Текст книги "Быт русской армии XVIII - начала XX века"

Автор книги: Сергей Карпущенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 33 страниц)

Рассуждая на сходке об указанных предметах своего хозяйства, рота имеет право избрать из своей среды некоторых лиц ротной хозяйственной администрации, а именно пятерых артельщиков: одного ротного и четырех отдельных и так называемого ротного хозяина. Обязанности этих лиц следующие, по крайней мере в войсках 1-й армии. Ротный хозяин заведует единственно продовольствием роты. Получая на то от ротного командира деньги, он обязан при содействии отдельных артельщиков закупать продукты и выдавать их кашевару, отчасти наблюдать и за приготовлением самой пищи. Он же выдает приварочные деньги на руки тем нижним чинам, которые продовольствуются по какому-либо случаю отдельно от роты: женатым, отделяемым на непродолжительное время от роты без прикомандирования на довольствие к какой-либо другой части, например при посылках из роты по делам службы в полковой или батальонный штаб и проч.

По своей обязанности хозяин имеет много дела во время продовольствия роты из котла, при расположении же по широким квартирам на хозяйском приварке обязанность его ограничивается ведением расчетов с теми нижними чинами, которые, как замечено выше, получают приварочные деньги на руки. Ротный артельщик есть приемщик, хранитель и расходник денег, выдаваемых ротным командиром на разные другие, кроме продовольствия, надобности ротного хозяйства: на его обязанности лежит снабжение всем необходимым ротной канцелярии, содержание лошади, ковка ее, ремонтирование сбруи и прочее. Часто он заведует и ротным образом^[44], похоронами нижних чинов. Он должен также в точности знать состояние сумм собственной артели в роте. В некоторых ротах, однако ж, ротных хозяев не бывает, и тогда на ротного артельщика возлагается обязанность и хозяина роты. За это он освобождается от других обязанностей, передаваемых одному из отделенных артельщиков. Последние, долженствующие следить за состоянием собственной артели в отделениях и давать в том отчет своим товарищам, с тем вместе служат (по назначению роты) помощниками ротного хозяина и артельщика, разделяя с ним ответственность в правильности его действий.

Все эти лица суть непременные члены ротных сходок, на приговоры которых они, естественно, имеют влияние как специалисты по всем отделам ротного хозяйства. Через них же по преимуществу объявляется роте состояние различных ротных сумм. Выбирая вышепоименованные лица, рота отвечает за них в случае растраты ими денег собственной артелью каждого солдата. Впрочем, случаи, чтоб они не оправдали выбора, редки, и весьма часто случается, что ротные артельщики и хозяева остаются в этом звании по нескольку лет^[45] и ставят себе в особенную честь, если рота довольна их действиями.

Такова хозяйственная администрация рот в нашей армии. Она представляет замечательную разницу с такою же в других регулярных армиях и даже в нашей гвардии. Главнейшее различие заключается в некоторых хозяйственных распоряжениях, делаемых по приговору. Это учреждение, занесенное в армию от нашего народа, вполне прекрасно и должно было бы представлять существенные гарантии благосостояния солдата, если б, как довольно справедливо замечает автор «Военного хозяйства», на сходки не были допускаемы фельдфебель и каптенармус – лица, с одной стороны, стесняющие свободу суждений своим влиянием на нижних чинов, а с другой стороны, не долженствовавшие бы участвовать в сходках потому, что они назначаются ротными командирами, а не избираются ротами по приговорам.

Упомянув о том, что сходки рот с их приговорами составляют отличие русской армии от других, мы сказали также, что их нет и в гвардии нашей. Если такую разницу в отношении иностранных войск мы объясняем отчасти самыми особенностями русского народа, то несуществование в русской гвардии того, что есть в армии нашей, имеет свои причины. Вот как объяснено это на странице 516 «Военного хозяйства»: «В гвардии подобных сходок не существует, и приговоры их заменяются решением полкового и ротного командиров на том основании, что средства, предоставляемые гвардейским войскам, до такой степени обеспечивают все нужды солдата, что у нижних чинов не может явиться сомнения в незаконных действиях ротных хозяев, тогда как в армии, при недостаточности этих средств, необходимо привесть каждого солдата к убеждению, что, по крайней мере, эти ограниченные средства употребляются полностью по своему назначению».

Подводя общий итог всего изложенного нами относительно продовольствия солдата, его артели-экономии и, наконец, ротной хозяйственной администрации с ее сходкой и приговором, мы придем к некоторым общим выводам о всех этих предметах.

Один из важнейших вопросов военной администрации – обеспечение солдата продовольствием – у нас для некоторых частей решен вполне удовлетворительно. Не говоря уже о хлебе, отпуск которого в русских войсках всегда имел размеры не только вполне достаточные, но даже с избытком, производство с 1857 года приварочных денег в значительной части русских войск совершенно достаточно для доставления солдату весьма хорошей и питательной пищи. Такой результат достигнут в особенности теми войсками, которые, находясь постоянно в одних и тех же местах квартирования, имеют хозяйственные заведения, как, например, огороды, дозволяющие много удешевлять стоимость продовольствия солдата. Расположение же армейских войск по широким квартирам с довольствием от жителей, хотя чрезвычайно разнокачественным по различию благосостояния их в разных местностях России, позволяет составить из отпускаемых казною приварочных денег большие в войсках сбережения, обеспечивающие на довольно продолжительное время средства их продовольствия при переходе на неблагоприятные условия квартирования, а также из тех же сбережений делать расходы на другие предметы солдатского хозяйства. Но как продовольствие от жителей для армейских войск, часто меняющих места квартирования, не везде возможно, то одни и те же части нередко находятся в совершенно противоположных условиях относительно своих артельных средств: переходя от хозяйского приварка на свой, они растрачивают быстро богатые свои сбережения и входят часто в долги, заставляющие прибегать к вычетам в артель-экономию из солдатского жалованья, а иногда ведущие, как сказано выше, и к уменьшению собственной артели солдат.

До сих пор мы рассматривали солдатскую артель как средство к вернейшему обеспечению в войсках продовольствия, а также к содержанию и приобретению некоторых предметов, косвенно к продовольствию не относящихся. Если мы обратимся к исследованию этого второго предназначения артели солдат, то внимание наше преимущественно остановится на перевозке в случае похода собственных солдатских вещей. Но какие это собственные солдатские вещи, когда солдату все обмундирование отпускается от казны?

Стоя долго на одном месте, имея возможность заработать копейку, солдат уже не довольствуется так называемыми годовыми вещами, от казны ему отпускаемыми: он старается приобресть лишнюю пару белья, лишнюю пару сапог, что невозможно уже при походе вложить в свой ранец. Вот первоначальный и естественный способ составления нижними чинами собственных вещей. Кроме того, у нас во всей армии есть так называемые вторые и третьи мундиры, которые также относят к собственным солдатским вещам. Это последнее обстоятельство заставляет нас обратиться к рассмотрению обмундирования русского солдата.

Выше мы видели, что в прежнее время почти половина отпускаемого нижним чинам жалованья шла на заведение различных предметов обмундирования. Со второй половины прошлого столетия такой порядок отменен, и солдат стал, как и ныне, получать мундирную одежду, не платя за то ничего из своего денежного жалованья, которое, таким образом, все должно идти на собственные нужды его.

Срок службы мундирной одежды несколько раз изменялся, как менялась и сама ее форма. В настоящее время солдату из главных предметов одежды отпускаются: мундирная пара на два года и шинель на три. По большому удобству носки последней она составляет для нижних чинов самую важную часть обмундирования. В большей части России один мундир, без шинели, может быть употребляем только небольшое время года: 4–5 летних месяцев, в остальную часть года солдату приходится по необходимости быть постоянно в шинели. А в походе даже и летом нижние чины предпочитают шинель мундиру, потому что она по более свободному покрою менее стесняет их движения, притом, будучи немногим тяжелее мундира, она доставляет им еще и выгоду большего предохранения от влияния перемен погоды.

По этим причинам шинель выслуживает, говоря вообще, свой срок с большим трудом, тогда как мундир, употребляемый реже, может проноситься более назначенных для него двух лет. Через это в продолжение некоторого времени нижним чинам предоставляется возможность при постоянном приготовлении им в определенный срок новых мундиров иметь не один уже только экземпляр этой одежды. Не говоря о том, до какой степени удобоисполнимо уравнение сроков мундирной одежды увеличением их для мундира и уменьшением для шинели, посмотрим, какие последствия происходят от накопления у солдат мундиров в нескольких экземплярах^[46].

Излишек мундиров прежде всего доставляет возможность щеголять ими на парадах и смотрах. На всякий смотр у нас нижние чины выводятся почти в совершенно новом одеянии, до того однообразном в степени его доброты, что кажется, будто вся часть только что получила мундиры из швальни. Между тем многим из них в то время уже оканчивается срок, и часто через четыре или пять месяцев после смотра солдат получает опять новый мундир. Для достижения такого результата необходимо, разумеется, условие, чтоб не дослужившие сроки мундиры не были выдаваемы на руки солдату для его домашней носки.

И действительно: мундиры эти постоянно хранятся в цейхгаузах, и за сбережением их имеется строгий надзор. В таком стремлении к сбережению мундира для большей представительности на парадах и смотрах имеется полная возможность, когда нижние чины заслужили уже два или три мундира. Если же случится, что в часть поступят несколько нижних чинов из рекрутов или возвращенных из продолжительных отпусков, когда они не имеют собственных мундиров, то приходилось бы им выдавать тотчас новую одежду для всегдашней носки. Но в этом случае произойдет неприятное для глаз разнообразие в смотровом фронте: один солдат будет в совершенно новом платье, другой же явится в поношенном.

Такое неудобство устраняется тем, что нижние чины при поступлении на службу, не имея вторых мундиров для сохранения новых, сами стараются приобресть для домашнего обихода старые. Если по какому-либо случаю есть в роте выслужившие срок мундиры, например от умерших, то прибывающие снабжаются ими. Часто же, при неимении такого запаса, они приобретают их на собственный счет. Так как наружный вид солдата часто служит определением его исправности, то каждый из вновь поступающих на службу, желая приобресть между товарищами лестное название «исправного», торопится обзавестись вторым мундиром. При неимении денег и при отдаленном получении жалованья, отпросившись на работу, он всегда сумеет приобресть средства, чтоб сразу поставить себя в желаемое положение «исправного». Распорядившись же раз таким образом, солдат затем получает уже полную возможность благодаря условиям носки мундира заслужить третий, а иногда даже и четвертый мундир. Поэтому во всей нашей армии имеются непременно почти у всех нижних чинов три мундирные пары.

Происходящие от того выгоды нами уже указаны. Но тот же предмет имеет и стороны невыгодные. Умалчивая о других, обратимся к главнейшим.

Для ношения в походе вещей у русского солдата есть одно средство – ранец, в который укладываются только самые необходимые предметы. Пока войска стоят на месте, излишние противу положенных законом вещей их не обременяют, но при назначении похода, хотя и недальнего, не желая бросать приобретенных запасов белья и сапог и обязанные иметь излишние мундиры, они должны сами позаботиться о мерах перевозки их за собой: казною на подобные расходы отпуска денег не полагается.

Поэтому солдату необходимо в этом случае прибегать к пособию артели. Мы уже видели, что существующими правилами об экономической сумме на этот предмет расход допускается в определенных размерах. Вначале он был ограничен: каждой роте полагалось перевозить 50 пудов собственных вещей, потом количество веса увеличено до 75 пудов. Но это ограничение не вполне согласно с действительной потребностью. Взявши домашний счет расхода в роте на перевозку или спросивши любого артельщика (на которых лежит обязанность приискания подвод для перевозки и все счеты с подрядчиками), мы узнаем, что перевозить вещей приходится каждой роте от двух до четырех раз более определенного. При таких условиях перевозка собственных вещей при постоянно случающихся передвижениях армейских войск составляет для них весьма значительный расход, который естественно увеличивается, если частям часто приходится менять места своего квартирования. Различие в весе перевезенных вещей зависит преимущественно от того, были или не были построены нижними чинами новые мундиры. Различие же в плате за вес кроме расстояния разъясняется временем года и состоянием дороги, по которой перевозка производится.

В недавнее еще время исполнение означенных правил относительно перевозки было требуемо очень строго, и потому каждая рота выводила в расход из своей артели-экономии на перевозку вещей только по числу 75 пудов, пополняя остальные израсходованные на этот предмет деньги из жалованья нижних чинов. Иногда же, имея возможность быть на заработках, роты всю вырученную за то сумму нередко совсем не показывали в приход по книгам экономических сумм, а за отделением половины или третьей части денег на руки работавшим берегли остальную для могущих случиться расходов на перевозку. Составляемая таким образом сумма, не подлежавшая, подобно прочим в роте, контролю начальства, получила для отличия от них особое название, весьма характеристичное: темной. В настоящее время по особым представлениям дозволяется иногда вывести в расход из артели-экономии на перевозку больше предназначенного правилами. Но по бывшим доселе примерам разрешение это не превосходило 150 пудов. А поэтому ротам приходится и теперь часть вещей перевозить за свой счет.

До сих пор мы говорили только о походах мирного времени для перемены мест квартирования войск. В случае же выступления в военный поход вещи эти уже не могут быть возимы за войсками, и тогда приходится оставлять их в складе, отделяя для присмотра за ними некоторое число воинских чинов, тогда как в это-то время солдат и нуждается в лишнем мундире и других излишних вещах своего обмундирования. При продолжительности такого похода оставленные в складах вещи приходят более или менее в негодность, а иногда, как было в прошлую войну^[47], войска по окончании военного похода идут совершенно не в те местности, в которых остались их склады. Тогда приходилось опять принимать меры, чтоб доставить вещи эти, долго и в самое нужное время не приносившие никакой пользы, в новые места квартирования. Таким образом выходит, что богатство нижних чинов излишними вещами не всегда приносит им пользу, а между тем перевозка обходится так дорого, что при слишком частых передвижениях она иногда превосходит стоимость перевозимых вещей.

Итак, мы видим, что перевозка собственных солдатских вещей падает на ту же артель-экономию, из которой производятся расходы по всем предметам, прямо или косвенно до продовольствия войск относящихся. Знаем также, что нижние чины ставятся иногда в необходимость составлять особые суммы артельным путем на ту же перевозку. Но есть еще и другие причины, оправдывающие то же явление.

Большую часть своей службы солдат вместо присвоенного его роду оружия головного убора – каски, папахи, кивера – прикрывает в необходимых случаях свои уши от холода наушниками, большими и малыми. Эти два предмета солдатской одежды, а также набрюшник и рукавицы со времени постановлений по сему предмету императора Александра I должны быть приготовляемы из выслужившей срок мундирной одежды солдата^[48]. В отношении набрюшника, а отчасти наушников и рукавиц правило это исполняется. Что же касается фуражки, то здесь дело принимало другой вид. Построить ее с цельным околышем из цветного сукна положительно нельзя из старых вещей: ни на одной из них нет куска нужной для околыша величины. Кроме того, по обычаю ввелось, что фуражкою как более других заметною частью мундирной одежды солдат щеголяет, поэтому она нигде и никогда из старых вещей не делалась, тем более что при соблюдении такого условия пришлось бы часть ее делать из сукна старого, а другую – из совершенно новых материалов. Это и повело к тому, что вообще постройка фуражек делается нижними чинами из собственности. А так как на подобный расход потребно по средней цене около 50 копеек, то обыкновенно он покрывается из солдатской негласной артели^[49].

Совокупность означенных нами двух расходов, по сознанию самих распорядителей, в прежнее время вела к тому, что при невозможности приобресть необходимые для того средства работами с солдат по собственному их согласию производился особый вычет из их жалованья. А при постоянном обязательном удержании определенной его части в артель-экономию и собственную артель случалось, что солдат вместо положенных ему 90 копеек серебром в треть жалованья получал всего только 5—10 копеек.

Мы коснулись двух важнейших предметов, заставляющих солдат делать расходы из других, кроме общей артели-экономии, источников. Но есть еще и другие, мелкие расходы, падающие на те источники. В числе их следует, между прочим, упомянуть о бане и о расходах на обучение чинов грамоте.

По существующим правилам только находящимся в Царстве Польском войскам отпускаются деньги на наем бань. Другим ж дозволяется на тот же предмет делать расход из артели-экономии, но в весьма ограниченном размере: собственно для команд, при полковом штабе состоящих, определено 10 рублей серебром в месяц; для остальных же нижних чинов подобные издержки из того же источника допускаются только в особых случаях, например при сборах, содержании караулов, по испрашиваемым особо каждый раз разрешениям. Это правило основано на том, что при расположении войск по широким квартирам нижние чины могут пользоваться баней вместе с хозяевами своих квартир, что в большей части России при существовании в деревнях значительного числа подобных заведений совершенно возможно. Но иногда случается и обратное. В западном крае, в особенности же в Литве, почти нет обыкновения между жителей иметь в деревнях свои бани. И здесь солдат, привыкший к бане как к необходимости, устраивает ее себе сам, употребляя деньги из тех же источников, которые указаны выше.

Относительно средств для обучения нижних чинов грамоте заметим, что некоторым из наших войск отпускается на этот предмет по 5 рублей серебром в год на роту от казны. Вначале, при введении обучения нижних чинов грамоте, этих денег, может быть, было достаточно. Но потом, при развитии подобных занятий, отпускаемых денег оказалось мало для приобретения на целую роту необходимых материалов для обучения, в особенности письму.

Наконец, в числе всех подобных негласных расходов рот необходимо упомянуть об одном, не везде и не всегда делаемом: на перевозку провианта. Законом определено, что перевозка провианта на ротные дворы, если магазин отстоит от них менее 35 верст, должна производиться на казенных подъемных лошадях. Но это не всегда удобоисполнимо. Летом, при травяном довольствии лошадей, для подножного корма луга отводятся почти постоянно в одном месте, а между тем полк иногда раскинут на 150 верст. Зимой для большего удобства в приискании фуража лошади часто располагаются также в одном месте. При таких условиях перевозка ими провианта из магазина на ротные дворы, разумеется, чрезвычайно затруднительна. В большей части случаев провиант перевозится на обывательских подводах, которые иногда, вследствие расположения к нижним чинам жителей, даются даром. Чаще же всего за это приходится уплачивать деньги.

Из всего изложенного ясно видно, какое важное значение имеет солдатская артель и как нижние чины у нас при недопущении некоторых расходов из артели-экономии сами устраивают негласную артельную сумму для своих потребностей. Мы не могли разобрать в подробности всего до этого предмета относящегося, потому что разнообразие условий солдатских расходов зависит от весьма многих обстоятельств, не всегда поддающихся обобщению. Но и указанного достаточно для определения, что существующие правила и обычаи относительно ротного хозяйства не вполне удовлетворительны. Впрочем, все это более или менее уже осознано у нас, и не подлежит сомнению, что составленный в настоящее время по распоряжению правительства особый комитет для пересмотра табелей, штатов и других положений, относящихся до довольствия армейских войск, устранит те из указанных неудобств, которые ввелись временем и обычаями, вызванными необходимостью, и для которых теперь настает конец.

П. ЛЕНОВСКОЙ

ОЧЕРК ИЗ БЫТА ВОЙСК В ВОЕННОЕ ВРЕМЯ^[50]

Наблюдательный наш отряд был невелик. Он состоял всего из двух батальонов пехоты, двух эскадронов кавалерии, казачьего полка и нескольких орудий.

Окончилось лето, и наступила осень. Неподвижность наша не изменялась. Мы все ждали наступления неприятеля и уже привыкли верить, что ничего не дождемся. Близость осени обещала нам скорое появление снегов в горах, а потому, очевидно, наши ратные подвиги должны были ограничиться лишь несколькими фальшивыми тревогами, да и те представлялись уже в памяти нашей как дело прошлое, хотя еще и не очень давнее. Пришло повеление главнокомандующего готовиться к зимовью «на позиции», приказано было строить для солдат землянки.

Жизнь в пустыне, как и вообще уединение, делает нас впечатлительнее. Возвращение посланного в город за письмами, появление нового лица, случайно ли проезжего или нарочно присланного офицера с какими-нибудь приказаниями уже составляет событие и собирает с разных сторон кружок любопытных. Неудивительно после этого, что, простояв уже более полугода в горном ущелье, все мы были немало заинтересованы ожиданием в отряде нового, еще не виданного нами войска, о котором понятие могли иметь только из рассказов наших отцов да из картин Отечественной войны 1812 года. Дружина О…го ополчения должна была сменить регулярную пехоту и расположиться на позиции, по соседству с нами. Ожидания были недолги, и вскоре медный крест на шапке ратника поселился возле чалмы на каменных памятниках татарских гробниц.

С жадным любопытством, быть может, и с радостным трепетом в сердце толпились солдаты наши у проезжей дороги, и видно было, с каким умилением смотрели они на родимую бородку, на серый, почти крестьянский кафтан и большие юфтевые сапоги, когда проходили мимо них запыленные ряды ратников после дальнего похода. Вид этих воинов-новобранцев невольно привлекал каждого. Он каждому напоминал что-то близкое: и родную избу, и зиму с снежными сугробами, и православный свой приход с деревянною церковью, и красную, как маков цвет, хозяйку белолику-круглолику, и много-много, от чего уже так давно отстал солдатик наш и что покинул он вдали, пространствовав два года по княжествам Дунайским, по магазинам Бессарабии да по степному раздолью под Евпаторией. Нельзя было не заметить, какое живое чувство говорило в глазах каждого из наших воинов пустыни. «Здорово, земляки! Далек ли путь-дорога? Счастливо ль отбыли поход?» – «Поход-то нелегок да благо к концу. Идем на битву за царя, за веру, за Русь святую!» – то и дело слышались ответы из рядов.

Дружины разделились, и роты разошлись по разным постам и ущельям.

Был близок уже октябрь, и хотя среди дня воздух тепел был, как летом, но по утрам появлялся уже иней на деревянных мостиках дороги да кой-где иногда кристальные блестки на поверхности воды. Поэтому не без удивления смотрел я на белое исподнее платье ратников, а впрочем, полагал, что в ранцах или же на подводах, во всяком случае, у них должно быть и суконное. Не любит наш простолюдин в сукно рядиться спозаранку, и нередко даже в трескучий мороз можно увидать солдата в его любимых китайчатых шароварах полинялого синего или голубого цвета преспокойно отбывающим обыденные домашние работы. Одна рота ратников направилась по горе и наверху, верстах в трех от нашего зимовья, заняла землянки на очень живописном месте, в виду синеющего вдали моря, построенные их предшественниками, пехотными солдатами.

Землянки эти были мне очень хорошо знакомы. Чтобы дать о них понятие, начну я с офицерской землянки, например, хоть ротного командира, после которой о солдатской речь будет очень коротка. Давно известно, что пехотный солдат более всякого другого ловок и изобретателен в доставлении себе и начальнику своему возможного удобства на бивуаке. Лишь только где-нибудь, хоть в самом пустом месте, расположилась пехота на неделю-другую, тотчас появляется жаркая баня русская. И каких выдумок вы тут не увидите! То является она вроде гнезда или норки какого-нибудь зверька подземного, то представляет собою целый курган земляной, то лепится где-нибудь к обрыву горы или крутого берега из камней, дерну и т. д. и всегда заключает в себе не без искусства сложенную печку-каменку, подчас из простого булыжника или плитняка, занимающую всегда около половины далеко не огромного пространства бани. Густой белый пар, вырывающийся из этой наскоро сложенной отрады русского человека всякий раз, когда откроется крошечная дверь, да раскрасневшиеся от жару лица солдат свидетельствуют вам о «благополучии» бивуачного отдыха.

Такие опытные строители, разумеется, не затруднятся устроить около своих землянок и жилье для их капитана со всевозможною роскошью, особенно когда под рукой есть кустарники и лес и когда приказом главнокомандующего разрешено пользоваться ими для построек. Землянка капитана Б. была врыта в землю и огорожена плетнем до половины ее высоты (в рост человека) и состояла из двух отделений: одно при входе, теплый «присенок», в то же время кухня и спальня для денщика капитанского; за ней – другое, около сажени в ширину и сажени полторы в длину – комната самого капитана. Верхняя половина стен состояла из трех-четырех венцов букового леса, только что срубленного с пня, очень порядочно обтесанного с внутренней стороны и со свойственным нашему простолюдину умением исправно прирубленного «в спой», с прокладкою даже мелким горным сеном за неимением мха. Потолок был сложен из того же бука, смазан глиною и покрыт землею на два ската. Маленькое окошко в одно стекло, привезенное артельщиком из Симферополя, достаточно освещало эту комнатку, а нагревалась она тою же самою печкою из глины и булыжника, в которой готовилось кушанье.

К началу осени, когда, впрочем, наступили уже длинные холодные вечера и по ночам появлялись в горах морозы, а по временам мочило и порядочным ливнем, мне случалось заезжать к гостеприимному капитану Б. Тут ознакомился я с его маленькой землянкой на вершине горного перевала, и всякий раз промеж неумолкаемой беседы о новостях с северной стороны Севастополя (южная уже была очищена), о приключениях под Евпаторией или на правом фланге горной позиции нашей, о похождениях разных героев Симферополя, этой столицы госпиталей, подвижных магазинов, провиантских и других складов, мы не могли нахвалиться уютностью и удобством незатейливой, как описано, квартиры капитана, в которой железная складная тульская кровать, складной табурет и столик, сделанный из половинки какого-то ставня, ни разу не дали права вспомнить о недостатке мебели.

Солдатские землянки были построены в ряд, каждая на пятнадцать или двадцать человек; углублены они в землю были несколько более капитанской, поверх земли в них не было бревенчатого сруба, и вместо потолка они просто-напросто покрыты были двускатными крышами из колосьев и хвороста, смазанными сверху глиной и засыпанными землей. Дверь из плетня на хворостинных петлях заменяла в то же время и окно для всей землянки. Вдоль обеих продольных стен устроены были нары из мелкого дровяного леса, а в противоположном от двери конце землянки врезана в откос земли скородельная маленькая печь из глины и камней, которая, разумеется, скорее могла служить бы камином, нежели в самом деле печью.

Быт солдат роты капитана Б. точно так же, как и большей части нашего отряда, вообще был очень недурен, несмотря на стоянку в дурном месте и на все ожидавшиеся сначала неудобства и лишения военного времени.

Скажем, кстати, несколько слов о тогдашних средствах к продовольствию солдат в Крыму. По положению, составленному князем М. Д. Горчаковым для своей крымской армии, строевой солдат получал в день: обыкновенную дачу хлеба, то есть 3 фунта печеного, когда была возможность его печь, или 1 3/4 фунта сухарей; 1/4 фунта крупы (1 1/2 гарнца в месяц); 3/4 фунта мяса: около 6 золотников соли (20 фунтов в год), чарку пенного вина; 1/2 чарки уксуса на неделю и 7 1/2 золотника перцу в месяц. Все это, кроме хлеба и крупы, было отпускаемо в войска деньгами по справочным ценам, совершенно достаточным. Так, например, на 1 пуд говядины отпускалось нам в горном отряде по 2 рубля 60 копеек серебром, и за эту цену, а нередко и гораздо дешевле, получали мы говядину у татар. Осенью, в особенности когда вздорожало сено, они сами приводили к нам своих маленьких быков на продажу; брали за них обыкновенно около 15 рублей за штуку, и так как мяса получалось от 7 до 8 пудов, то 1 пуд, следовательно, обходился около 2 рублей серебром. Остающиеся затем 50–60 копеек серебром с пуда можно было обращать то на прикупку крупы для крутой каши к обеду, то на покупку капусты или чрезвычайно крепкого крымского хрену, этих могучих противников цинготной и других болезней между солдатами.

Стоит упомянуть, какой хороший способ указали сами солдаты сохранять запас сырой говядины на два-три дня в жаркое время, то есть в июне и в июле месяцах, когда всякая живность в один день уже начинает портиться. Говядину опускали на 1/2 часа в соленую воду и потом развешивали ее кусками в нарочно выкопанных ямах, которые сверху закрывали поленьями и землей. Способ этот оказался вполне удовлетворителен.

Мы говорили о покупке живого скота на убой. От него в артелях остаются шкуры, материал если не совершенно бесполезный, то и не приносящий большой выгоды для артели, потому что, если собрать их за целый месяц и послать в город для продажи, то в то время можно было выручить для артели не более одного рубля серебром со штуки. Однако добрые люди навели нас на мысль, которую при благоприятных обстоятельствах места и времени удалось исполнить. Надо прежде сказать, что на стоянках в каменистых горах у солдат неимоверно страдает обувь, и двух пар (в кавалерии) получаемых ими сапог едва хватает в таком случае на половину срока. Мне предложили занимать солдат по очереди выделкою сыромяти из воловьих стяг. Охотники нашлись, и сыромятную кожу, по тогдашней цене в Симферополе по 12 рублей серебром за пуд, можно было продать около 4 или 5 рублей серебром штуку, так что от 13 кож, набиравшихся в месяц от эскадрона, можно было надеяться выручить около 40 рублей серебром в месяц на подметки, новые сапоги, кому по крайности нужно, и даже на рубашку в крайне необходимом случае.