Текст книги "Быт русской армии XVIII - начала XX века"

Автор книги: Сергей Карпущенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 33 страниц)

Я объяснил командиру причину, по которой не могу принять роту тотчас же; Сбруев подтвердил мои слова, и полковник, как я и ожидал, разрешил мне командовать ротой до первого числа только по наружной части; когда же мы выходили из избы, он отвел меня в сторону и сказал:

– Повторяю вам, будьте осторожней и осмотрительней при приемке.

Возвратясь домой, я поспешил раздеться и лечь, думая хоть во сне отдохнуть немного и забыть разнообразные впечатления дня; но сон давил меня тяжелым кошмаром. Только я закрывал глаза, смутные мысли мои начинали рисоваться поразительными картинами; я видел худого, бледного солдата, а тайный голос твердил мне: «Вот она, благоразумная экономия»^[54]. «Безгрешные доходы»^[55] представлялись мне в виде ограбленного селения разоренных поселян, и мне вдруг становилось тошно, позывало на рвоту; я вскакивал с постели, закуривал папиросу, ложился и забывался снова. Мне чудилось, что я начинаю заниматься чеканкой пуговиц, чеканю их из колоколов, снимаемых ночью потихоньку моими солдатами с колоколен сельских церквей; чеканю их из орудий, воруемых из-под носа спящего часового, чеканю с жадностью, с такою же, как ворую, чеканю по мильону в минуту, нашиваю эти пуговицы в пять и в шесть рядов на мундиры моих солдат; наконец, меня хватают, отдают под суд, но не за воровство, а за то, что у моих солдат больше пуговиц на мундирах, чем в других ротах; меня ведут в цепях, а Сбруев бежит сзади и кричит: «Что, не говорил я вам, что поспешишь – людей насмешишь?! Чеканили бы исподволь, так и хлопот бы не было». И с этими словами он толкает меня в пропасть, на дне которой лежат сторублевые ассигнации – благоразумная экономия ротных командиров; я лечу и падаю в объятия казначея, он на руках выносит меня на чистый воздух, я вздыхаю свободнее и просыпаюсь.

Наутро я принял 3-ю мушкетерскую роту под свое начальство по наружной части.

III

Пять лет спустя по приеме роты я вступил с нею в поход. Люди, привычные к походу, шли бодро и весело; тридцати-, а иногда сорокаверстные переходы мало их утомляли. Сбруев ехал квартирьером пред моей ротой и распоряжался приготовлением пищи.

Прошла неделя похода, а благоразумными распоряжениями Сбруева рота всего два дня продовольствовалась из котла, остальное же время состояла на иждивении жителей. Подобное радушие со стороны поселян, чрез владения которых прошла уже не одна тысяча войск, стягивающихся к Севастополю, чрезвычайно меня удивляло, тем более что положение некоторых было крайне бедственное. Приближалось 1-е число следующего месяца; 30-го была дневка. Сбруев засел за работу и усердно занялся составлением так называемой выписки.

– Чем это вы так усердно занимаетесь? – спросил я, видя, что пот ручьями струился по его лицу, а пальцы не переставали работать на счетах. – Не нужно ли помочь вам?

– Нет, благодарю, сам покончу; в этом деле надо иметь много соображений.

– Какие тут соображения – ведь вы выписку составляете?

– Да.

– Ну так что же? Не понимаю, зачем сами хлопочете: приказали бы писарю выписать расход из книги артельщика, которая вами ежедневно проверяется, просмотрели бы только эту выписку – вот и вся недолга.

– Что?! – закричал Сбруев удушающим смехом. – Эдак будете составлять, так и по миру пойдете; эдак, пожалуй, всякий мальчишка составит; нет, батенька, тут надо иметь бездну соображений, чтоб самому впросак не попасть да и других не подкатить.

– Что это значит? Я уж тут ровно ничего не понимаю.

– А вот поймете. Чрез полчаса соберутся сюда все ротные командиры батальона для совещания, так вот и увидите да и поучитесь.

В самом деле, не более как чрез полчаса времени собрались все ротные командиры.

– Ну что, Семен Лукьяныч? – спросил Сбруева командир 1-й роты. – Почем нынешний месяц говядинку-то покупали?

– Дорого, канальство! – серьезно ответил Сбруев. – По четыре рубля восьми гривен за пуд платил.

– А у меня по четыре с полтиной выставлено, – с сожалением заметил тот же командир. – Ну да не беда, разница невелика, сойдет, быть может.

– Конечно, сойдет; а вы, господа, почем показали? – сказал Сбруев, обращаясь к другим присутствующим. – Ты, Творжицкий, вероятно, дороже хватил?

– Молчу, значит, идет, – резко отвечал Творжицкий, командир 4-й роты.

Затем они стали сравнивать свои выписки; гармония как в целом, так и в частностях оказалась полная, точно они предварительно сговорились в ценах и количестве.

– А вы сколько дней показали, господа, что мы продовольствовались жителями? – спросил Сбруев, обращаясь к обществу. – Как бы нам в этом не промахнуться, расходы ведь одинаковы. Я всего два дня показываю.

– Как – два дня? – заметил я. – Мы всего два дня кормились из котла, а остальное время продовольствовались жителями.

– Ну, уж это не ваше дело, – заметил Сбруев.

– Как не мое, ведь ротой мне придется командовать; надеюсь, что имею право заботиться о ее интересах.

– Ну, когда будете командовать, тогда и заботьтесь, а пока не командуете, так и заботиться и хлопотать не о чем: пока я за все отвечаю.

Тут только спохватился я, какого дал маху, согласившись принять роту по наружной части, и понял, какие книги не были готовы у Сбруева.

– Не в ответе дело, но я не могу позволить вам грабить солдат! – сказал я запальчиво.

– Слышите, господа, грабить! – заметил Сбруев, улыбаясь. – Да кто же их грабит? Ведь они же с голоду не помирали, сыты были, ракальи, а если б жители кормить не согласились, пришлось бы расходовать из их сумм.

– Но не пришлось, так и слава Богу, роты у нас и без того небогаты, надо беречь копейку на черный день.

– Об этом, батенька, не нам с вами толковать – казна позаботится, ее жалеть ничего.

– Но разве это благородно?

– Даже высокоблагородно.

Все улыбались.

– Я вижу, что вы шуточками хотите отвертеться, – продолжал я, – но я говорю серьезно, что не позволю вам показать неправильно; в противном же случае доложу полковому командиру, что выписка ваша составлена неверно.

Все общество переглянулось.

– Это уж не по-товарищески будет! – заметил Творжицкий.

– Но согласитесь, что воровать неприлично, и дозволить грабить солдат невозможно.

– Вот, затвердила сорока Якова одно про всякого, – сказал Сбруев. – Что его слушать, господа, далось ему слово «грабить», он и твердит его, как попугай. Так сколько же дней вы, господа, показываете?

Общество переглянулось снова и бросило искоса свирепый взгляд на меня.

Мне стало страшно неловко, но, взволнованный последним заключением Сбруева, я подошел к нему и сказал:

– Понимаете ли вы, что я не шучу, и повторяю вам, что, если вы осмелитесь показать хоть одним днем меньше, я донесу рапортом.

– Пожалуй, я покажу верно, – совершенно хладнокровно отвечал Сбруев, – только вы потрудитесь за сохранение сумм вашей будущей роты заплатить мне все, что было мною израсходовано по тому случаю, что жители кормили людей.

– Что вы тут могли израсходовать? – спросил я.

– Коли не знаете, так и не совались бы. Видно вы, батенька, только задним умом крепки; небось жители так и станут кормить вас, если не заплатишь старосте, сотским, десятским и прочей сволочи, чтоб они приказали миру продовольствовать людей, а в случае приезда начальства показали бы, что нет удобного помещения для варки и что жители добровольно вызывались кормить. А, что – прикусили небось язычок?

В самом деле, я сделал в эту минуту странное движение губами, но не потому, что прикусил язык, а потому, что мне вдруг стало ясно: и радушие жителей, и передовые поездки Сбруева, и все его хлопоты. Я хотел сказать что-то, но, пораженный своим открытием, вдруг остановился.

– Да вы напрасно беспокоитесь, капитан, – сказал командир 1-й роты. – Ведь в полковом штабе по квитанциям видно, где кормились из котла, где продовольствовались жителями, так, что ни покажи, нам не поверят, а исправят по-своему.

– Так зачем же вы показываете несправедливо, когда даже сами знаете, что вам не поверят?

– А вот для чего: ведь сверять квитанции с выписками не будут, это вздор, а просто, если мы покажем два дня, нам сделают четыре; так если мы по всей сущей справедливости пять или шесть дней выставим, нам, пожалуй, и восемь вкатят, тогда поди и разговаривай; у нас квартермистр такой, что не приведи Бог, никакого товарищеского чувства не имеет; ну, да уж и несдобровать ему.

– Помилуйте, да кто же смеет сокращать и марать ведомость, если она правильно составлена?

– Потому-то правильно и составлять нельзя; вот, например, мы теперь составили месячную выписку рублей на четыреста каждый, а если в полковом штабе триста оставят, так и слава Богу, а то и до двухсот другой раз поуничтожат.

– Кто же это сокращает?

– Сначала квартермистр уравняет все выписки по самой шее, потом подаст полковнику, тот и давай крестить; у вас, положим, например, написано, что куплено говядины пятнадцать пудов, заплачено за пуд по четыре рубля восьми гривен, а он выставит, что куплено двенадцать пудов и заплачено по три рубля семи гривен за пуд, – и так далее во всем; и до того сократит, что как пришлют к вам обратно, так и увидите, что итог-то наполовину меньше; а уж в каком виде прислали, так и в книгу шнуровую вносить надо; они ведь только о том думают, чтоб самим быть сытым, а другой хоть с голоду околевай, им все равно.

– Помилуйте, господа, у вас вовсе нет самолюбия, – сказал я, обращаясь ко всем присутствующим. – Как же дозволить пачкать подписанную вами ведомость? Если вам доверили часть, то к вам и должны иметь доверенность.

– То-то, что не доверяют. Что будете делать? Затем вот выписки выдумали. То ли было дело, как позволили бы прямо в шнуровую книгу заносить? Там уж марать не могли, – заметил Творжицкий.

– Откуда же, из каких сумм те, кто правильно показывают, пополняют то, что им посократят?

– Вот уж именно, что на всякого мудреца довольно простоты! – заметил Сбруев. – Да разве бывают такие? Нет, батенька, мы, товарищи, друг дружку не выдаем; затем и совещаемся, и, коли правду сказать, как они там ни марай себе, а мы все-таки никогда не внакладе.

– Значит, на те деньги, которые вы выводите в расход за месяц, можно было прекрасно кормить роту месяца три.

– Мы, батенька, этого не рассчитывали. Займитесь, коли вам делать нечего, – сказал Сбруев и, обратившись к обществу, добавил: – Пойдемте-ка, господа, в избу к Творжицкому, там нам никто мешать не будет; с этим барином, как я вижу, пива не сваришь. – При этом он указал рукой на мою персону, взял фуражку и вышел из избы; все последовали за ним.

– Вы не сердитесь на него, не стоит, – сказал мне командир 1-й роты, остановившись в дверях, – он ведь у нас из бурбонов.

«Все вы теплые ребята, – подумал я, когда они вышли. – Устрою же я вас, голубчики».

Но устроить я только пообещал да при том и остался.

Отдохнув немного после тяжелых впечатлений, произведенных на меня этим домашним комитетом, и произнеся в утешение: «Блажен муж, иже не иде» и т. д., велел я оседлать лошадь и отправился к казначею.

Тут я дал полную волю своему негодованию и, с ужасом рассказав моему доброму товарищу все виденное и слышанное мною, сообщил ему о своем намерении.

Совершенно хладнокровно, изредка улыбаясь, выслушал казначей мою горячую филиппику.

– В чужой монастырь со своим уставом не ходят, – сказал он. – Не горячись, Л***, горбатого могила исправит, а ты, как ни хлопочи, ничем не поможешь, только себе наделаешь бездну неприятностей. Ведь на основании слов твоих, – а еще того хуже, если ты, как говоришь, подашь рапорт, – подымут тревогу, нарядят следствие – за этим не постоят, это у нас сплошь и рядом бывает. И что же? И он, и они все вывернутся, а ты останешься в дураках. Одному против всех идти трудно, да и не сам ли полковник внушал тебе о благоразумной экономии? Скажи, поймут ли тебя после этого?

– Но нельзя же позволить воровать? Ведь они бессовестно грабят солдат, разоряют крестьян.

– Тебе это так кажется только: грабить им никто не позволит, и какие выписки эти господа ни составляй, все приведут к одному знаменателю: а если они и подводят громадные итоги, то это так, чтобы позабавиться только: а чем бы дитя ни тешилось, лишь бы ни плакало, – так пусть их потешатся.

– Но кошкам игрушки, а мышкам слезки.

– Допустим, что так, но из чего хлопотать? Мы с тобой их не исправим: не бери сам, а остальные пусть делают, что хотят. Бог им судья.

– Но если все только будут рассуждать так, этого мало, это никогда не кончится; надо искоренять зло, надо действовать.

– Пока полк будет арендою, рота не перестанет быть фольварком. Согласись, нельзя обличать и уничтожать других, когда у самого рыльце в пушку.

– Оттого, что у меня не в пушку оно, что совесть моя чиста, что я совершенно спокойно могу смотреть в глаза каждому, я кричу и буду кричать.

– Хоть горло надорви от крику, никто тебя слушать не будет, прослывешь за беспокойного человека, никого не исправишь, а сам пропадешь.

– За правое дело и погибнуть отрадно.

– Э! Да ты энтузиаст, как я вижу, – сказал казначей.

– Кто бы ни был, – сказал я, обидевшись, – но не вор все-таки!

– Нет, с тобой, душа моя, сегодня говорить нельзя, ты слишком взволнован, успокойся; завтра мы хладнокровно потолкуем.

– Нет, уж завтра поздно будет, я донесу по команде сегодня же.

– Не поздно ли будет? – сказал казначей, вынимая часы. – Уж двенадцатый час ночи.

– Как тебе не совестно говорить подобные пошлости, – сказал я и вместо того, чтобы разразиться справедливым гневом за эту неуместную выходку, разразился смехом.

– Чему ты смеешься? – спросил казначей.

– Тому, что я глуп, а ты забыл, вероятно, что дураков учить, что мертвых лечить; не видишь разве, что я сумасшедший, и толкуешь со мной, как с существом мыслящим.

Казначей вопросительно взглянул на меня, и этот взгляд говорил ясно: «А что, не рехнулся ли он, чего доброго, и в самом деле?»

– Понимаю, душа моя, что вздор горожу; ты прав, меня не поймут, меня забросают каменьями; к тому же я виноват не менее: не тот вор, кто ворует, а кто лестницу подставляет. Не я ли совершенно противозаконно дал возможность Сбруеву еще раз, как он выражается, покормиться от роты? Не я ли сам хлопотал об этом? Положим, это было сделано по неопытности, по глупости, вернее сказать, но кому же от этого легче? Чем я лучше Сбруева в этом случае, позвольте спросить?

– Как можно, Сбруев такой противный, – сказала жена казначея, сидевшая молча и рискнувшая наконец вставить слово в горячий, вовсе для нее неинтересный наш разговор.

Тут только я опомнился, что мы не вдвоем, и смутился.

Милые хозяева заметили это, удачно переменили тему разговора и из мира грустной действительности совершенно незаметно перенеслись в мир в то время для меня идеальный, в мир тихой семейной жизни.

Когда я в совершенно спокойном расположении духа выходил от казначея, он сказал мне:

– Не горячись же вперед, друг мой, а насчет выписки Сбруева будь покоен – мы ее посократим до самой малости.

На другой день Сбруев представил мне все книги и бумаги для окончательной сдачи роты. Я осмотрел предварительно на походе в свободное время ружья, амуницию и все ротное хозяйство; мне оставалось одно: спросить людей, не имеют ли каких претензий, и проверить по книгам артельные и собственные солдатские деньги.

Все оказалось верно и в наличности, люди никаких претензий не изъявили.

Совершенно довольный, что мне не придется иметь новых столкновений с человеком, который мне становился невыносим, я вернулся в избу с намерением покончить все одним разом, подписав рапорт без разговоров. Но не тут-то было.

– Что, все ли исправно, всем ли вы довольны? – спросил Сбруев, когда я вошел.

– Очень вам благодарен, – сказал я, – все в исправности, а главное, люди не имеют никакой претензии.

– Да смеют ли они, мухи! – начал с азартом Сбруев, но, спохватившись, вдруг переменил тон и добавил: – Уж я ли не лелеял их! Ну что ж, – сказал он после некоторого молчания, – значит, теперь бумажки и рапортник подмахнуть можно.

– Извольте, – отвечал я и взял перо, чтоб подписывать, вдруг Сбруев схватил меня за руку.

– Выйдите-ка, господа, – сказал он, обращаясь к двум молодым ротным офицерам, пришедшим обедать с нами, – нам надо секретно поговорить с капитаном.

– Что за секреты могут быть у нас? – сказал я, внутренне испугавшись предстоящей беседы. – Останьтесь, господа, я прошу вас. Вы офицеры этой роты, вам должно быть известно все, до нее касающееся.

– Пожалуй, мне все равно, я и при них говорить буду, я только вас не хотел конфузить, – сказал Сбруев.

– Сделайте одолжение.

– Вы сами изволили сказать, – продолжал он, – что все в совершенной исправности, так-с?

– Да.

– Следовательно, вы избавлены от всяких хлопот и неприятностей, так-с?

– Может быть.

– Что же из этого следует, позвольте спросить?

– Очень простое следствие, что вы командовали исправно.

– Это-с вздор, а следует то, что с вас придачи рублевиков двести пятьдесят не худо было бы.

– Что? Придачи? Какой придачи? Я вас не понимаю.

– Полноте простаком-то прикидываться; а коли в самом деле не понимаете, объяснить нетрудно. Если бы я, положим, например, роту бы вам с грешком сдал, потребовали бы небось от меня негласного.

– Как вы смеете говорить это, не зная человека? – сказал я, вспыхнув, но вспомнив с кем имею дело, и добавил, стараясь придать голосу своему как можно более спокойствия. – Я бы от вас просто-напросто не принял роты в таком случае.

– Как не приняли бы, когда приказано принять?

– Ну, не подписал бы бумаги и рапорта.

– Подписали бы; кто денег не любит? Знаем мы этих честняков, – случись забрать, не поморщившись бы взяли, а вот как отдавать пришлось, так и на попятный; это, батенька, уж вовсе не по-товарищески. Посудите: я вас от всяких неприятностей при приемке избавил, так не бессовестно ли с вашей стороны будет не вознаграждать меня за хлопоты. Хоть полтораста рубликов, а все надо; оно, батенька, вернее будет, коли мы с вами таким образом покончим.

– Да мы уже кончили.

– Нет-с, уж коли на то пошло, так далеко не кончили; извольте вы каждое ружье по нумеру проверить, все неисправности, имеющиеся в них и на них, означенные в описи, доставленной из артиллерийского ведомства, точно ли существуют, и точно ли у всякого рядового свой нумер ружья, своя ли амуниция на людях надета, состоит ли последняя полностью в роте постоянно или только на случай сдачи из другой роты позаимствовали.

– Да вам какое дело? Я подписываю рапорт, я и отвечаю.

– Что рапорт – плевое дело, только для формы; нас ведь не надуешь, я старый воробей, после с меня же потянете, коли какая недодача окажется; а теперь бы решили со всею откровенностью, оно бы и покойнее и для вас и для меня было.

– Я вам говорю со всею откровенностью, что не заплачу ни гроша.

– И ста рублей не дадите?

– Ста полушек не дам, понимаете ли?

– Понимать-то понимаю, да вы какой-то непонятный, все думаете, что я прижимать вас хочу; я не из таких, у вас, может быть, теперь денег в наличности нет, я подождать могу. Покомандуете ротой, отдадите, вот эти господа и свидетелями будут. – Он указал на молодых офицеров.

– А что, и мы пригодились, – заметил один из их.

– Так я за вами сто рубликов считать буду, – сказал Сбруев, не обращая внимания на замечание офицера.

– Можете считать хоть тысячи, этого никто вам запретить не сможет, – сказал я.

– Так вы рапорт подпишете?

– Подпишу.

– И отошлете?

– И отошлю.

– Так мое почтение.

– Куда же вы, разве не с нами обедаете?

– Нет, иду к Творжицкому, он меня звал; нельзя не идти, я к нему в роту перевожусь.

– Не смею удерживать в таком случае.

IV

По сдаче роты Сбруев избавил меня от своего приятного сообщества, и я продолжал поход с двумя молодыми ротными офицерами, прекрасными во всех отношениях, достойными юношами. Но испытания, предназначенные мне свыше (по выражению Сбруева), далеко не кончились. Однажды, после довольно утомительного перехода, расположился я с ротой на привале близ деревни, у которой отдыхало уже несколько рот. Люди составили ружья, сняли амуницию и принялись за свой солдатский завтрак; я подошел к группе офицеров, в грациозных и очень неграциозных позах лежавших на траве.

– А, добро пожаловать, только вас и поджидали! – сказал командир 1-й роты, подавая мне руку.

– Мое почтение, господа, – сказал я, усаживаясь возле них. – Что нового?

– Новости неотрадные, – заметил командир 8-й роты, маленький сухощавый штабс-капитан. – Какого вы мнения насчет вчерашней выходки нашего почтенного полкового командира?

– Какой выходки? Я ничего не знаю.

– Как, разве вы не получали предписания от квартермистра? – недоверчиво спросил тот же штабс-капитан.

– Да разве квартермистр имеет право писать предписание? – заметил я.

– Не о том речь, – сказал командир 2-й роты. – Израсходовали ли вы ваш одиннадцатидневный сухарный провиант? Взяли ли вы его из полкового вагенбурга?^[56]

– Нет, не брал, не имел в нем необходимости; у меня и четырехдневный еще на людях; когда надо будет, тогда возьму.

– Ну, уж тогда поздно будет, – заметило несколько голосов. – Его уж и теперь там нет. – И вслед за этим, непонятным для меня, почти общим возгласом последовал взрыв хохота.

– Как же нет, кто же смел взять его оттуда? – недоверчиво и обидясь неуместным смехом, спросил я.

– Вчерашний день во время перехода, – начал командир 1-й роты, едва удерживаясь от смеха, – полковому вагенбургу пришлось подыматься на высокую песчаную гору; вы, проходя, вероятно, ее заметили, – сказал он, обращаясь ко мне. – На этой-то анафемской горе лошади полкового обоза пристали и, как ни бились, ни с места. Зыскин, – знаете, что фурштатской-то командой заведует, уже не то что лошадей, самих возниц бить принимался – ничто не берет; вдруг, откуда ни возьмись, полковник. Лучшее, видит, его достояние, хлеб насущный, стоит и ни с места. «Что такое?» – завопил он. «Да вот, – говорят, – так и так, гора высока, песку много, лошади пристали». – «Что, лошади?! – завопил он пуще прежнего, да как выскочит из коляски, а у самого пена у рта, и прямо к Зыскину. – Чтоб сейчас шли, не то уничтожу, в землю зарою, кулаками, – говорит, – будешь всю жизнь слезы утирать». Перепугался бедный Зыскин; да и согласитесь, пренеприятное положение, никто бы, я думаю, не желал быть на его месте; он и говорит: «Помилуйте, полковник, лошади не виноваты, песок, да и провиантские фуры, полные ротными сухарями, тащили, тащили, да и сил просто не хватает». – «Как сухарями?! – задыхаясь от гнева, закричал полковник. – А отчего они его до сих пор не израсходовали? Ведь уж скоро две недели будет, как мы в походе! Под суд всех без изъятия, под суд! А пока, – добавил он Зыскину, успокоившись немного, – извольте распречь лошадей, повытаскивайте из фур сухари, размочите их в этом озере, – при этом он указал рукой на то болото, что, помните, если заметили, влево от горы было, – и вытравите все эти сухари на корм лошадям. Я им, – говорит, – покажу себя!» Не знаю, кому – нам или лошадям хотел он показать себя, но что хотел показать, это верно.

– Полководец вдали показался! – перебил пылкую речь оратора запыхавшийся фельдфебель.

Как бы по магическому знаку волшебного жезла все вскочили со своих мест, оправились и выбежали на дорогу. Вдали виднелся экипаж. Все смолкло и обратилось в слух и зрение. Когда же экипаж поравнялся с нами и дружное: «Здравия желаем, ваше высокоблагородие!» – огласило окрестный воздух, полковник в сопровождении квартермистра вышел из коляски.

– Ложись, люди! – закричал он. – Мое почтение, господа, опустите руки, – добавил он, обращаясь к офицерам. – Очень рад, что вижу здесь многих ротных командиров. Что вы скажете, господа, насчет того, что вчерашний день заметил? Как же это вы, несмотря на все подтверждения и приказания, не выбрали до сих пор провиант из фур? Да что я, извозчик, что ли, с позволения сказать, вам достался!

– Помилуйте, полковник, – возразил командир 1-й роты, – не на своих же плечах таскать нам его?

– Это уж не мое дело; он у вас должен быть израсходован; вспомните, сколько дней мы в походе.

– Да мы все время шли на продовольствии жителей, – осмелился произнести я, – и не нуждались в провианте.

– До этого мне тоже дела нет; и разве вам не известно, капитан, что жители довольствуют только приварком, а хлеб люди должны иметь свой?

– А если жители добровольно и хлеб предлагают, – заметил командир 8-й роты, – не выбрасывать же нам свой?

– Знаем мы это «добровольно», – наступя на горло; впрочем, мне все равно; вчерашний день я вытравил лошадям более половины провианта вашего, и если не вынесете сегодня, то вытравлю и остальное, понимаете?

– Помилуйте, полковник, – снова возразил командир 1-й роты. – А если нам понадобится хлеб, где мы его возьмем?

– Это опять не мое дело, извольте исполнить приказание, а если действуете самовластно, то и действуйте, как знаете, – я не могу. Посудите сами: послезавтра мы вступим в пункт хлебопечения, и, будь у вас провиант цел (на что вы и рассчитывали), вам и заботушки мало, вы бы чистоганчиком за него получили, да и правы, а я – тащи да тащи. Так вот и ошиблись. Дайте моим лошадям хоть денек вздохнуть; не затем же, в самом деле, правительство их содержит, чтобы таскать вашу экономию.

– Не нашу, а солдатскую, – сказал я с сильным ударением на последнем слове.

Все недоверчиво взглянули на меня.

Полковник улыбнулся и вместо ответа обратился к квартермистру:

– Пойдемте, Тухолмин, пора. Мое почтение, господа.

– Сию минуту, полковник, – сказал квартермистр, – вот только надо слова два сказать капитану. – Он подошел ко мне, отвел меня в сторону и вкрадчивым голосом, почти на ухо, произнес с расстановкой: – Хитры вы, батюшка, что твой агнец на заклании: мы ведь вашу ротную-то фуру видели, – оттуда и вытаскивать нечего было, там ветер ходит; ловко, должно быть, вы устроили Сбруева; видно, нашла коса на камень.

– Как ветер? Что такое? Говорите яснее.

– Полно Лазаря-то строить, я ведь тертый калач, нас не проведете. Да и хорошо, если вы этого маклака устроили да поприжали, ему так и надо.

– Ну, пойдемте, пойдемте! – закричал полковник из экипажа. – После договорите.

Квартермистр подбежал к коляске, сел, и они уехали.

– Ай да гусь, – сказал командир 8-й роты, – он же и прав.

– Жаль, что Творжицкого нет, – заметил командир 1-й роты. – Воображаю, как он беснуется.

Все захохотали.

«Что за чертовщина, – думал я, припоминая слова и тон квартермистра, – один твердит: вытравил лошадям, другой о каком-то ветре толкует!» Чтоб разъяснить скорей недоразумение, я подозвал ротного каптенармуса:

– Федулов, где у нас находится одиннадцатидневный сухарный провиант?

– Не могу знать, ваше благородие, – простодушно отвечал каптенармус.

– Как не можешь знать, кто же знает? Его нет в полковом обозе.

– Никак нет, ваше благородие.

– Отчего же его нет там?

– Не могим знать, поручик не заготовили, так и вашему благородию сдали.

– Отчего же ты не сказал мне этого, когда я принимал роту?

– Поручик не приказали докладывать вашему благородию, они изволили объяснить, что за эту недодачу достойно ублаготворили деньгами ваше благородие.

Вся внутренность перевернулась во мне от подобного неожиданного ответа.

– Пошел вон, дурак! – закричал я, вспыхнув. – И не смей никогда не только говорить, но и думать об этом.

– Слушаю, ваше благородие, – совершенно хладнокровно отвечал каптенармус и, ударив рукой по тому месту, где должна находиться сума, сделал совершенно правильный поворот налево кругом.

Я велел ударить подъем, собрал роту и, полный тревожных мыслей, пошел далее. Но, вероятно, в Книге Судеб день этот был отмечен для меня днем испытаний.

Сделав переход более двадцати пяти верст, усталый, измученный, едва в шестом часу дотащился я до ночлега. Допивая последний стакан чаю и с любовью посматривая на приготовленную постель, я готов был примириться с обстоятельствами и с жизнью, начинавшею надоедать мне, как вдруг дверь с шумом растворилась и в избу влетел растрепанный жид.

– Ай-зи бида, васе благородзие! – завопил он отчаянным голосом. – Васи насих, наси васих…

– Что тебе надо? – закричал я.

– Ай-зи, гевалт! – крикнул он и выбежал.

– Панкратий, узнай, что там такое, – сказал я, обращаясь к денщику.

Но в эту минуту вбежал в избу не менее растрепанный, чем жид, дежурный унтер-офицер и объявил, что в деревне неприятности, солдаты бьют жителей за то, что жители не хотели дать им соломы.

Одевшись на скорою руку, выскочил я на улицу. Дело было жаркое, солдаты остервенились, жители валялись там и сям, совершенно избитые. Я велел ударить сбор, и этого было довольно; в одно мгновение побоище стихло, и только жалостные вопли побиенных долетали до моего слуха. Собрав роту, начал я производить следствие. Оказалось, что дело завязалось таким образом: в одной из изб, где помещался капральный унтер-офицер, на постели хозяина лежала перина, а на перине – владелец ее. Унтер-офицер, видя перед глазами частые примеры присвоения чужой собственности, не считал нисколько делом противозаконным сбросить дремавшего уже хозяина на пол, а самому уместиться на постели. Хозяин поднял крик, солдаты, бывшие в избе, начали доказывать ему, что неприлично унтер-офицеру валяться на полу, когда он, Израиль, лежит на постели, и что тот проспит только ночь и уйдет, тогда как он будет валяться на ней всю жизнь, пока не окочурится. Но столь резонные доводы, сопровождаемые, вероятно, какими-нибудь сильными убеждениями, мало подействовали на несчастного, и он завопил «караул». На звук родного голоса прибежали соседи, завязалась баталия; весть о перине мигом разнеслась по всем избам, люди повскакивали со своих мест и, недовольные соломой, стали отнимать у хозяев перины, тюфяки и подушки; началась поголовная потасовка, и, не поспей я вовремя, не знаю, к какому плачевному результату привела бы она. Сказав роте несколько поучительных фраз, взыскав с виновных, я распустил роту и собрал мир. Лениво и неохотно собирался мир по моему зову, и единогласно потребовал мировой пятьдесят целковых, в противном случае грозил не выдать квитанции и жаловаться высшему начальству.

Очень довольный тем, что деньгами мог купить себе спокойствие, я без всяких разговоров вынул из бумажника требуемую сумму и быстрым исполнением общего желания до того поразил мир, что некоторые бросились целовать мои руки, некоторые взглянули на меня глазами, в которых ясно можно было прочесть: «Отчего мы, олухи, больше с него не попросили, он бы и больше дал». Но они горько ошибались: при всем моем желании больше я дать не мог – я отдал все, что у меня было в наличности, на что рассчитывал прожить еще более месяца, то есть до получения жалованья.