Текст книги "Быт русской армии XVIII - начала XX века"

Автор книги: Сергей Карпущенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 33 страниц)

I

Вчера прибыл я к месту моего нового служения. Странные чувства волновали меня; лег спать и, несмотря на страшную усталость, не мог заснуть ни на минуту во всю ночь; мысли: «как примет меня полковой командир», «как встретят новые сослуживцы» – не давали мне покою. Встал рано, вышел из дому в самом грустном расположении духа. Явился командиру; сколько мог заметить, он должен быть добрый человек, но большой оригинал. Встретил он меня ласково, приветливо, но срезал, как говорится, на первых порах.

– Скажите, пожалуйста, – сказал он, – какой расчет был у вас переходить к нам?

Я объяснил ему со всею откровенностью причину, по которой оставил место прежнего моего служения и имел честь поступить под его начальство.

– Так-с, очень жаль, – произнес он грустным тоном, – ведь наша служба не представит вам тех выгод, какими вы пользовались; оно правда, – добавил он после некоторого молчания, понизив голос, – что вы, будучи столь молоды, поступаете в полк прямо капитаном, следовательно, принимаете роту, а это чего-нибудь да стоит, это-с шаг в жизни; я, батюшка, тринадцать лет добивался этой чести; правда, время глухое было, – продолжал он, увлекаясь все более и более, – ведь на этом месте человек обеспечен, можно сказать, если только умно поведет делишки, так что овцы будут целы и волки сыты, но все-таки…

Тяжело мне стало от этой речи, я не дал докончить ему последнюю фразу, перебив ее просьбою не давать мне пока роты, а позволить осмотреться да попривыкнуть; тем более что я не думаю долго оставаться в полку.

– Очень хорошо, – сказал командир, – у меня же, кстати, в настоящее время и роты вакантной нет; конечно, я бы мог отнять у некоторых, потому что уж слишком по-пански руки в казну запустили, да жаль все как-то, знаете, – так вот и терпишь до поры до времени, авось образумятся. Да и вам, в самом деле, поосмотреться, поприглядеться к нашим порядкам надо: ведь у нас здесь совсем не то, что у вас там, – при этом он показал пальцем кверху, – здесь совсем другая обстановка; примете эдак роту зря, так и напляшетесь потом; того и гляди, под суд упекут, как пить дадут; а попривыкнете да поодержитесь, быть может, и не захотите бежать от нас, и все пойдет как по маслу. Итак, – заключил он, улыбнувшись, – роты я вам не назначу, а как гостю и старшему капитану в полку предпишу временно исправлять должность младшего штаб-офицера.

Поблагодарив командира за его любезность и получив приглашение заходить к нему на чашку чаю и на обед, коли своего дома не случится, я раскланялся с ним и отправился к представителям полка, или так называемым чиновникам; адъютанту, казначею и квартермистру.

Первый визит мой был к казначею, но не потому, что я хотел у него заискивать, а так случилось, по дороге. Наружностью изба, в которой помещался казначей, ничем не отличалась от других изб, отведенных для офицеров, но внутренняя обстановка поразила меня на первом шагу. В грязных и темных сенях, отделяющих летнюю избу от зимней, на протянутой веревке грациозно колыхались две женские юбки, такие же детские панталонцы, пикейное с фалборой одеяльце и много другого белья, ясно, принадлежащего не крестьянину, а его постояльцу.

– Здесь живет казначей? – спросил я нерешительно у черноглазой крестьянской девушки, пересматривавшей белье.

– Здесь, пожалуйте направо.

Но не успел я сделать ни малейшего движения, как указанная мне дверь отворилась, и я лежал в объятиях корпусного товарища, лучшего^руга детства.

– Л***, душа моя, – говорил товарищ, – насилу-то я тебя дождался; с месяц назад, как только прочел в приказе, что ты к нам переводишься, со дня на день поджидаю. Скажи, какими судьбами ты попал к нам?

– Нет, скажи лучше, как ты попал сюда, – ведь ты вышел из корпуса в кавалерию, в уланы, кажется?

– Спешился, вот и все; обстоятельства, братец, обстоятельства; да пойдем же в комнату, там потолкуем. Я познакомлю тебя с женой, она уж заочно давно с тобой знакома, – сказал казначей и, схватив меня за руку, потащил к дверям.

– Как, ты женат? – спросил я, совершенно озадаченный этой неожиданностью.

– Да, уж второй год женат, и сынишка есть.

– И ты с женой да еще с ребенком нянчишься в походе?

– Что делать: сама хочет. Ну да пойдем же в комнату, что мы в сенях-то стоим.

– Но я стесню твою жену, буду женировать ее. Ведь, я думаю, она только что встала, теперь всего восемь часов.

– Нет, брат, мы уже завтракать собираемся; она у меня по-военному, в пятом часу встает; а если ты ее будешь женировать, она уйдет в другую комнату.

– Да где же ты там нашел другую-то комнату? В избе?

– Ну, войди, войди только, сам увидишь.

Мы вошли.

Большая чистая крестьянская изба была разделена вдоль глухой деревянной перегородкой, которая посредине разделялась другою, идущею поперек избы, и таким образом представляла нечто вроде трех комнаток или клеточек; в каждую клетку вела особенная дверь.

– Мари, вот Л***, о котором я говорил тебе; он не хотел войти, боясь стеснить тебя, – сказал казначей, входя в избу.

– Не кричи так, Жан, – нахмурив брови, плаксивым голосом произнесла она, обращаясь к мужу, – не знаешь разве, что Саша только что лег спать, – сделав замечание мужу, она обратилась ко мне: – Очень, очень рада видеть вас, г-н Л. Муж мой с нетерпением поджидал вас, он так счастлив, что чуть даже не разбудил малютку; простите, что я при вас сделала ему выговор.

– Я на вашем месте еще не так наказал бы его, а просто за ухо.

– Нет, он у меня такой милый. – И она поцеловала мужа.

Казначей вспыхнул.

– Не взыщи, Л***, – сказал он, – она у меня такая институтка, что просто беда.

– В этом беды нет, а вот не терпите ли вы беды, живя в такой тесноте?

– У нас теснота? Что вы, Бог с вами, – сказала жена казначея. – Да чего же еще нам больше надо? Пойдемте, я вам покажу наши комнаты (с этими словами она подошла ко мне и взяла меня за руку). Только, пожалуйста, не стучите каблуками, не разбудите Сашу, он плохо спал нынешнею ночью. Вот видите, это наша спальня, – сказала она, введя меня в первую от дверей клеточку (чистота и опрятность, столь несродные с походным бытом, изумили меня). – Тут за стенкой детская, так что я слышу даже, когда Саша повернется, не то что заплачет, – видите, как удобно; а вот приемная и столовая. – Она указала рукой на часть избы впереди перегородки: – Чрез сени, на той половине, кухня и людская. Скажите, разве неудобно? Конечно, вам после петербургских палат это помещение кажется дурным, а нам хорошо, мы люди походные, боевые…

И она залилась звонким, непринужденным ребяческим смехом.

– Положим, пока на месте, оно и хорошо, а если двинуться далее, каково тогда будет?

– В походе мне еще лучше; у нас есть покойный тарантас, я еду за полком, ведь Жан – казначей, ему всегда для ночлега и дневок отводят лучшую избу; к тому же полковой штаб помещается постоянно в хорошей деревне.

– Мари, распорядись-ка завтраком. Л***, думаю, перекусить хочет, да и нам время, – сказал казначей, видимо недовольный наивной болтовней жены.

– Сейчас, мой друг, – сказала она, поцеловав мужа, и выпорхнула из избы.

– Да, счастлив ты, братец, – заметил я, когда хозяйка скрылась, – что тебе досталось такое сокровище; не удивляюсь теперь, что ты возишь ее с собою; она не бремя, а утешение. Скажи, где тебе Бог послал такое счастье?

– Да, я счастлив вполне; и если б только финансовая сторона была в порядке, просто и умирать бы не надо.

Я недоверчиво посмотрел на него.

– Ты давно уже в этом полку?

– Года два будет.

– А казначеем?

– Около того же времени; меня выбрали в казначеи через два месяца по прибытии в полк.

– И ты до сих пор не обеспечил себя?

– Что ты, смеешься или серьезно говоришь это?

– Чему смеяться, ведь казначеи везде и всюду наживаются, это аксиома.

– Нет правила без исключения; правда, воровать можно.

– Какой же расчет был у тебя переходить в пехоту?

– Мои старики желали, чтобы я был ближе к ним; к тому же и дела их расстроились, они не в состоянии были помогать мне; полк этот стоял тогда в их уезде, они и перетащили меня; прожил я с ними год с небольшим, женился и пошел таскаться по свету; вернусь ли опять когда-нибудь, одному Богу известно; все судьба, братец.

– И не раскаиваешься ты, что перешел?

– Жена заставляет забыть все, она за все вознаграждает.

– Ну, а каково товарищество у вас в полку?

Казначей махнул рукою вместо ответа.

– Плохо? – спросил я.

– Поживешь – сам узнаешь, всего насмотришься.

– Неужели нет ни одного порядочного человека?

– Что ты, что ты, разве я сказал это? Напротив, очень много прекрасных людей; ну, а есть и теплые ребята, в семье не без урода.

– А каких больше?

– Для меня первых больше, не знаю, как тебе покажется.

– Адъютант и квартермистр хорошие люди?

– Я живу с ними ладно, но в полку их не любят; адъютант, между нами будет сказано, отчасти горд, а квартермистр глуповат.

– Ну что ж, одно стоит другого.

– Был ты у полковника?

– Был.

– Ну, как он тебе показался?

– Кажется, добрый человек, но…

– Редкий человек, – перебил меня казначей, – лучшего командира сыскать трудно. Узнаешь его покороче – сам скажешь то же; есть, правда, у него некоторые странности, много темных взглядов на вещи, но кто не ошибается в жизни? Конь о четырех ногах, да и то спотыкается. Ты какую роту принимаешь?

– Я не принимаю никакой, я буду исправлять должность младшего штаб-офицера.

– Вот и прекрасно; в каком батальоне?

– Не знаю, но это, я думаю, все равно.

– Ну не совсем; впрочем, главное, мне хотелось быть с тобой, а как ушлют в третий, так не часто будем видеться – он стоит в тридцати верстах отсюда.

– А в этой деревне какой батальон?

– Здесь только дежурная рота; хочешь, я устрою, чтоб тебя назначили в 1-й батальон, он расположен всего в двух верстах от штаба.

– Сделай одолжение, мне все равно.

– Простите, что я так долго возилась в кухне, – сказала раскрасневшаяся от жару хозяйка, возвращаясь в комнату, – но Трофим наш ничего не понимает, все самой надо. Что, Саша не просыпался?

– Нет, спит спокойно; да где же няня? – спросил казначей.

– Разве не знаешь, что сегодня стирка? Она весь день с бельем провозится. Жан, накрой стол, я сейчас велю подавать завтрак. – И она убежала снова.

Только что мы принялись с казначеем за сервировку, ребенок заплакал, хозяин забыл и меня и стол, бросился в так называемую детскую, схватил ребенка на руки и начал баюкать, напевая какие-то нескладные, но очень усыпительные песни.

«Вот где кстати поговорка: нужда скачет, нужда пляшет, нужда песенки поет», – подумал я и продолжал один накрывать на стол.

Минут через пять явилась хозяйка с блюдом в руках в сопровождении небритого денщика также с блюдом и двумя графинами.

– А где Жан? – спросила она.

И, не дождавшись ответа, порхнула за перегородку, хотя там уже смолкли и писк и песня.

– Уснул, слава Богу, – сказала хозяйка, на цыпочках выходя из детской, – теперь мы можем закусить спокойно.

Позавтракав, казначей начал одеваться, взял портфель с бумагами, расцеловал жену, перекрестил малютку, и мы вышли из избы: он – к командиру, а я – к адъютанту и квартермистру.

Адъютант и квартермистр принадлежали к разряду «теплых ребят», по выражению казначея. Адъютант принял меня в халате, при входе едва поднялся с места и, указав рукой на близстоящий стул, тоном покровительства произнес:

– Садитесь.

Я сел.

– А вы ведь просрочили, – сказал он, лукаво улыбаясь, – вам уж давно срок, давно надо было бы явиться; ведь уже более месяца, как вас перевели.

– Так, но я не думаю, чтобы я просрочил, мне и сроку назначено не было.

– Но вы не беспокойтесь, – продолжал адъютант, – это ведь от вас зависит, это в наших руках, мы не подвергнем вас ответственности, мы своих не выдаем. Были вы у полковника? Назначил он вам роту?

– Был, но я роты не приму, а буду за младшего штаб-офицера.

– Да? – адъютант сдвинул и нахмурил брови. – Впрочем, это я подал эту мысль, – продолжал он, просветлев немного. – Он ведь без меня ни на шаг, я его вот как в руках держу, – При этом он сделал жест наподобие того, как кучер держит вожжи, и так далеко выдвинул вперед руки, что я должен был со стулом податься назад. – Извините, нельзя, знаете, иначе. Дай волю, так зазнается. Как вам понравилось наше общество офицеров?

– Я еще никого не имел удовольствия видеть.

– Гм… ничего, служить можно, правда, с горем пополам, но можно; конечно, я никогда бы не служил здесь с моим образованием – я ведь воспитывался в университете (впоследствии оказалось, что это было сказано только для красного словца). С моими связями можно было бы и не служить вовсе, но в настоящее трудное время как-то совестно лежать на боку, нынче все порядочные люди служат. У вас есть состояние?

– Нет, никакого.

– Вам не родственник ли дежурный штаб-офицер нашего корпусного штаба?

– Да, родной дядя.

Адъютант вдруг переменил тон.

– Извините, что я принимаю вас в таком неглиже, – сказал он, захватывая левою рукою халат у горла, а правой поправляя полы его, – но я только что встал – всю ночь не спал, завален работой. Не угодно ли чаю?

– Нет, благодарю.

– Да-с, работа у меня страшная, но я ее не боюсь. Жаль одно, что никакого поощрения или, так сказать, возмездия за труды не видишь; правда, я получаю от полкового командира триста рублей серебром в год, – иначе нельзя, согласитесь, кто же для него даром трудиться станет; сам ведь он ни бельмеса не смыслит, все я; ну да что значит его триста рублей? Так, сквозь пальцы пройдут, что и не заметишь; в один дивизионный штаб за годовые отчеты рублей двести, пожалуй, а то и двести пятьдесят заплатить надо, – что же останется? Конечно, я этот расход на счет полковому командиру ставлю, нельзя баловать, сам ведь не догадается, а все-таки поощрения за труды никакого не бывает; здесь ведь не то, что в гарнизоне, – там у адъютанта почти каждодневные доходы есть. Правда, что наша служба благороднее, но зато тут разве только от продовольствия музыкантской команды кое-что перепадет, – ну и все; а вот казначей и квартермистр – это другая статья.

– Что квартермистр? Что тебе надо? – сказал, входя в комнату, рослый рябоватый мужчина лет тридцати в шинели из серого солдатского сукна.

– А вот один и сам налицо, – сказал адъютант, обращаясь ко мне, – позвольте вас познакомить. Поручик Тухолмин, рекомендую – новый товарищ, капитан Л***.

– Приятно познакомиться, – басом произнес квартермистр, – давно вас поджидаем. Добро пожаловать.

– А я вот тут знакомлю капитана с нашим житьем-бытьем.

– Плохое житье, батюшка, понаплачетесь вдоволь, – сказал квартермистр. – Это не то, что у вас там было: тут всякая дрянь, с позволения сказать, тебе в глаза тычет, неприятностей не оберешься; конечно, я плевать на все хочу, а все же неприятно, согласитесь; будь еще полковой командир порядочный человек, все бы ничего, а то такая выжига, чтобы не сказать хуже, что и не приведи Бог.

– Но мне он очень понравился, – сказал я, – и казначей о нем хорошо отзывался.

– Да, еще бы казначею нехорошо отзываться. Рука руку моет, – заметил, лукаво улыбаясь, адъютант и искоса взглянул на квартермистра.

– И обе чисты бывают, – добавил квартермистр. – У них ведь все неделенное, заодно управляют. Да, казначейская часть – это лафа, это не то, что наша.

– Отчего ж это? – спросил я.

– Да так, наша часть грязная, а у них все начистоту.

– Помилуйте, что же может быть чище вашей части, продовольствие людей…

– Ну да, уж про это мы знаем; примете роту, так увидите, рук марать не стоит, крохи перепадают; а по казначейской части штуки да куски в карман лезут; конечно, такая разиня, как наш казначей, многого не составит, а дай-ка мне эту должность, я бы показал себя. Да что говорить, знаем мы, где раки зимуют. Обиднее всего то, что квартермистр хоть и в ничтожной, а все-таки в постоянной зависимости от казначея, тогда как казначей и знать нашего брата не хочет, разве только сальной свечкой одолжится, чтобы итоги да траспорты в книгах смазать для удобнейшего и скорейшего уничтожения сих последних крысами и мышами.

Я улыбнулся невольно, хотя разговор этот начинал мучить меня, и, чтобы положить ему конец, обратился с просьбою к квартермистру отвести мне избу.

– Можно, – сказал квартермистр, – только все порядочные заняты, посмотреть надо будет.

– Да им, я думаю, можно будет отвести избу, где помещается полковой госпиталь, – решительно заметил адъютант.

– Ив самом деле, – произнес Тухолмин, – этих лежебоков и в сарай поместить можно.

– Помилуйте, из-за меня тревожить больных! – почти вскрикнул я, испугавшись такого решения.

– Вздор! Это не ваше дело, ведь он пошутил, сказавши «в сарай»; мы их в другую избу, только похуже теперешней, переведем, – сказал адъютант, – вот разве только Густав Федорыч заупрямится.

– Посмотрю я на этого немца! На всякого лекаришку прикажете еще внимание обращать. Нет, много будет, пусть его орет, ничего не возьмет, только надорвет глотку! – запальчиво произнес квартермистр.

– Нет, ради Бога, не делайте этого для меня. Я вас прошу, отведите мне какую-нибудь избу, мне везде хорошо будет, а не то я на постоялом дворе останусь.

– Ну, как хотите, насильно мил не будешь, а напрасно не желаете, нам это ровно ничего не значит, – сказал квартермистр. – А коли немца-доктора боитесь, так не стоит труда; если всякому потачку давать, того и гляди, что тебе весь полк на шею сядет; ну, а избу мы вам все-таки найдем порядочную, – добавил он после некоторого молчания.

– Очень буду благодарен, только, пожалуйста, не стесняйте никого, иначе мне крайне будет неприятно. – С этими словами я поднялся, чтобы уйти.

– Куда же вы? – закричали в один голос адъютант и квартермистр.

– Пора домой, надо разбираться с вещами, да и вам, господа, вероятно, пора с докладом к полковнику, казначей уже давно пошел.

– Да, он известный выскочка, – сказал адъютант. – Ну, а нас подождет. Вы где обедаете сегодня? Приходите к полковнику.

– Как же я приду, он меня не звал.

– Ну, я вас зову, это все равно.

– Может быть, но, благодарю вас, я уж отобедаю дома или у казначея.

– Что за вздор, приходите к полковнику, – повторил адъютант.

– Вы, может быть, боитесь объесть его? Но ведь он тоже не свое ест! – добавил квартермистр и разразился громким хохотом.

– Прощайте, господа, – сказал я, – очень рад, что имел случай познакомиться с вами.

– И мы тоже, – произнесли оба вместе.

– Заходите почаще, я живу здесь рядом, – добавил квартермистр.

– Непременно буду, постараюсь, – сказал я, затворяя за собою дверь.

II

Прошло более трех месяцев, как я был в полку, а мало успел познакомиться с обществом офицеров; они не слишком жаловали полковой штаб (где мне предписано было жить) и наезжали редко, разве только по обязанностям службы; ротных командиров я знал всех в лицо и по фамилиям, но сойтись с ними, узнать их покороче, при всем желании никак не мог: они как-то избегали, дичились меня, во-первых, потому, что я (по выражению некоторых) был чужого поля ягода, а во-вторых, жил в полковом штабе; с младшими же офицерами полка я вовсе знаком не был и не видел почти никого из них. Большую часть времени проводил я у казначея и полкового командира.

Полковник полюбил меня, как родного, обращался со мной не как начальник, а как лучший товарищ, и хотя мы во многом не сходились, но наши частые беседы и задушевные разговоры были истинно дружеские. Не знаю, чем объяснить это; тем ли, что он считал меня временным, случайным гостем, или его добродушием, – во всяком случае я ему равно признателен. Из лиц, живших в штабе, кроме тех, о которых говорил выше, я познакомился довольно коротко с полковым штаб-лекарем Густавом Федоровичем Зоннером, добрым, честным, благороднейшим немцем, прекрасно знавшим и добросовестно исполнявшим свое дело, и с моим ближайшим начальником, командиром 1-го батальона майором Каратаевым.

Майор Каратаев, рослый, видный мужчина, баловень счастья (как его звали в полку), еще в молодых летах и в маленьких чинах всегда был отличаем и протежируем начальством, то есть его посылали всюду на ординарцы и во всевозможные почетные и видные караулы, а в заключение, в знак особенного начальственного благоволения, отправили в Образцовый пехотный полк для усовершенствования в деле вытягивания носка и салютовки. Повезло и тут Каратаеву: новое начальство не могло нахвалиться им, видело в нем олицетворенную грацию и решило оставить его в кадрах; но тут вышло маленькое обстоятельство, совершенно неслужебное, но повредившее по службе. Жена, или сестра жены, или нечто в этом роде одного из начальников майора (в то время поручика), видя общее начальническое внимание к Каратаеву, стала со своей стороны и по-своему являть к нему особенное расположение; не знаю, как, кто и зачем, но дело в том, что майора в одно прекрасное утро совершенно для него неожиданно отправили к месту прежнего служения, наградив достойно и снабдив одобрительными отзывами.

Приехал майор в полк, но уже не тем, каким оставил его, приехал оперившимся, с познаниями, с деньжонками; завел лошадей, повел большую игру, – словом, задал тону, зажил барином. Разговор майора стал пестреть французскими фразами, иногда довольно нелепыми, но тем не менее французскими. Майор мало обращал на это внимания, он шиковал, он тонировал и до того дал знать себя, что в полку смотрели на него как на что-то необыкновенное и прозвали «непостижимым». Но непостижимый майор очень постигал себя и сферу, в которой обретался; и, к чести его отнести надо, остался славным товарищем, веселым собеседником, справедливым, добросовестным начальником и благороднейшим человеком, готовым на всякое дело. Часто убивал я время, слушая его восторженные рассказы на любимую тему о житье-бытье в Образцовом полку, о летах его молодости, или, как он сам выражался, быстро, бурно и невозвратно пролетевшей молодости, о временах амурных похождений.

Полку было назначено движение вперед. Полковой командир потребовал меня к себе.

– Вчера был я у начальника дивизии, – сказал он, – и он требует, чтобы вы приняли роту; он изъявил даже мне свое неудовольствие, что вы до сих пор не командуете.

– Но ведь я, полковник, как вам небезызвестно, со дня на день ожидаю откомандирования, – сказал я.

– Вы уж четвертый месяц ожидаете со дня на день, а все нет толку, Бог даст, и останетесь; знаете, мне бы очень не хотелось расстаться с вами.

– Очень вам благодарен, полковник, но я не переменяю своего намерения.

– Ну, что будет, то будет, а пока роту все-таки принять надо. Не обижайтесь, – сказал он, помолчав немного, – если я вам дам несколько полезных советов; я вас полюбил с первого разу и теперь хочу говорить, как отец с сыном. Уверен, что вы поймете меня. Рота у нас, – продолжал полковник, – нечего греха таить, кому это не известно, – капитал, с которого ротный командир получает проценты; но один, изволите видеть, довольствуется законными, а другой, как ростовщик, берет безбожные, и все ему мало; он так и норовит, как бы весь капитал к рукам прибрать.

– Что же из этого следует? – спросил я.

– Прошу вас, – сказал полковник, протянув мне руку, – я знаю, вы благородный человек, довольствуйтесь законными, не обижайте бедных солдат, им и без того трудно.

– Помилуйте, полковник, за кого вы меня считаете? – вскричал я. – Да если б я дерзнул подумать о том, чтобы взять копейку с роты, я был бы подлецом в собственных своих глазах.

– Только бы в своих и были, – довольно сухо отвечал командир. – И к чему крайности? – продолжал он тем же тоном. – Не брать вовсе – нельзя, благоразумная экономия необходима; есть случаи, где с вас же спросят, откуда тогда возьмете?

– Но подобных случаев быть не может и не должно быть, если все командуют добросовестно.

– Вам так кажется? Ну вот, если я, например, потребую, – что обыкновенно и делается, – чтобы вы построили на всю роту новые фуражки или сделали бы новые галстуки да набрюшники; что, из своего кармана вы это делать будете, коли не запаслись экономией?

– Но вы этого не потребуете, если не отпустите суммы на эти предметы.

– Я, батюшка? – сказал полковник, как бы испугавшись моих слов. – Да я-то из каких сумм? Нет, на этот случай должна быть экономия; мало ли мы, полковые командиры, подобных случаев на себе испытываем, – нам ведь тоже потачки не дают, беспрестанно требуют, чтобы мы распорядились экономическим или хозяйственным образом, а сумм не отпускают.

– Но ведь казна отпускает, куда же все это идет?

– Ну, уж про это старшие ведают, – сказал полковник, принужденно улыбаясь. – Да вот, например, пуговицы, – продолжал он, видимо, обрадованный, что напал на эту мысль. – Казна отпускает бессрочно только на один мундир, а ведь я от вас буду требовать, а старшие от меня потребуют, чтобы на всех трех мундирах пуговочки-то все сполна были – откуда вы их возьмете?

– Если это так, то подобный расход и для роты не может быть обременителен; можно купить пуговиц на счет съестной или экономической суммы, какие там у вас существуют в ротах.

– Суммы в ротах существовать-то существуют, да кто же дозволит вам вывести из них расход на пуговицы? Разве на капусту покажете, а пуговиц купите, – это можно, это бывает, но все же неприятности могут быть, если проверят да увидят, что у вас месячный расход более, чем в другой роте.

– По-моему, легче перенести замечание начальника, чем упрек совести.

– У всякого, батюшка, свои понятия; действуйте, как хотите. Я считал за долг предупредить вас и свое сделал, совесть моя чиста перед вами.

– Очень вам благодарен, полковник. Поверьте, что умею ценить это.

– Не совсем, кажется; ну, довольно об этом.

– А какую роту прикажете принять мне?

– Я вас прошу подтянуть мне 3-ю мушкетерскую, ею командует поручик Сбруев и распустил донельзя, только хапать и умеет.

– Когда же прикажете принять?

– А вот сегодня после обеда будет общая поверка сумм, вы примете деньги, а на завтрашний день, пожалуй, и роту. Вы ведь у меня обедаете?

– Если позволите.

– Ну и прекрасно.

После обеда, часу в пятом вечера, все власти полка начали собираться в избу к командиру. Полковник был в приятном расположении духа, при входе батальонных командиров вставал со своего места, подавал руку вошедшему и просил садиться; ротных же командиров приветствовал только легким наклонением головы и приглашением садиться не удостаивал, но зато у всякого, ласково улыбаясь, расспрашивал с участием о благосостоянии и благополучии роты.

Когда все собрались, явился казначей в сопровождении ефрейтора, писаря и двух рядовых, несших полковой казенный ящик; ящик поставили на двух табуретах сзади длинного стола, пред срединой которого воссел сам полковник; по сторонам его поместились батальонные командиры, а по концам стола сели квартермистр и казначей; адъютант стал пред срединой стола, против полковника; ротные же командиры разместились по стенкам. Началась поверка. Ротные командиры вызывались полковником поочередно, по старшинству рот; когда вызываемый подходил к столу, писарь вынимал из полкового казенного ящика небольшой ящичек, принадлежащий роте, подавал его полковому командиру, который чрез адъютанта передавал его ротному. Ротный командир отпирал ящик, вынимал деньги, пересчитывал, отделял излишние, или так называемую передержку, и затем остальные деньги вместе с ведомостью передавал снова полковому командиру; полковник проверял деньги по ведомости, выдавал ротному командиру требуемую сумму для дальнейшего расхода, подписывал новую ведомость и препровождал все казначею; казначей брал ключ у хозяина ящика, укладывал деньги, запирал, запечатывал ящик и опускал его в полковой казенный. Затем требовался следующий ротный командир, и с ним повторялась та же история.

Неудивительно, что при подобном доверии к ротным командирам и при подобном способе поверки суммы все находились в наличности; но удивительно и странно то, что у всякого ротного командира оказывались еще излишние деньги, рублей восемьдесят, сто и даже более; нужно полагать, что это была благоразумная экономия.

Когда поверяли 3-ю роту, полковник подозвал меня, велел пересчитать и проверить по ведомости деньги, выдал на расход триста рублей серебром и затем передал мой ящик и деньги казначею.

По окончании всей поверки полковник потребовал командира 3-й роты.

– Сбруев, – сказался, – извольте сдать роту на законном основании капитану Л***; у вас в роте много неисправностей. Капитан, – добавил он, обращаясь ко мне, – прошу вас все это исправить; вами, поручик, я был крайне недоволен.

Поручик поклонился.

– Мое почтение, господа, – сказал полковник, обращаясь к обществу, и шаркнул ногой.

Все поклонились молча и гурьбой высыпали на улицу.

– Когда вы думаете приступить к приемке? – вкрадчивым голосом спросил Сбруев, когда мы вышли из избы.

– Это будет совершенно зависеть от вас, – сказал я. – Если у вас все готово к сдаче, то хоть завтра.

– К чему такая поспешность, капитан? Знаете русскую поговорку: «Поспешишь – людей насмешишь»? У меня еще бумаги не готовы.

– Когда же они будут готовы у вас?

– Недельки через две; кстати, тут и месяц кончится, а то как же я книги закончу?

– Как, через две недели? Сегодня будет в приказе.

– Приказ – это последнее дело; вам же легче будет принимать, когда я все закончу и приведу в порядок; к тому же я более двадцати дней в этом месяце продовольствовал роту, так я выписку составлю^[53], а то вы, пожалуй, чего доброго и собьетесь в моих счетах и записях.

– Помилуйте, ведь через неделю полк выступает в поход, так неужели мне на походе роту принимать прикажете?

– Приказывать не смею, но посоветовать считаю за долг; на походе исподволь попривыкнете к людям – там суеты меньше; так, не суетясь да не торопясь, все вещи по описям примете, пересмотрите хорошенько.

– Но как же я смею это сделать, когда мне приказано принять роту немедленно на законном основании?

– Мало ли что приказано; ну, если боитесь, сходите к полковому командиру, объясните ему, что у меня бумаги не готовы; поверьте, я говорю и советую это для вашей же пользы, чтоб вам до первого числа позволили командовать только по наружной части; к первому же числу я все исправлю, все чисто, до единой нитки сдам.

– Пожалуй; не в моих правилах стеснять кого-нибудь, и если это вам необходимо, то я готов просить полковника.

– Ну, а если он не согласится? – вопросительно взглянув на меня, заметил Сбруев.

– Согласится, я почти в этом уверен, – утвердительно отвечал я, зная доброту и снисходительность полковника.

– Ну, так идите же, – сказал Сбруев, – а я подожду вас здесь.

– Не лучше ли нам идти вместе?

– Ловко ли будет?

– Я думаю, ловче, чем одному идти.

– Пожалуй, пойдем.

Мы пошли.