Текст книги "Быт русской армии XVIII - начала XX века"

Автор книги: Сергей Карпущенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц)

Да, слобода являлась чрезвычайно удобной формой поселения армии, но, как уже говорилось, обеспечить все полки своими собственными слободами в течение всего XVIII века так и не представилось возможным – слишком велики были затраты на возведение казарм, слобод. Итак, все это время функционировала параллельно слободскому размещению и система постоя на обывательских дворах, к которой прибегали и полки, имевшие слободы, но отправленные куда-нибудь в поход и воспользовавшиеся в пути жильем «цивильных» граждан. Рассмотрим, какими же правилами обставлялось пребывание войск на постое.

Устав 1716 года должности главного административно-военного лица, ведавшего вопросами квартирования, придавал особое значение. «Сей чин, – гласил Устав о генерал-квартирмейстере, – требует мудрого, разумного и искусного человека…» Этими же качествами должен был обладать и полковой квартирмейстер, в обязанности которого входила необходимость отправляться в населенный пункт со своими помощниками, фурьерами (ротными квартирмейстерами), еще до прибытия туда полка и предъявлять местным властям «от вышняго начальника той губернии квартирную ассигнацию», то есть своего рода документ на право занять населенный пункт. Предъявлялся и список личного состава части, а уж ответственные гражданские лица, зная о количестве годных под постой покоев, производили расчет, исходя из следующего правила: «Лучшие дома – полковнику, подполковнику и майору определяются. А потом прочие квартиры капитанам и офицерам по билетам (цыдулам) расписаны бывают, которые ротным фурьерам раздаются, и оные уж потом лучшие дома капитанам, поручикам и прапорщикам определяют, а прочие квартиры по билетам унтер-офицерам и рядовым по прибытии их разделяют».

«Градус», или качество квартиры, не мог быть изменен по произволу самих постояльцев. Строго запрещалось переходить с квартиры на квартиру, переписывать билеты на чужое имя, передавать свое помещение в пользование другому лицу. «Кто в сем преступит, – говорилось в уставе, – оный яко возмутитель возмущения наказан будет». Наказание грозило и тому, кто стал бы «учинять обиды» хозяевам. Поведение солдата на квартире должно было быть таким, «чтоб господин того дома жить и промысел свой продолжать мог». Но, в свою очередь, и от хозяев квартиры требовали соблюдения «доброго поведения» по отношению к постояльцам. Если солдату наносились обиды, ему предписывалось немедленно доносить об этом начальству. И еще устав обязывал служивых соблюдать при постое чистоту в помещениях и быть осторожными с огнем.

Но правила правилами, а жизнь часто не давала возможности неукоснительно их исполнять. Уже в 1720 году в Уставе Главного магистрата отмечалось наличие серьезных беспорядков в постое, когда солдаты наносили тяжкие обиды хозяевам, происходило «помешательство» домовладельцам заниматься ремеслами, хозяйством. Обыватели жаловались еще и на неравномерность размещения военнослужащих. Устав Главного магистрата для устранения последней проблемы предлагал городскому населению выбирать «из числа достойных граждан» особых квартирмейстеров, призванных заранее собирать точные сведения о количестве пригодных для постоя домов и подавать сводки в Военную коллегию, способную теперь прикидывать, хватит ли места для направляемой в тот город войсковой части. В свою очередь и Военная коллегия обязывалась оповещать о подходе полка с таким-то количеством людей за более-менее длительный срок, что давало городским квартирмейстерам возможность быстро произвести расчет еще раз и в случае нехватки помещений известить об этом коллегию. На магистрат возлагались обязанности следить за тем, «чтоб в каждом городе градские люди несносными постоями не отягощались, и от того в торгах и промыслах их помешательства не было, и тем в казенных платежах отговорки не имели».

На протяжении всего века происходило постепенное, медленное совершенствование правил постоя. Отдельными указами, инструкциями, распоряжениями уточнялись частные моменты, способы устранять причины недоразумений, трудностей, изыскивались наиболее подходящие формы отношений между хозяином и постояльцем. Например, в 1728 году Верховный тайный совет решил, что отводить под постой квартиры обывателей можно лишь одним нижним чинам, а генералитету, штаб– и обер-офицерам предлагалось селиться или в собственных домах, или нанимать жилье за свои средства. Но уже через два года выяснилось, что далеко не у всех офицеров имеются эти самые средства и тратиться на квартиру они попросту не могут. Сенат тогда распорядился обер-офицерам, не имеющим своих домов, «квартиры отводить по прежним указам, по билетам», но генералитету, обеспеченному высоким жалованьем, квартир не давать. В 1732 году высочайшим указом все без исключения уже были вынуждены или строить личные дома, или нанимать жилье у обывателей. В наивыгоднейшем положении оказывались, конечно, те малоимущие офицеры, которые служили в полках, построивших за казенный счет слободы с казармами. Но напомним, что казармы имели далеко не все полки.

Сколько бы ни издавали инструкций, а неурядицы, беспорядки, жалобы, ссоры не прекращались. Россия буквально мучилась, страдая от постоя, не обходившего ничьих дворов, за исключением, пожалуй, «иноземческих» дворов, то есть тех лиц, кто не являлся подданным империи Российской. Состоятельные люди, однако, очень скоро стали искать способы освободить свои дома от тяжелой государственной обязанности. В 1733 году на имя Анны Иоанновны поступила челобитная от тульских купцов, а также от торговых людей Ярославля, просивших императрицу избавить их дома от постоя, потому что «…в тех домах от приезжающих штаб– и обер-офицеров, также от марширующих чрез те города… претерпевают немалую нужду, понеже те многие ставятся не по отводу от Ратуши, но собою, и тем в промысле чинят немалое помешательство». Купцы взамен вывода из их домов неудобных соседей обещали выстроить «особливые» дворы и содержать их «всем коштом». Царица Анна на купеческой челобитной собственноручно начертала разрешение.

Но купцы были не единственными, кто пытался улучшить свои жилищные условия подобным способом. Например, в записках интереснейшего мемуариста второй половины века А. Т. Болотова находим следующее описание квартиры: «Квартира отведена была зятю моему на одном так называемом подмызке, или небольшом дворянском праздном домике, отлежащем от штаба на 15 верст. Лифляндские дворяне для освобождения дворов своих от постоя имеют обыкновение строить в отсутственных своих деревнях такие маленькие домики для постоя офицерам и снабжать их всем нужным. Нам достался тогда преизрядный домик, имеющий покойца четыре и довольно хорошо прибранный, так что мы могли без всякой нужды поселиться и квартирою своею были весьма довольны» (1758 год).

А в 1774 году армянское мещанство Санкт-Петербурга построило казармы, чтобы избавить свои жилища от постоя, да еще и обязалось платить по 600 рублей в год на их поддержание. В недолгие же годы правления Павла I, когда не избавили от этой государственной повинности даже духовенство, когда солдат размещали на архиерейских и монастырских подворьях, можно было уже не строить за свой счет казармы – император решительно приступил к строительству не деревянных маленьких домов, но больших каменных, что диктовалось не только удобствами в осуществлении командирского надзора за подчиненными, но и требованиями градостроительства. На постройку таких казарм собирались деньги с обывателей (от 50 до 25 рублей в зависимости от количества покоев, пускавшихся раньше под постой). Внесший плату получал «навечность увольнение в доме своем в известном числе покоев от постоя». Сборы денег взамен постоя не являлись обязательными, но освободиться от постойной кабалы уплатой денег поспешили очень многие.

В 1738 году появились новые, более подробные правила постоя. Они определяли, что в помещение размером 4 x 3 сажени (около 50 кв. м) могли «прописаться» на время постоя только 16 рядовых, следовательно, нормой становятся чуть более 3 кв. м на одного человека – минимум, на который солдат мог рассчитывать. Не были забыты правилами и жены военнослужащих, приравнивавшиеся при назначении квартир к строевому солдату: «при которых поставленных унтер-офицерах и солдатах будут жены их, оных считать в постой вместо солдата».

Не обошли правила и проблемы офицерского квартирования, но обер-офицеры имели право претендовать на квартиры в обывательских домах лишь в том случае, если срок пребывания их полка в населенном пункте не превышал одного месяца, к тому же только на тех дворах, «где жилых покоев имелось довольно». Мы также помним, что офицер или рядовой из дворянского сословия не мог обойтись без слуг, но последним по уставу денщиков не полагалось, поэтому зажиточные дворяне-рядовые пользовались помощью своих крепостных, выполнявших функции денщиков, вестовых, поваров, прачек и т. п. Эти слуги тоже нуждались в жилье, причем вблизи от своего барина, но вселение «хлопцов» причиняло остальным солдатам массу неудобств – приходилось делить свои законные три квадратных метра со слугою своего соратника. Правила решили проблему так: «И хотя на тех хлопцов квартир давать не надлежит, точию между оными стояльцами многие бывают из шляхетства, которым без хлопцов прожить невозможно; того ради в квартирах стояльцев ставить, развертывая имеющих с неимеющими хлопцов по препорции покоев, чтоб хлопцов было в четырехсаженном покое не больше трех, а в трехсаженном два, а в меньших по одному человеку». Как видим, вселение дворянских слуг в квартиры упорядочивалось, но по-прежнему происходило за счет стеснения простых солдат.

«Под солдатский постой, – говорилось в правилах, – давать покои твердые и теплые, и чтоб во оных печи и трубы были безопасные, а кровли, потолки, полы и двери, и окончины целы». Поэтому, прежде чем допустить к вселению солдат, полковые квартирмейстеры производили осмотр помещений, и, если обнаруживалась какая-нибудь неисправность, они имели право с помощью полиции устранить ее «в самой скорости». Если же не удавалось сделать починку до прихода полка, то с хозяев взыскивались необходимые для ремонта суммы. Но, покидая квартиры, полк был обязан сдать помещения домовладельцам «в целости и сохранности», а при обнаружении порчи, поломок, произведенных постояльцами, хозяева имели право требовать возмещения убытков.

Правила обязывали домовладельцев предлагать квартиры, следуя стандарту: солдатское жилье должно было обязательно иметь сени, а «в сенях по чулану и нужнику, и в каждом покое – стол». Солдаты снабжались со стороны хозяев еще дровами и свечами, но сверх перечисленных «удобств», топлива и свечей что-либо требовать им запрещалось «под опасением по военному суду истязания».

Какой была солдатская постель? Еще Воинский устав 1716 года дает представление об этом – в основном при остановках на квартирах в период Северной войны использовали сено и солому. Но все тот же устав говорит и о настоящей постели с одеялом и матрасом-тюфяком, которая выдается на квартирах одна на троих солдат, «понеже из оных трех всегда один на третий день дома не бывает для караулов и полковой работы». Постель, таким образом, доверялась уже двоим солдатам. И все же, кто должен был выдавать ее, в уставе Петра I не говорится. Скорее всего, в реальной жизни это положение устава так и не применялось. В уставе императора Павла, которым подводится итог военному законодательству века, о постели даже не упоминается, но каждый хозяин обязан снабжать своих постояльцев соломой. Как видно, никакой иной постели квартирующие в обывательских домах солдаты и не имели. Не обладая правом требовать ничего из мебели, кроме стола для приготовления и приема пищи, имея для сна не лавки или кровати, а обыкновенный пол, в лучшем случае дощатый, они, получая от хозяина солому, так и устраивались на нем, укрываясь вначале епанчами, а с конца XVIII века – шинелями.

В совсем ином положении находился военнослужащий на зимних квартирах в полковой слободе, где он по достатку времени мог устроить свое жилье куда более тщательно, по-хозяйски. Мы помним, что полковой госпиталь предоставлял больным солдатам кровати и весь набор спальных принадлежностей вполне современного вида – подушки, одеяла, матрасы, – что, конечно же, не воспринималось солдатом, пусть даже бывшим крестьянином, как экстравагантная заморская ненужность. Надо думать, в слободских домах-казармах солдаты как раз и пользовались для сна не соломой, а именно постелью – подушкой и одеялом. А спали на обыкновенных лавках или на простейших кроватях-лежанках, сбитых из досок.

Еще в XVII веке, как было замечено раньше, от солдат требовали соблюдения правил гигиены в своих жилищах. Петровский устав ужесточает эти правила – солдаты обязаны соблюдать чистоту на месте лагерной стоянки, на квартирах, и «никакого б пруда и колодезя, который к варению, питанию и хлаждению служит, не поганили или в том платье мыли под жестоким наказанием». Также приказывал устав Петра, «…чтоб от битья скотины великой вони и смраду не было. Того ради всякой навоз, как человеческой, так и скотской, вне лагеря в некоторые ямы закопан бывает, и потом от времени до времени вновь другие ямы для того выкопаны бывают».

Если солдаты, стоящие на обывательских квартирах, зная, что это жилище является временным, не слишком утруждали себя уборкой помещений, то в казармах, а тем более больших, за чистотой внимательно следили командиры, от личной чистоплотности которых часто зависело, сколь тщательно будет соблюден порядок. Например, в казармах лейб-гвардии Павловского полка, в одном из батальонов, что размещался в Гатчине, солдаты не слишком заботились о чистоте помещений. Но вот как-то там появился А. А. Аракчеев, любивший чистоту и порядок до страсти, и все переменилось. Любимец императора Павла справедливо полагал, что чистые казармы – здоровые казармы, но историк Павловского полка пишет, что сто палок были обыкновенным наказанием ответственному по покою, если временщик замечал нечистоту. Требования Аракчеева доходили до того, что солдаты, проводя большую часть дня на полковых учениях, по ночам принимались мыть полы, двери, стены, окна. С одной стороны, помещения буквально сияли, а с другой – все это привело к обратному результату, и число больных резко увеличилось.

А соблюдать санитарно-гигиенические требования в походной жизни было трудно. Часто военнослужащие были вынуждены селиться в домах гражданских жителей, мягко говоря, не отличавшихся чистоплотностью, где покои были запущены, грязны. В такой вот дом и был как-то «прописан» А. Т. Болотов, оставивший следующую запись в своих мемуарах: «Сии реи (избы) составляют у тамошнего беднейшего и гнуснейшего в свете народа (чухонцы) вкупе и избы и их овины: они и живут в них, и сушат свой хлеб, и кормят свою скотину, а что того еще хуже, из тех же корыт, из которых сами едят свою пудру или месиво. К вящему беспокойству нет в них ни единого окошка, ни единого стола и ни единой лавки, но дневной свет принужден проходить сквозь не растворяющуюся, а задвигающуюся широкую, но низкую дверь… Самая печь сделана у них не по-людски, но в одном против дверей угле в вырытой яме. Я ужаснулся, как увидел отведенную мне квартиру, и не понимал, как мне в такой тюрьме жить и препровождать целую зиму».

Но автору драгоценных сведений об армейском быте середины XVIII века не пришлось вкусить столь безобразных жилищных условий. Выход был найден следующий: «Я имел у себя изрядную светличку, которую солдаты нашей роты в одну неделю для меня построили. Светличка у меня была такая хорошенькая: два было в ней окошечка с бумажными рамами, а каравать, небольшой складной столик, скамеечка и складной стульце составляли мои мебели». Человек всегда стремится устроиться с удобствами, не правда ли?

Военное законодательство, регулировавшее до мелочей почти все стороны армейского хозяйства, быта, порою не могло учесть особенности отдельных индивидуумов – оно создавалось применительно к массе, к группе, к среднему уровню. Но человек в своей частной жизни не может не учитывать особенности окружения, индивидуальные свойства тех, кого видит постоянно, с кем живет рядом. Вот документ, показывающий то, что быт армейского общежития как тогда, так и в наше время часто зависит не от регламентов, а от личных особенностей живущих вместе людей: «От майора Алексеева предоставлено к суду письмо, поданное к нему таганрогского первого батальона от подпоручика Байбухтина, свидетельствующего, что он, Синельщиков, живучи с ним в одной казенной квартире, брал без позволения его ночью стоящие в сенях соленые огурцы и употреблял их для своей надобности, будучи при том столь неопрятен, что после него и все огурцы сделалися ко употреблению негодны, потому что он, исполняя у себя в горнице все естественные нужды, выбрасывал сии нечистоты собственными руками на улицу в окошко, а потом, не умывши рук, доставал ими из кадки огурцы, в чем, будучи приличен означенным подпоручиком Байбухтиным, принужден был заплатить за причиненный ему убыток» (1780 год).

Документ, несмотря на свою внешнюю анекдотичность, содержит немало ценного: во-первых, дает нам сведение о проживании офицеров на казенной квартире (конечно, в слободе, в казарме) в отдельных покоях; затем, что сени использовались для хранения некоторых продуктов питания; что офицеры, при помощи денщиков конечно, делали заготовки пищи. И вряд ли случай с нечистотами может служить аргументом в пользу мнения о нечистоплотности военных той поры – документ характеризует этот инцидент как нетипичный, выходящий из ряда вон. Надо думать, принужденный к уплате за испорченный продукт офицер прошел даже через судебное разбирательство и немало поплатился за свою нечистоплотность.

Все вышесказанное может навести читателя на мысль, что едва ли не всю службу солдат проводил или на квартирах, или в слободах. Нет, его предназначением было участие в сражениях, в походах, постоянная подготовка к войне в учениях. На квартирах же солдаты жили лишь зимой или во время кратковременных остановок при маршировании на далекие расстояния.

Итак, наступала весна, и полк в мирное время отправлялся в лагерь. Жены и дети военнослужащих, конечно, оставались в слободе, их переводили в одну из рот, где устраивали всех вместе в нескольких домах, а в опустевших казармах заколачивали окна, вынимали из печей вьюшки, все наличные вещи солдаты сносили в один дом, к которому приставлялся караул на все время отсутствия полка.

Выступали из города торжественно, с музыкой. Вообще заметим, что военная музыка, звучавшая на улицах Санкт-Петербурга в то время часто, кроме удовольствия могла доставлять горожанам и неприятности. В 1789 году по одной из улиц города шел лейб-гвардии Павловский полк, командир которого князь Б. В. Голицын приказал вдруг музыкантам играть. К несчастью, музыканты проходили тогда под окнами дома, где находилась беременная женщина. Ее испуг вызвал преждевременные роды и как следствие – смерть и ребенка и матери. Голицын был вынужден уйти в отставку.

Движение марширующей за городом колонны обставлялось строгими инструкциями. Солдатам предписывалось: «Будучи в пути, чтоб в посеянные поля лошадей отнюдь не пускали, посеянного хлеба не топтали, чтоб у здешних обывателей на свадьбы и на родины не ходили и ссоры никакой не чинили, а где будут стоять по квартирам, чтоб с господарями обхождение имели дружное и приятное, и сверх провианта ничего не требовали, и с шляхетством обходились бы порядочно и вежливо. А ежели что потребно лесу к починке телег и палуб, без ассигнаций или без позволения тамошних обывателей отнюдь не рубить под заплатою тем обывателям втрое; також обывательского сена, как и наперед сего жалобы бывали, что кражею свозили с поля и из лесов, чтоб того отнюдь не чинили, а ежели в том произойдет жалоба, то будет доправлено на виноватом втрое, и сверх того будут суждены военным судом» (1730 год).

Хорошо еще, если место назначения полка находилось неподалеку от города, но в дальних походах во время войны, когда в одном направлении начинали передвигаться огромные людские массы, всякая инструкция была бессильна придать походной колонне надлежащий армейский вид. Вот что наблюдал австрийский военный агент Парадеу в 1736 году, когда Россия воевала с Турцией: «При беспорядке обоза возы так между собой перепутываются и сцепляются, что армия принуждена иногда по 2 и 3 часа на одном месте стоять, тогда как воздух наполнен криком множества извозчиков. Русская армия употребляет более 30 часов на такой переход, на который другая армия – 4 часа. Всякая телега хочет обогнать идущую впереди, отчего сцепляются и перепутываются; скот, находящийся в тесноте, без пищи, беспрестанно погоняемый, падает мертвым, а который и приходит в лагерь, то такой слабый и измученный, что даже при траве и воде (что, однако, редко случается) не может в несколько дней поправиться».

Зачем такая масса транспортных средств, если основная масса войска шла пешком? Во-первых, пешком шли только нижние чины, а офицеры передвигались на лошадях. К тому же лошади перевозили и их «багаж», и, например, майор в походе Русско-турецкой войны 1735–1739 годов вез необходимые ему вещи на 40 подводах, а «обоз» гвардейского сержанта достигал 16 телег. Что говорить о генерале или генерал-фельдмаршале – их имущество везли на сотнях подвод.

Но большое количество транспортов требовало и полковое хозяйство. Миних, отправляя армию в поход, распорядился обеспечить 80 тысяч человек провиантом на полгода, и только лишь для этого понадобилось 40 тысяч подвод. Телеги были необходимы и для возки походных полковых жилищ – палаток, для патронных и картечных ящиков, для ядер, для разного слесарного, столярного, шанцевого инструмента, под полковую канцелярию и аптеку, под походную церковь, под раненых и под оружие раненых, которое те нести не могли. Всего по штату тех лет требовалось для полкового обоза не более 541 лошади. А на телеги еще нужно было поставить бочки с водой, так необходимой при походе в жарком климате. В каждом полку их имелось от 3 до 10, и столько же больших дубовых досок – при переправах эти бочки становились подобием понтонов.

Да, большие обозы сковывали армию, и военачальники, сделавшие стремительность передвижений одним из главных условий победы, старались обходиться ограниченным количеством подвод. А. В. Суворов и П. А. Румянцев боролись с избытком офицерских экипажей, на которых покоились тюки, сундуки и короба привыкших к барству офицеров. Особенно же не нравилось великим полководцам присутствие в обозе крепостных – офицерских «хлопцов». Указом Павла I «хлопцы» из армии были изгнаны, и командные чины могли пользоваться услугами лишь одних денщиков. Тот же законодатель сократил до минимума и офицерский экипаж: полковник, к примеру, теперь мог рассчитывать на карету и две повозки, капитан возил свое хозяйство не более чем в двух повозках, а субалтерн-офицеры были лишены даже этого транспорта и имели в своем распоряжении одну вьючную и одну верховую лошадь.

В условиях походной жизни, когда слободы были покинуты, а дома обывателей или не давали возможности разместить большое войско, или просто не было приказа прибегнуть к постою, для жилья устраивался лагерь. Уже в самый разгар Северной войны русская армия пользовалась четко сформулированными правилами по разбивке лагерей, и обязанность по их устройству возлагалась на обер-квартирмейстера. Например, в период боевых действий в Финляндии в 1712–1714 годах под его руководством вначале производились изучение, рекогносцировка местности от Петербурга до Выборга. Прибыв на место будущего лагеря, обер-квартирмейстер вначале выставлял для охраны пикет, под прикрытием которого приступал к разметке участка, где место для каждого полка, его размеры обусловливались размерами и характером ландшафта выбранного для лагеря района. Вначале намечалась линия по разбивке палаток рядового состава, затем поручиков и подпоручиков, в пяти шагах от которых должны были быть поставлены палатки штаб-офицеров. В двадцати шагах от последних обер-квартирмейстер не забывал предусмотреть место для офицерского обоза и поодаль, в десяти шагах от него, – для солдатского. Полк мог располагаться в одну, две и даже три линии, но всегда фронтом в сторону неприятеля.

Разметив место для лагеря, обер-квартирмейстер высылал навстречу подходившим войскам своих помощников – фурьеров или ротных квартирмейстеров, которые и приводили полк на подготовленное место, где точно указывали каждой части намеченный для нее участок. А потом уже начинал оборудоваться лагерь «добрым порядком» под руководством полковых квартирмейстеров.

Основным типом жилища для рядовых и офицеров в лагере являлась палатка, которая изготовлялась из полотна разного качества: толстого, тонкого, парусного. На «дело» походной палатки в 1711 году покупалось 150 аршин полотна, специальной тесьмой тщательно заделывались швы. А шились палатки ремесленниками-шатерниками из полотна русской работы, о качестве которого сохранилось свидетельство иностранного мастера парусных полотен Люберса, говорившего, что «матросы в Преображенском на халщовном дворе парусное полотно ткут против образцового заморского полотна, а лучших того за морем и ему, мастеру, ткать невозможно». Жили в палатке в среднем шесть человек, но так называемые «больнишные» палатки, постоянно возившиеся в полковом обозе, шили более просторными.

Как ни добротно было полотно русских палаток, однако теплым этот вид жилья нельзя было считать. В погожее, теплое время спасаться в ней от зноя, от дождя, от мягкой ночной прохлады можно было, но российские весны, осенняя пора или даже легкая непогода делали полотно плохой защитой. В 1758 году Ростовский гренадерский полк, вынужденный жить в лагере еще и в октябре, решил утеплить свои жилища следующим образом: палатки оплетались соломой, и делались маты, должно быть тоже из соломы, служившие солдатам подстилкой.

А вот еще один способ утепления палаток, свидетельствующий о том, как сильно развита в человеке способность находить средства для улучшения бытовых условий даже и тогда, когда обстановка практически свела эти средства к минимуму. «Что касается до холода, – пишет А. Т. Болотов, – претерпеваемого в нашей палатке, то кампанион наш нашел средство от оного и себя и меня сохранить. Он, приехав прежде в занятой лагерь, велел поставить наперед мою, а потом сверх моей свою капитанскую палатку и, нажегши жаровню полну жару, внес под внутреннюю палатку и через то так ее согрел, что я, приехав из походу, иззябши в прах, вошел в нее, как в сущий рай».

Уже во время Северной войны не забыли военные законодатели и о «харчевниках», торговавших разным пищевым и промышленным товаром. Они сопровождали армию в походе, а в лагере им отводились особые места, при обозе, чтобы они своим присутствием не нарушали лагерного порядка.

Уставные положения позднейшего времени в целом сохранили старый порядок. Его не могло нарушить стремление ротных командиров украсить, выделить свои линии-улицы. Для этого применялся и мелкий песок, которым посыпались дорожки, и дерн, служивший материалом для выкладывания разных фигур. Но особое внимание уделялось в лагере его чистоте. Кухни устраивались в стороне, чтобы отбросами не засорялись линии, скотину разрешалось бить лишь в строго установленных местах. По Уставу 1716 года ямы для отхожих мест разрешалось располагать не ближе двухсот шагов от лагеря, загребая старые и вырывая новые ямы через каждые 3–4 дня. В 1763 году устав уже рекомендует обсаживать нужники хворостом, а солдатам запрещается ходить в иные, кроме нужников, места, за чем внимательно смотрели часовые. Ямы рекомендуется теперь закапывать через каждые два дня. Не обошел вниманием столь важную проблему, как санитарно-гигиеническое состояние лагеря, и устав Павла I, в котором, правда, количество нужников пехотного полка ограничивалось тремя, а в лагере гусарского полка предлагали устраивать их почему-то в два раза больше – шесть.

Описанный выше лагерь, несмотря на некоторые рационализаторские хитрости вроде оплетенных соломой или поставленных одна на другую палаток, все-таки соответствовал уставному стандарту, но, случалось, лагерь полковой уже совершенно не походил на тот, что рекомендовался уставом. Вновь обратимся к столь ценному для нас источнику – запискам А. Т. Болотова: «…в палатках целое лето жить было несколько жутко и скучновато, и второе наше попечение было, чтобы как-нибудь обострожиться. Всякий офицер, который сколько-нибудь был в достатке, старался сгородить себе какую-нибудь избушку, а солдаты начали копать и делать себе землянки. Итак, не успело и нескольких недель пройтить, как позади полку явилась вдруг уже изрядная деревенька». Вот еще один пример того, как уставные приемы обеспечения людей насущно необходимыми вещами могут находиться с реальным положением дел в несминаемых, параллельных плоскостях. Законодатель позаимствовал в чужих краях метод испомещения солдат в течение длительного периода «от травы до травы» в палаточных лагерях, а те, кто вынужден жить в них, не желая мерзнуть, «острожатся», строят избы и роют землянки. А положение устава «работает», должно быть, лишь в более или менее короткое время походных остановок.

Но может быть, А. Т. Болотов привел в пример случай частный, нехарактерный? Опишем еще один лагерь, который устроен был близ Красной Горки, на южном берегу Финского залива. Шел 1741 год, началась война России со Швецией, под Красной Горкой расположились войска командующего Ингерманландским корпусом принца Гессен-Гомбургского. В лагере размещались несколько пехотных и кавалерийских полков, и поселение это, называемое в документах лагерем, ничуть не напоминало уставной палаточный лагерь. Вот какие постройки имел там, к примеру, Копорский полк: «Перед фрунтом: при знаменном карауле изб с печьми – 2, перемид – 18, буток – 12, полковая канцелярия – 1, изб и землянок штаб-офицерских – 24, обер-офицерских – 17, унтер-офицерских и солдатских изб с печьми – 93 и землянок – 20, в линиях же землянок обрубленных солдатских – 91, лазаретных изб с печьми – 5, пороховой погреб – 1, конюшня для государевых лошадей». Это же не лагерь, возразим мы, а настоящая слобода, в которой хватило места даже для бань и кузниц, а почти все офицеры имеют свои собственные избы и даже дома для «хлопцов», здесь есть и погреба, и чуланы! И все-таки это – лагерь, где жилища размещены по линиям. По-видимому, в самом начале на этом месте действительно поставили палатки по уставу, но в предвидении долгого «сидения» этот лагерь потихоньку «обострожился», офицеры принялись строить силами солдат свои избушки, а нижние чины, подражая командирам, или делали себе казармы-срубы, с печами даже, или рыли землянки «обрубленные», то есть выложенные внутри бревнами. Лагерь превратился в слободу – приближалась зима.