размаха и золотая плёнка вспыхнула целиком.
Свет пошёл от точки касания широким кругом, разошёлся до краёв самой земли, и погас. Плёнка осталась там, где стояла. Она не прогнулась ни на ладонь.
Ррык у черты зарычал.
Змей отвёл хвост и ударил снова, наотмашь, от реки. Купол вспыхнул во второй раз, в третий, в четвёртый. Удары пошли серией. Без пауз, по всей окружности участка. Каждый растекался по золоту и уходил в землю. На четвёртом у соседей лопнуло стекло в теплице, на шестом с яблони в углу двора сошёл весь снег.
Купол держал.
– Стоит, – сказал Люмьер, свет его крыльев дрогнул и выровнялся, – первородная работа. Он это уже понял.
Змей ударил ещё дважды, без замаха, и остановился.
Во дворе стало тихо. Мигалки реанимобиля продолжали крутиться, синие сполохи ходили по сугробам, по золотой черте. Змей не пробовал обойти. Проверил и получил ответ.
Хорста опустилась на снег всем панцирем.
– Не пройдёт, – сказала она.
Люди во дворе выдохнули. Тарасов у задних дверей скорой опустил плечи, Семён сказал что-то короткое себе под нос, и в этих звуках я услышал облегчение бригады после снятого кризиса. Заработали они его честно, только радоваться было рано.
Я обвёл глазами свой участок.
Двадцать метров от крыльца до передней калитки, восемнадцать до забора справа, тридцать вниз, к берегу. Всё, что было моим, помещалось в квадрат, который я обошёл бы за минуту прогулочным шагом.
За золотой чертой начиналось остальное. Город, дорога на Владимир, Центр в трёх километрах с пациентами и Шаповаловым, областная больница, банк крови, диализное отделение, аэродром, Москва. Целая Империя, в которой у нас теперь не было ни одного шага.
– Купол не пробить, – сказал я, – мы под ним заперты, и это одновременно и хорошая и плохая новость.
Ррык повернул ко мне голову. Хвост его ходил по снегу, оставляя борозду, которую видел один я.
– Лекарь дело говорит, – сказал он, – я бы сформулировал грубее.
– Формулируй в доме. Все внутрь! Разворачиваем штаб.
Люди пошли к крыльцу. Лена оттолкнулась от борта скорой, сделала два шага, я подставил локоть, она взялась за него, и я понял о её состоянии больше, чем сказал бы монитор.
– Артём, – я обернулся к машине, – Ника пока на тебе. Я не потащу её, пока в доме не будет места, света.
– Согласен, – Артём стоял в дверях салона, придерживая рукой стойку, – печку держу, аккумулятор тянет, кислород идёт с баллона. Полчаса у меня есть. Дальше начнётся… другая арифметика.
– Полчаса мне хватит.
Духи заходили в дом первыми, мимо двери. Люмьер сложил крылья и втянулся в стену, Альдо прошёл сквозь неё, не сбавив шага, Хорста поднялась с сугроба и двинулась к дому. Шипа проковыляла последней и на пороге обернулась к чёрному небу над рекой.
Удары не возобновлялись. Змей лежал за чертой и ждал, я чувствовал это спиной весь путь до двери.
Гостиную мы переделали в палату минут за двадцать.
Мы с Семёном вынесли диван в прихожую, поставив на попа, журнальный столик отправился туда же. Кресло Ники, в котором она читала всю осень, я откатил к окну. Ковёр скатали и убрали под лестницу.
– Розетки, – сказал Тарасов, входя с монитором под мышкой, – мне нужны четыре, желательно рядом.
– Три за диваном, одна у телевизора, – сказал я, – удлинитель в кладовке, на верхней полке.
Он собрал стойку у стены, поставил монитор, проверил заземление, на стене зажёгся экран с кривыми. Семён приспособил под штативы для инфузий вешалку из прихожей.
Коровин принёс с кухни два стула, поставил один у изголовья, второй в ногах, там, где стульям положено стоять в реанимации, этот человек расставлял мебель в моём доме увереннее, чем я сам.
Кислородный концентратор Тарасов включил в сеть и запустил на пробу. Прибор загудел, по этому гудению стало ясно, во что мы превратили гостиную.
– Свет держим, – сказал Тарасов, – концентратор от сети, тянет пять литров в минуту, этого ей хватит. Баллон оставляю в резерв, на переносы и на случай, если со светом что-нибудь случится.
– Провода идут от столба, – сказал я, – столб за чертой.
– Знаю. Поэтому баллон и в резерве.
Мы пошли за Никой впятером.
Каталка через крыльцо не проходила.
– На руках, – сказал Артём, – на щите. Илья, ты в голове, я держу магистрали и маску. Глеб, ноги. Семён, дверь и косяк, чтобы никто не приложился. Лена, ты рядом, твоё дело держать.
Мы вынесли её из салона на щите, на счёт три, и понесли через двор.
От ноябрьского воздуха Ника сморщилась. Она лежала под двумя одеялами до подбородка, бледная, с маской, и глаза у неё были открыты. Всю дорогу от машины до крыльца моя жена смотрела вверх, на черноту над рекой, где для её глаз ничего не было, а для моих стояла голова размером с половину скорой.
Крыльцо мы прошли по одной ступени за раз.
– Порог, – предупредил Семён, – подняли выше. Ещё выше.
– Держу русло, – выговорила Лена, она шла рядом, ладони над одеялом, – прошли. На вторую.
Артём поднял магистрали над щитом на вытянутых руках, чтобы ни одна из них не зацепилась за косяк. Тарасов вёл ноги и одновременно косился на переносной монитор, который повесил себе на шею на ремне, потому что нести его было больше некому.
– Среднее шестьдесят четыре, – сказал он на второй ступени, – шестьдесят два.
– Быстрее, – сказал Артём.
Мы внесли её в дом, и на пороге гостиной я чуть не споткнулся о кошку.
Морковка сидела в проёме, посреди дороги, и смотрела на процессию. Коровин мягко отодвинул её ногой в сторону и кошка досматривала перенос из-под лестницы.
Мы уложили Нику на место, и следующие несколько минут в моей гостиной шла обычная работа приёмного покоя. Артём перекоммутировал линии на стационарные, Тарасов посадил её на концентратор и вернул датчики, Семён повесил флаконы, Лена держала руки над изголовьем до последнего щелчка.
– Среднее семьдесят два, – сказал наконец Тарасов, – сатурация девяносто семь на пяти литрах. Пульс девяносто восемь. Она переехала.
Лена опустила руки и села на пол, привалившись к стене. Стул был в двух шагах, но до стула она не дошла.
– Катетер, – сказал Артём, – диурез считаем с этой минуты, час за часом, пишем на бумаге. Илья, я тебе цифры буду называть каждый час, независимо от того, захочешь ты их слышать или нет.
– Называй, – сказал я.
Ника посмотрела на потолок. Потом на меня.
Я взял её руку и держал, пока Семён устанавливал датчик.
– Идёт, – сказал Семён.
Он вёл датчиком по животу, глядя на экран, со спокойным лицом.
– Сто сорок два, – сказал он, – ритм чистый, ровный, без единой экстрасистолы. Шевеление есть, вот, прямо сейчас. Кровоток по пуповине в норме.
Он развернул экран к Нике.
Она смотрела на серую рябь, в которой лежал наш сын, и по её щеке от угла глаза к виску покатилась слеза, вторая за этот день. Мою руку она сжала крепче.
Штаб мы собрали там же, в гостиной, потому что я отказался уходить из комнаты, где стоял монитор. Благо она была просторная.
Люмьер занял угол у окна и сложил крылья. Хорста опустилась у входа, заняв половину прохода. Альдо сел на комод, свернув хвост вокруг лап. Ррык прошёл к середине и остановился, потому что дальше идти было некуда. Гривой он задел нижний ярус люстры, стеклянные подвески качнулись и зазвенели. Шипа легла у батареи. Фырк сидел на подоконнике, привалившись боком к раме, и не собирался с него сходить.
Двор снаружи молчал уже минут двадцать. Потом Змей ударил снова, один раз, и в серванте у стены дзинькнули рюмки. Ника повернула голову на этот звук. Посуду она слышала, а удары нет.
– Он проверяет, не устал ли артефакт, – сказал Альдо. – Артефакт не устанет.
– Начинаем, – сказал я, – коротко и по делу. Что мы можем сделать со Змеем.
– Убить, – сказал Ррык.
– Дальше.
– Дальше подробности. Я Хранитель Москвы восемьсот лет, и отступление у Хранителя не заложено в природе. Я попросту не знаю, как это делается. Он стоит на моей земле и жрёт мой народ. Я пойду на него, пока стою на лапах.
– Согласен со львом, – сказал Люмьер, – четыре тысячи лет он ел нас по одному, вёл дознание над собственными пастбищами. Я председатель совета, который он держал за слепого. Это не расчёт, лекарь, я знаю. Это кровь. Мы пойдём.
Хорста подняла голову. Голос её шёл медленно, с паузами, в которые помещался целый вдох.
– Кровь я слышу, – сказала она, – счёт веду. Сегодня у Врат он взял четыре десятка. Во дворе центра ещё четверых, включая однокрылого. Четверо старших вышли на него все вместе и не додавили. После этого он поднялся в небо и чуть не обогнал вас по дороге сюда. Ррык, ты был там. Скажи лекарю, сколько ты выстоишь один на один.
Лев молчал.
– Я предлагаю рассеяться, – сказала Хорста. – Всем. Разойтись по норам, башням, горам, лечь и не отвечать на зов. Он один. Нас целый мир. Он не может съесть то, чего не может найти. Мы народ, который живёт веками, и мы умеем ждать не хуже него. Переживём.
– Кого мы переживём? – Шипа подняла голову от батареи, голос у неё был сиплый. – Ждать он умеет, ты сама сказала. Мы разойдёмся по норам, он пойдёт по норам, одну за другой. Так уже было, старейшая, ты и нашла эти свитки.
Хорста не ответила и смотрела на меня.
Альдо на комоде молчал с самого начала, сидел неподвижно, повернув острую мордочку в сторону и полуприкрыв глаза, и я понял, что куница считает.
Свою мысль я высказал последним. Она была человеческая, в этой комнате звучала неуместно и оставалась единственной, какая у меня имелась.
– Тогда моё мнение, – сказал я. – Змей материален. Мы все его видим, он ударил по куполу так, что во дворе подпрыгнул снег, значит, он действует на вещество. То, что действует на вещество, может его достать. У Империи есть боевые менталисты, у Канцелярии есть опергруппы, у армии артиллерия и авиация. Я звоню в Москву, поднимаю всех, кого можно поднять, и мы бьём по нему всем и сразу.
Ррык фыркнул одобрительно. Люмьер повернул ко мне голову из звёздного света, одобрения в этом движении не было.
– Скажи, лекарь, – произнёс он, – твои боевые менталисты. Они одарённые?
– Сильнейшие в Империи, – ответил я.
– Сколько их? – спросил Ррык.
– В группе от восьми до двенадцати, – сказал я, – их можно собрать несколько.
– Собери. Привези. Поставь во дворе, – сказал Люмьер. – Ты привезёшь ему обед из двенадцати блюд. Он снимает силу с живых, лекарь, это и есть его ремесло, единственное в нашем народе. Твои менталисты продержатся против него ровно столько, сколько нужно, чтобы он их выпил, и после этого он станет ещё больше, чем сейчас. Каждый, кого ты сюда привезёшь с Искрой, работает на него.
– С людей он Искры брать не сможет, – возразил я. – Для этого ему нужен конвертер. У него есть какие-то способы воздействия на живых людей с Искрой?
– Не знаю, – честно сказал Люмьер, – может быть и нет. Проверить негде.
– И сколько будут ехать твои одарённые? – спросила Хорста.
Вот в этом месте мой план и кончился.
Цифры я посчитал ещё в скорой, пока держал капельницу, и с тех пор они не поменялись. Ближайшая часть с тяжёлым вооружением стоит в Москве, дороги ноябрьские.
Дирижабль Канцелярии садится только на старый аэродром в десяти километрах отсюда, восемь часов лёта от Москвы, это если борт стоит заправленный. Оперативная группа на машинах, при пустой трассе и готовности выехать сию минуту, доедет за ночь и утро.
– Сутки, – сказал я, – люди приедут через сутки.
– Это рабочий вариант, – сказала Хорста. – Но у него может оказаться оружие и на это.
Никто не стал спорить с черепахой. Ррык смотрел в пол, Люмьер погасил свет крыльев, Альдо на комоде не шевельнулся.
Телефон я всё-таки достал. В собственный план я уже не верил, но не позвонить было нельзя.
Серебряный ответил на четвёртом гудке, и по одному его «слушаю» стало ясно, что он не спал.
– Змей у моего дома, – сказал я, – великий Обвинитель. Он убил духов у врат, разнёс двор центра, гнался за нами до реки. Мы под куполом, семья со мной.
Магистр не переспросил ни слова. Я услышал, как он встал и как хлопнула дверь, дальше он говорил уже на ходу.
– Выезжаю сейчас. Со мной пойдут все, кого я имею право поднять без санкции, остальных подниму по дороге. Государю доложу с борта. Илья Григорьевич, я обязан сказать вам одну вещь, вы её знаете сами. Мы будем у вас утром. Раньше не будет.
– Знаю, – ответил я.
– И вторую. Из того, что мы привезём, – продолжил Серебрянный. – Ему не повредит, скорее всего, ничего
– Это я тоже знаю, – сказал я.
Я убрал телефон.
В гостиной было тихо, только гудел концентратор и попискивал монитор. Наверху, в детской, лежала на комоде стопка распашонок, разложенная по размерам, я подумал о них ни к селу ни к городу, посреди штаба из четырёх Старейшин.
– Итог, – сказал я вслух, – победить его мы не можем, никто в этой комнате не знает как. Уйти не можем, моя жена не переживёт дороги. Да и дороги отсюда у нас нет. Мы заперты. А ждать помощи бессмысленно, хоть она и приедет к утру и станет для него либо легкой преградой, либо ничем вообще. Кто-нибудь хочет добавить пункт?
Никто не захотел.
Змей ударил ещё раз.
Рюмки в серванте стояли ровно. Ррык поднял голову к потолку и слушал двор.
После установилась тишина. И от нее было даже хуже, чем грохота. Объяснил её Фырк.
– Всё, – сказал он с подоконника, – Похоже он передумал ломать. Устраивается.
Змей укладывался на осаду до самого рассвета.
Я вышел на крыльцо посмотреть, как он это делает, стоял там, пока не замёрзли уши.
Змей сполз с места у реки и пошёл вдоль черты, укладывая кольцо за кольцом по самой границе купола. Первый виток лёг от задней калитки вдоль забора, мимо сарая и поленницы. Второй пошёл поверх первого, накрыв палисадник и передние ворота. Третий закрыл остальное, голова вернулась к крыльцу и легла на кольца в двадцати метрах от нижней ступени.
Мой дом стоял внутри трёх витков.
Для соседей, случайной машины на дороге, любой камеры двор оставался пустым. Снег, забор, яблоня, скорая с погашенными мигалками.
Змей заговорил, когда я стоял на крыльце, и в то же время в доме за моей спиной кто-то уронил кружку.
«Доброй ночи, Лукумон».
Он говорил в середину головы, минуя уши, спокойно, тем же тоном, каким разговаривал у реки месяц назад.
«Я обращаюсь ко всем, кто меня слышит, чтобы не повторять дважды. Слушают четверо старших, две калеки, пустой страж и хозяин дома. Смертные без дара меня не слышат, им перескажете сами. Я не собираюсь ломать артефакт. Он старше вас всех и сделан лучше, я оценил работу и отдаю должное».
Я стоял и слушал, сунув руки в карманы куртки.
«Объясню своё положение, чтобы вы не тратили время на надежду. Мне некуда спешить, я не ем в вашем смысле слова, не сплю и не мёрзну. Однажды я пролежал на одном месте девяносто лет, дожидаясь, пока угаснет один старик. Труда мне это не составило. Здесь я готов лежать столько, сколько понадобится».
Дверь за моей спиной приоткрылась. Тарасов высунулся на крыльцо, посмотрел на пустой двор и на меня.
– Илья, всё в порядке?
– Иди в дом, Глеб, я скоро.
Он ушёл, ничего не поняв.
«Теперь ваше положение», – продолжал Змей, – «Духи могут уйти в любую минуту, им есть куда, я не стану их удерживать, мне безразлично, съем я их сегодня или через сотню лет. Смертным уходить некуда. У вас в доме кончается всё, лекарь, и я видел такое в тысяче осаждённых домов. Кончится еда, кончатся дрова и терпение. Ты держишь женщину на машинах, которые едят вашу электрическую силу, а провода твои идут от столба через моё кольцо, трогать их мне незачем, однажды на них и без меня упадёт снег. У тебя две дозы крови, я слышал, как их несли к машине».
Кровь он назвал точно. Две дозы и плазма, всё, что Зиновьева успелавзять в салон на аппарели.
«У роженицы кончится кровь», – сказал Змей. «И это случится раньше всего остального».
Он выдержал паузу.
«Отдельно тебе, Лукумон, и это последнее, что я скажу за эту ночь. Выйди за черту сам. Один, без духов и условий. Мне нужен конвертер и я уйду, даю слово, что дом останется стоять, женщина доживёт свой срок, мальчик вырастет, и никто из моего народа не тронет твоих. Я держу слово четыре тысячи лет, спроси у любого, кто читал архивы. Подумай, я не тороплю. Ночь длинная».
Он замолчал.
Я постоял на крыльце ещё немного, глядя на него, потом развернулся и вошёл в дом.
В гостиной все смотрели на меня. Одарённые слышали каждое слово, Лена уже подобрала осколки кружки с кафеля и держала их в горсти, не зная, куда деть. Артём и Тарасов ничего не слышали, по их лицам было видно, что они это поняли.
– Он предложил осаду, – сказал я. – Пересказываю дословно, потому что половина комнаты слышала. Купол он ломать не будет. Уходить не собирается. Ждёт, пока у нас кончатся ресурсы. Отдельно предложил мне выйти за черту в обмен на жизнь семьи.
– Тварь, – сказал Тарасов.
– По существу, – сказал я, – мы под колпаком с конечными запасами, а у него бесконечное время. Он не штурмует, потому что штурм ему невыгоден.
Ника смотрела на меня.
Говорить она не могла, но все слышала. Когда я подошёл и сел на стул у изголовья, она подняла руку и положила её мне на запястье. Держала крепче, чем в машине.
Я посмотрел на монитор. Среднее давление семьдесят четыре, пульс девяносто шесть, сатурация девяносто семь на пяти литрах. Диурез за первый час Артём вывел на бумажке и подклеил её скотчем к стене.
Тридцать миллилитров.
Я дописал цифру ниже предыдущей и поставил время.
Через час Артём принёс мне свой блокнот.
– Диурез за три часа, – сказал он вполголоса, – тридцать, двадцать восемь, двадцать два. Падает. Пока она мочится, у нас есть время, перестанет, понадобится диализ, а он в областной и в центре, оба в двадцати минутах по дороге, которой у нас нет. Гемоглобин мерить нечем, смотрю глазами, бледная, сотня на покое, слизистые светлые. Две дозы крови в контейнере. Даст кровотечение из зоны разреза, оба уйдут за час. Трое суток, Илья. Край.
Говорил он негромко, повернувшись спиной к комнате, но духи все равно услышали.
– Считать умеет не только твой человек, – сказал Люмьер, и свет его крыльев поднялся до полной силы. – Лекарь, скажи прямо. Ты нашёл способ его убить, пока мы сидели?
– Нет, – сказал я.
– Хорста, ты нашла?
Черепаха молчала.
– Тогда я говорю за себя и за льва. Осада кончится смертью женщины, за женщиной пойдёт мальчик, ради которого он сюда пришёл, он объявил это сам. Остаётся то, что мы умеем. Ррык поднимает всех, кого может поднять, и мы бьём.
– Соберу, – Ррык поднялся на лапы.
– Еще раз повторю тебе Хранитель! Это не бой, – сказала Хорста, и все замолчали, – это кормление, лев. Ты соберёшь их сюда, он их съест и станет больше. Я обязана сказать это вслух, чтобы после никто не говорил, будто старейшую не спросили.
Возразил и я, как лекарь. Стоял у окна собственной гостиной и объяснял четырём древним существам вещь, которую они знали лучше меня, противник, растущий с каждого съеденного, требует метода, а количество работает на него.
Метода у меня не было. У них тоже.
– Мы выиграем тебе время, лекарь, – сказал Ррык, – больше мы ничего не умеем. Ты умеешь другое, вот и придумай, пока мы держим.
Он прошёл к двери и вышел, я следом, на крыльцо.
Лев пересёк двор и остановился у самой границы, по эту сторону золотой черты. Змей не шевельнулся. Голова его лежала на кольцах в двадцати метрах от нижней ступени, и когда Ррык встал напротив, изумрудные глаза открылись и посмотрели на него с ленивым интересом.
Ррык поднял голову к чёрному небу.
– Право боевого зова принадлежит Хранителю, – сказал он. – Его нет ни у кого, кроме меня. Я не подавал его восемьсот лет, потому что войны такого размера в моём краю не было.
И заревел.
Того, что было дальше, я не слышал ни разу, словами это передаётся плохо. Звук пошёл от него вверх и во все стороны сразу. Он прошёл через мой двор, через купол, для которого не был угрозой, и дальше, за реку, на поля и на город.
Стёкла в доме зазвенели, все до последнего. В серванте посыпалась посуда, и что-то разбилось. У соседей через дорогу залаяла собака, за ней вторая, потом залаяли все собаки в этом конце улицы. Где-то в Муроме взвыла автомобильная сигнализация, и скоро их стало столько, что вой слился в один.
Тарасов выскочил на крыльцо с побелевшим лицом.
– Что это было?
– Лев позвал своих, – сказал я. – Прости, Глеб, объяснять сейчас некогда.
Шипа доковыляла до порога, съёжившись всем телом, прижав уши, хвост у неё стоял трубой.
– Теперь понятно, – сказала она сипло, – почему его так зовут.
Ррык вернулся под купол и лёг на снег. Полчаса после этого он не говорил ни слова.
Хорста подошла и встала рядом с ним, глядя на голову за чертой. Змей за всё время зова не двинул ни одним кольцом.
– Он не дернулся даже, – сказала Хорста. – Ты позвал половину духов, лев, а он лежит и ждёт. Мы уже наполовину съедены, просто ещё стоим на лапах.
Первые пришли к четырём. Я увидел их с крыльца, две тени над садами со стороны монастыря, третья вдоль реки, низом. За ними с юга пошли ленты света, стайкой, десятка полтора.
Я вернулся обратно.
Команда в моём доме была зла. Над их головами собиралась война, в которой они не могли сделать ровным счётом ничего, и злость искала выход в единственном доступном направлении, в счёте и описи.
– Считаем всё, – Тарасов вывалил на стол укладку. – Кислород, концентратор от сети, пять литров в минуту, работает, пока есть свет. Баллон полный на треть, это два часа на переносах или четыре, если жать. Мониторинг весь при мне, дефибриллятор в машине, принесу.
– Медикаменты, – Семён считал по флаконам, выставляя их в ряд. – Транексам четыре ампулы, окситоцин шесть, урапидил две, магнезии много. Антибиотик на трое суток при полной дозе. Общего наркоза нет. Местный есть, лидокаин и ропивакаин.
– Кровь, две дозы эритромассы, две плазмы, – Артём постучал карандашом по блокноту, – подогреватель в машине работает от прикуривателя, топлива полбака. Топливо тоже ресурс, на нём наш подогрев и свет, если со столбом что-нибудь случится.
– Еда, – сказал Коровин.
Он появился в дверях со своим термосом, поставил его на стол, сел и открыл холодильник.
– Так, – Коровин разглядывал полки, – гречка, рис, макароны, консервы, картошка в мешке. Хлеба две буханки, маловато. Молоко скиснет к вечеру. Курица в морозилке, кило под три. Яйца. – Он закрыл дверцу, – ешкин свет, да мы тут месяц просидим и не похудеем. Не в еде дело, ребятки.
– Не в еде, – согласился Артём, – дело в крови и почках. Ей нужно в город.
Семён поставил кружку на стол.
– Тогда прорыв, – сказал он, – Слушайте. Духи начинают бой, всё небо будет в огне, ему станет не до нас. Мы грузим её в скорую и идём в центр. Захар Петрович это сегодня уже проделал. Там банк крови, реанимация, аппарат.
– Нет, – сказал Артём.
– Почему нет? – спросил Семен.
– По двум причинам, – ответил Артем, – первая, она транспортабельна условно. Мы её сегодня прокатили, и на каждом повороте среднее падало до шестидесяти четырёх, а тогда у неё было в сосудах на восемьсот миллилитров крови больше и Лена стояла в полную силу. Второй такой поездки она не выдержит, я тебе заранее назову, чем это кончится, матка, кровотечение, и мы встанем посреди набережной без операционной. Вторая причина проще. След от Центра до дома он взял за минуту, летит быстрее машины и слышит, куда мы едем. Мы выйдем из-под купола и растеряем её по винтикам на первом же километре.
Семён помолчал и кивнул. Спорить не стал, потому что был лекарем прежде всего, и это я в нём ценил выше остального.
– Работаем с тем, что есть, – сказал я. – Цифру Артёма слышали все. Трое суток. Побег отменяется, планируем оборону. Глеб, кухня становится операционной.
Тарасов посмотрел на стол, где стояли наши кружки.
– Здесь?
– Здесь, – ответил я, – стол дубовый, я его выбирал, выдержит. Свет над ним лучший в доме, розетки в двух шагах, вода рядом. Если она даст кровотечение, везти её будет некуда, оперировать я буду тут. К этому надо быть готовым заранее. В ту минуту, когда у неё польёт, готовиться поздно.
Остаток ночи ушёл на это.
Стол мы сдвинули к центру, вымыли, обработали и накрыли стерильным из укладки. Семён разложил на подоконнике инструменты в том порядке, в каком я их беру. Тарасов принёс из машины лампу-переноску и повесил над столом на крюк от кашпо, в котором Ника всё лето держала базилик. Артём считал ампулы и писал схему на обороте квитанции за газ.
Коровин ушёл, вернулся через полчаса с ящиком железной мелочи. Он сел в углу и стал ее перебирать, протирая тряпкой деталь за деталью. На его руки я посмотрел один раз и спрашивать не стал.
В половине шестого Тарасов вышел на крыльцо покурить, чего при мне не делал ни разу, и почти сразу позвал меня от двери.
– Илья. Там в небе что-то. Я не одарённый, но там точно что-то есть.
Я вышел.
Над Муромом стоял свет. Тарасову он показался сполохами наподобие северного сияния, которое тот однажды видел на срочной службе под Мурманском, о чём и сказал мне позже. Я видел другое.
Небо над моим домом было полно духов.
Они шли волнами, с юга, с востока, вдоль русла реки и поверх городских крыш, считать я не взялся. Птицы, кто-то большой и лохматый низом над садами, светящиеся ленты по десятку в стае, кошки, лисы, что-то похожее на оленя с горящими рогами.
Всё это шло на зов, поданный четыре часа назад.
Змей поднял голову с колец и посмотрел вверх.
Грянул гром.
Бой начался.
Первую волну повёл кто-то большой со стороны монастыря, за ним пошли птицы и ленты. Небо над рекой полыхнуло от края до края, дом дрогнул, и в ту же минуту Тарасов позвал меня из гостиной.
– Илья, среднее шестьдесят восемь и вниз. Нике становится хуже.
Дальше эти два дела шли у меня одновременно, и разделить их я не мог при всём желании.
– Прокладку смотрю, – сказал я, откинув одеяло, – промокание есть. Умеренное, свежее. Транексам грамм внутривенно, окситоцин десять единиц на физрастворе капельно, матку я оценю руками.
– Транексам пошёл, – Артём уже вводил. – Среднее шестьдесят пять.
Матка через переднюю брюшную стенку прощупывалась мягче, чем должна была, это мне совсем не понравилось. Я положил ладонь ниже пупка, повёл наружный массаж, круговыми, без нажима на швы, следя за лицом Ники, потому что обезболивания у неё было мало.
За окном второй раз ударило в небе, Фырк сухо заговорил с подоконника, короткими фразами:
– Соколы зашли сверху, тройкой. Двое не вышли.
– Матка подбирается, – сказал я.– Плотнеет. Окситоцин работает. Глеб, диурез?
– За последний час двенадцать, – ответил он.
– Медведь прорвал кольцо у ворот, – сказал Фырк, – большой, я его не знаю… Всё. Упал.
– Среднее шестьдесят два, – сказал Артём. – Илья, я запускаю дозу.
– Запускай. Одну, – ответил я.
Первая доза эритромассы пошла в вену моей жены в пять пятьдесят четыре, и с этой минуты у нас оставалась одна.
Кровь шла медленно, через подогреватель. Я смотрел, как она идёт, и слушал Фырка, считавшего за окном мёртвых. Мой фронт был здесь, в четырёх шагах от кресла, в котором Ника читала всю осень, переменить его я не мог, даже если бы захотел.
– Птицы полетели, – говорил Фырк, – все разом, всей стаей… Прошли. Он их не заметил, двуногий. Он даже головы не повернул.
– Среднее семьдесят один, – сказал Артём, – отвечает, держит.
– Промокание встало, – сказал я, убирая руку, – матка плотная. Кровотечение остановлено консервативно. Глеб, следи каждые десять минут, при повторе будим Лену.
Лена спала на полу у батареи, накрытая моей курткой, будить её я собирался в последнюю очередь.
Ника дышала под маской ровно и смотрела в потолок, туда, где шёл бой. Фырка она слышала не хуже меня.
Я подошёл к окну.
Через двойное стекло, из-за занавесок, все было видно.
Змей лежал на своих трёх витках и работал. В небо он не поднимался, духи шли к нему сами. Он брал их из воздуха коротким движением головы, смыкал пасть и укладывал её обратно на кольца, после каждого раза в небе становилось на одного меньше.
Иногда он бил хвостом, снимая сразу нескольких. Работал он ровно, без спешки и злобы, в одном темпе.
Я поднял Сонар и повёл его за черту.
Он прошёл. Изнутри купол пропускал наружу голос, свет, и мой дар, он лёг на изумрудную тушу за забором так же спокойно, как ложится на грудную клетку пациента.
Первое, что я увидел, было очевидным. Змей вырос.
У реки его кольца были толщиной с моё бедро. Ночью, во дворе Центра, каждое стало толще фонарного столба. Сейчас, на моём участке, тремя витками он занимал периметр двадцать на тридцать метров, его голова была размером со всю нашу скорую. За два часа боя он вырос сильнее, чем за прошедшие сутки.
Второе я увидел не сразу и посмотрел дважды, чтобы не ошибиться.
Свечение под чешуёй.
Во дворе Центра свет шёл ровно и плотно, заполняя его тело целиком, я запомнил это хорошо, потому что тогда впервые понял, чем он сыт. Теперь он двигался рывками, неравномерно, и между рывками оставались участки, где его было заметно меньше, чем рядом.
Каждый съеденный проходил по нему волной от головы к хвосту и растягивал изнутри. Раньше такая волна разглаживалась, теперь она оставляла за собой рябь.
И стенка.
То, что я про себя называл его стенкой, оболочкой астрального тела под чешуёй, месяц назад читалось Сонаром как плотный слой в несколько сантиметров. Сейчас, при выросшем вдвое объёме, тот же слой стал тоньше.
Он растянулся вместе с телом. Место я нашёл довольно быстро. Ниже головы, там, где второй виток ложился на первый, стенка истончилась настолько, что свет из-под неё выходил наружу, между чешуйками.
Такие стенки я видел на аневризмах брюшной аорты, у которых диаметр вырос вдвое, а слои истончились до бумаги. Я знаю, что с ними делает очередной толчок давления. Змей рос, продолжал есть, и с каждым съеденным его объём увеличивался, а оболочка становилась тоньше, и он либо не знал об этом, либо знал и считал приемлемым.
Диагноза я не поставил. Его ставят, когда понимаешь механизм, его у меня не было, ни физики этих стенок, ни того, чем их можно тронуть, и уж точно никакого инструмента.
Но факт я зафиксировал.
Он переполняется и не собирается останавливаться.
– Двуногий, – сказал Фырк с подоконника.
На середине слова он осёкся.
Я обернулся. Бурундук стоял на всех четырёх лапах, вытянувшись к стеклу, и свою сводку не договорил.
Из черноты над рекой выскочила Айла.
Она шла низко, я узнал её по одному движению, ещё не разглядев. Летяга с растянутыми во всю ширину перепонками, только серебра в ней почти не осталось.
Она истончилась до полупрозрачности, свет фонаря с соседнего участка проходил через неё насквозь, держалась она в воздухе рывками, теряя высоту и снова выправляясь.
